«Сочинения Томаса Пейна. Том III. 1791–1804»

Как близка человеческая хитрость к глупости! Животные, которым природа дала способность, которую мы называем хитростью, всегда знают, когда ее использовать, и используют ее мудро; но когда человек опускается до хитрости, он совершает ошибки и выдает себя.

Письмо мистера Огдена призвано оправдать мистера Берра от обвинения в интригах с целью получения президентства; и письмо, которое он (Огден) пишет с этой целью, является прямым доказательством против его партии в Конгрессе, что они интриговали с Берром, чтобы сделать его президентом, и использовали его (Огдена) для этой цели. Чтобы спасти Аарона, он предает Моисея, а затем становится доносчиком на «Золотого тельца».

Для мира не так уж важно знать, прислушался ли мистер Берр к интригующему предложению, но для избирателей очень важно знать, сделали ли его представители в Конгрессе такое предложение. Ухо не может совершить преступление, а язык может; и поэтому правильная политика — оставить мистера Берра, как просто слушателя, и направить все обвинение против федеральной фракции в Конгрессе как активного первоначального виновника, или, если священники хотят для этого библейского обоснования, как змея, который соблазнил Еву.

1 В президентской кампании 1800 года, когда голоса в коллегии выборщиков разделились поровну между Берром и Джефферсоном, выборы были переданы в Палату представителей. Джефферсон был избран в 36-м туре голосования, но он так и не простил Берра, и между этими двумя старыми друзьями Пейну пришлось писать это письмо в некотором замешательстве. Последний абзац этого письма показывает желание Пейна примирить Берра и Джефферсона. Аарон Берр — одна из традиционно оклеветанных фигур американской истории. — Редактор.

Сюжет интриги заключался в том, чтобы сделать мистера Берра президентом при частном условии его согласия и вступления в условия с ними, то есть с инициаторами. Если бы тогда выборы состоялись, страна, ничего не зная об этой частной и незаконной сделке, предположила бы — ибо кто мог предположить иначе? — что у нее есть президент в соответствии с формами, принципами и намерениями конституции. Ничего подобного. Каждая форма, принцип и намерение конституции были бы нарушены; и вместо президента у нее был бы немой, своего рода идол, связанный по рукам и языку, марионетка и раб партии, помещенный на сцену Соединенных Штатов и разыгрывающий фарс президента.

В конституционном смысле не так уж важно знать, какими могли быть предложенные условия, потому что любые условия, кроме тех, которые конституция предписывает президенту, являются преступными. Также я не вижу, как мистер Берр или любой другой человек, поставленный в такие же условия, мог бы принести присягу, предписанную конституцией президенту, которая гласит: «Я торжественно клянусь (или подтверждаю), что буду добросовестно исполнять обязанности президента Соединенных Штатов и буду в меру своих способностей сохранять, защищать и оберегать Конституцию Соединенных Штатов».

Как, спрашиваю я, мог такой человек принести такую присягу, зная в то же время, что он вступил в президентство на условиях, неизвестных в Конституции, частных, и которые лишили бы его свободы и власти действовать как президент Соединенных Штатов в соответствии со своей конституционной присягой?

Мистер Берр, не согласившись на условия, избежал опасности, которой они его подвергли, и клятвопреступления, которое последовало бы за этим, а также наказания, прилагаемого к нему. Если бы он принял президентство на условиях, неизвестных в конституции, и частных, и если бы сделка впоследствии стала известна (что, скорее всего, произошло бы, ибо мошенничество — вещь, которую трудно скрыть), это вызвало бы в стране сенсацию, слишком бурную, чтобы ее можно было успокоить, и слишком справедливую, чтобы ей можно было сопротивляться; и в любом случае выборы должны были быть признаны недействительными.

Но что мы должны думать о тех членах Конгресса, которые, принеся присягу того же конституционного значения, что и присяга президента, нарушают эту присягу, пытаясь получить президента на частных условиях. Если это не подстрекательство против конституции и страны, то трудно определить, что может быть подстрекательством у представителя.

Не говорите, что это изложение дела — результат личной или партийной обиды. Нет. Это результат искренней обеспокоенности тем, что такая коррупция, образцом которой является этот случай, могла за несколько лет просочиться в страну, у которой была самая прекрасная возможность, которую Провидение когда-либо давало в пределах познания истории, стать прославленным примером для мира.

Какими были или должны были быть условия, вероятно, мы никогда не узнаем; или, что более вероятно, будут названы вымышленные, если таковые вообще будут. Но по поведению партии с того времени мы можем сделать вывод, что никакие налоги не были бы отменены, что крики о войне продолжались бы, новые расходы были бы понесены, а налоги и должности в результате увеличились бы; и, среди пунктов частного характера, что лидеры этой подстрекательской торговли должны были договориться с фиктивным президентом о прибыльных должностях для самих себя.

Но если эти заговорщики против Конституции понимали свое дело, а они замышляли достаточно долго, чтобы стать его мастерами, один пункт охватил бы все, а именно: «Что президент (таким образом созданный) должен во всех случаях без исключения управляться частной хунтой, назначенной ими самими». Они могли бы тогда через посредство фиктивного президента отклонять все законопроекты, которым их партия в Конгрессе не могла успешно противостоять, и свести представительство к нулю.

Страну обманули, а настоящих виновников немного; и поскольку для мира, гармонии и чести Союза необходимо отделить обманщика от обманутого, предателя от преданного, чтобы люди, которые когда-то были друзьями, причем в худшие времена, снова стали друзьями, необходимо, в качестве начала, чтобы это темное дело было доведено до полного расследования. Письмо Огдена — прямое доказательство факта подкупа с целью получения условного президента. Он знает двух или трех членов Конгресса, которые уполномочили его, а они знают, кто уполномочил их.

Томас Пейн.

Федеральный город, отель Ловетта, 29 января 1803 г.

ПИСЬМО VI.(1)

1 «Аврора» (Филадельфия). — Редактор.

Религия и война — вот клич федералистов; мораль и мир — голос республиканцев. Союз морали и мира гармоничен; но союз религии и войны — это парадокс, и его решение — лицемерие.

Лидеры федералистов не имеют суждения; их планы лишены последовательности частей; а отсутствие последовательности — естественное следствие отсутствия принципов.

Они демонстрируют миру любопытное зрелище оппозиции без причины и поведения без системы. Если бы они, как врачи, прописывали лекарства так же, как практикуют политику, они отравили бы своих пациентов разрушительными составами.

Нет двух вещей, более противоположных друг другу, чем война и религия; и все же в двойной игре, которую ведут эти лидеры, одна неизбежно является темой их политики, а другая — текстом их проповедей. Будничный оратор Марса и воскресный проповедник федеральной благодати играют, как игроки, друг другу на руку, и это они называют религией.

Хотя лицемерие может подделать любую добродетель и стать спутником любого порока, требуется большая ловкость мастерства, чтобы придать ему силу обмана. Нарисованное солнце может блестеть, но оно не может греть. Чтобы лицемерие успешно олицетворяло добродетель, оно должно знать и чувствовать, что такое добродетель, а поскольку оно не может долго это делать, оно не может долго обманывать. Когда оратор, пенящийся от жажды войны, выдыхает в другом предложении «жалобное благочестие слов», он с таким же успехом мог бы написать «лицемерие» у себя на лбу.

Недавняя попытка федеральных лидеров в Конгрессе (ибо они действовали без ведома своих избирателей) ввергнуть страну в войну заслуживает не только упрека, но и негодования. Это было безумие, задуманное в невежестве и совершенное в злобе. Голова и сердце были партнерами в этом преступлении.

Пренебрежение пунктуальностью в исполнении договора становится причиной войны у варварских держав и поводом для протеста и объяснений у цивилизованных держав. Магометане Варварии ведут переговоры с помощью меча — они сначала захватывают, а потом требуют объяснений; и федеральные лидеры трудились над тем, чтобы «оварварить» Соединенные Штаты, приняв практику варварских государств, и это они называют честью. Пусть их честь и их лицемерие вместе оплакивают себя, ибо оба они побеждены. Их нынешняя администрация слишком моральна для лицемеров и слишком экономна для государственных расточителей.

Человек, хоть немного знакомый с дипломатическими делами, должен знать, что пренебрежение пунктуальностью не является одной из законных причин войны, если только это пренебрежение не подтверждается отказом от исполнения; и даже тогда это зависит от обстоятельств, связанных с ним. Мир находился бы в постоянных ссорах и войнах, а торговля была бы уничтожена, если бы алжирская политика была законом наций. И если бы Америка, вместо того чтобы стать примером для старого мира хорошего и морального правления и гражданских манер, или, если им так больше нравится, джентльменского поведения по отношению к другим нациям, приняла бы характер грубияна, того, кто «сначала бьет, а потом говорит», и тем самым подала бы пример разрушения того немногого, что цивилизация выиграла у варварства, ее независимость, вместо того чтобы быть честью и благословением, стала бы проклятием для мира и для нее самой.

Поведение варварских держав, хотя и несправедливое в принципе, соответствует их предрассудкам, положению и обстоятельствам. Крестовые походы церкви с целью их истребления закрепили в их умах нестираемую веру в то, что каждая христианская держава — их смертельный враг. Их религиозные предрассудки, следовательно, подсказывают политику, в которой их защищают их положение и обстоятельства. Как народ, они не являются ни торговыми, ни сельскохозяйственными, они не импортируют и не экспортируют, не имеют собственности, плавающей на морях, ни кораблей и грузов в портах иностранных государств. Поэтому никакое возмездие не может быть применено к ним, и они грешат, будучи в безопасности от наказания.

Но это не так с Соединенными Штатами. Если она грешит как варварская держава, она должна отвечать за это как цивилизованная. Ее торговля постоянно проходит по морям, подвергаясь захвату, а ее корабли и грузы в иностранных портах — задержанию и репрессалиям. Акт войны, совершенный ею на Миссисипи, вызвал бы войну против торговли атлантических штатов, и последние должны были бы проклинать политику, которая спровоцировала первую. Поэтому во всех отношениях, в которых рассматриваются характер и интересы Соединенных Штатов, ей было бы не к лицу подавать пример, противоречащий политике и обычаям цивилизованных держав и практикуемый только варварскими державами, — пример удара до того, как она потребует объяснений.

Но может ли какой-либо человек, называющий себя законодателем и предполагаемый своими избирателями знающим что-то о своем долге, быть настолько невежественным, чтобы вообразить, что захват Нового Орлеана завершит дело или даже будет способствовать ему? Напротив, это сделало бы его хуже. Договорное право на склад в Новом Орлеане и право на судоходство по Миссисипи в Мексиканский залив — вещи далекие. Новый Орлеан находится более чем в ста милях вглубь страны от устья реки и, как место для склада, не имеет никакой ценности, если устье реки закрыто, что могли бы сделать Франция или Испания, и что наше владение Новым Орлеаном не могло бы ни предотвратить, ни устранить. Новый Орлеан в нашем владении, в результате акта враждебности, стал бы блокированным портом и, следовательно, не имел бы никакой ценности для западных людей как место для склада. Поскольку, следовательно, возникло прерывание торговли западных штатов, и до тех пор, пока дело не могло быть доведено до справедливого объяснения, было меньше вреда в том, чтобы порт был закрыт, а река открыта, чем в том, чтобы река была закрыта, а порт в нашем владении.

То, что Новый Орлеан можно было взять, не требовало ни широты политики для планирования, ни духа предприимчивости для осуществления. Это было похоже на то, чтобы подойти сзади к человеку и сбить его с ног: и трусливая хитрость такой атаки запятнала бы славу Соединенных Штатов. Там, где нет опасности, трусы смелы, и капитаны Бобадилы встречаются в Сенате так же, как и на сцене. Даже Гувернер на таком марше осмелился бы показать ногу.(1)

1 Поскольку Гувернер Моррис был теперь лидером воинствующей фракции в Конгрессе, Пейн не смог устоять перед искушением намекнуть на хорошо известный инцидент (описанный в его «Дневнике и письмах», т. I, стр. 14). Когда толпа в Париже окружила его прекрасную карету с криками «Аристократ!», Моррис показал свою деревянную ногу, заявив, что потерял ее в деле американской свободы. Моррис никогда не был ни в каком бою, его нога была потеряна в результате обычного несчастного случая во время езды в Филадельфии. Хотя намек Пейна может показаться дурным тоном, даже с этой отсылкой, это была сама вежливость по сравнению с жестокими оскорблениями, которые Моррис (не довольствуясь заключением Пейна в тюрьму в Париже) и его сторонники обрушивали на автора по его возвращении в Америку; а также на Монро, которого Джефферсон вернул во Францию для переговоров о покупке Луизианы. — Редактор.

Жители западной страны, для которых Миссисипи служит внутренним морем для их торговли, должны, как предполагается, понимать обстоятельства этой торговли лучше, чем человек, который является чужаком для нее; и поскольку они не выказали одобрения воинственным мерам федеральных сенаторов, это становится косвенным доказательством того, что они их не одобряют. Это новое огорчение для этих воинственных политиков; ибо дело в том, что, обнаружив, что они теряют почву и увядают в атлантических штатах, они ухватились за дело Нового Орлеана в тщетной надежде укорениться и укрепиться в западных штатах; и они сделали это, не осознавая, что это был один из тех плохо продуманных лицемерных приемов в политике, что, удался он или провалился, результат был бы тем же. Если бы их предложение [предложение Росса и Морриса] удалось, это поставило бы под угрозу торговлю атлантических штатов и разрушило бы их репутацию там; а с другой стороны, попытка сделать инструмент из западных людей была настолько плохо скрыта, что уничтожила всякое доверие к ним.

Но лицемерие — это порок сангвинического темперамента. Оно льстит и обещает себе все; и ему еще предстоит узнать, что в отношении моральной и политической репутации менее опасно оскорбить, чем обмануть.

Мерам администрации, поддержанным твердостью и честностью большинства в Конгрессе, Соединенные Штаты обязаны, насколько это касается человеческих средств, сохранением мира и национальной чести. Доверие, которое западные люди возлагали на правительство и своих представителей, вознаграждено успехом. Они восстановлены в своих правах с наименьшей возможной потерей времени; и их гармония с жителями Нового Орлеана, столь необходимая для процветания Соединенных Штатов, которая была бы нарушена, а на ее месте посеяны семена раздора, если бы враждебность была предпочтена примирению, остается нетронутой. Размышляли ли федеральные служители церкви над этими делами? И отложив, как им следует сделать, свои предвыборные и мстительные молитвы и проповеди, воздали ли они благодарность за то, что мир сохранен, а торговля — без пятен крови?

В приятном созерцании этого положения вещей ум, по сравнению, переносит себя назад к тем дням шума и экстравагантности, которые отмечали карьеру прежней администрации, и решает, по непроизвольному импульсу своих собственных чувств, что тогда что-то должно было быть не так. Почему Америка, созданная для счастья и удаленная по положению и обстоятельствам от бед и потрясений европейского мира, оказалась ввергнутой в его водоворот и зараженной его преступлениями? Ответ прост. Те, кто тогда стоял во главе дел, были отступниками от принципов революции. Поднятые на высоту, на которую они не имели права рассчитывать и которой не могли управлять, они стали как перья в воздухе, раздуваемые каждым порывом страсти или самомнения.

Кандидат нашел бы некоторое оправдание их поведению, если бы отсутствие суждения было их единственным дефектом. Но ошибка и преступление, хотя часто похожи в своих чертах, далеки в своих характерах и в своем происхождении. Одно имеет свой источник в слабости головы, другое — в черствости сердца, и коалиция того и другого описывает прежнюю администрацию.(1)

1 Администрация Джона Адамса. — Редактор.

Если бы от поведения этой администрации не возникло никаких вредных последствий, это могло бы сойти за ошибку или слабоумие и было бы позволено умереть и быть забытым. Могила добра к невинному правонарушению. Но даже невинность, когда она является причиной ущерба, должна подвергнуться расследованию.

Страна во время прежней администрации находилась в постоянном волнении и тревоге; и чтобы никакое расследование не могло быть проведено по поводу ее поведения, она укрепилась внутри магического круга террора и назвала это ЗАКОНОМ О ПОДСТРЕКАТЕЛЬСТВЕ.(1) Жестокая и таинственная в своих мерах и высокомерная в своих манерах, она делала вид, что презирает информацию, и оскорбляла принципы, которые подняли ее из безвестности. Джон Адамс и Тимоти Пикеринг были людьми, которых только случайности времени сделали видимыми на политическом горизонте. Возвышение вскружило им головы, и общественное негодование повергло их на землю. Но расследование поведения и мер этой администрации тем не менее необходимо.

Страна была подвергнута большим расходам. Займы, налоги и постоянные армии стали постоянным порядком дня. Ополчение, сказал секретарь Пикеринг, не заслуживает доверия, и должно быть набрано пятьдесят тысяч человек. Для чего? Никакой причины, оправдывающей такие меры, до сих пор не появилось. Никакого открытия такой причины до сих пор не было сделано. Притворный закон о подстрекательстве закрыл источники расследования, а поспешное бегство Джона Адамса завершило сцену. Но дело не должно засыпать здесь.

Не для того, чтобы удовлетворить негодование или поощрять его в других, я приступаю к этой теме. Не в силах человека обвинить меня в духе преследования. Но некоторые объяснения должны быть получены. Мотивы и объекты, касающиеся чрезвычайных и дорогостоящих мер прежней администрации, должны быть известны. Закон о подстрекательстве, этот щит момента, предотвратил это тогда, и справедливость требует этого сейчас. Если общественность была обманута, правильно, чтобы они знали это; ибо там, где должно действовать суждение или должен быть сделан выбор, знание прежде всего необходимо. Примирение партий, если оно не вырастает из объяснения, носит характер сговора или безразличия.

1 Принят 14 июля 1798 года, действовал до 3 марта 1801 года. Этот акт, описанный ближе к концу этого письма, и один, принятый 25 июня, дающий президенту деспотические полномочия над иностранцами в Соединенных Штатах, составили знаменитые «Законы об иностранцах и подстрекательстве». Гамильтон выступал против них и справедливо видел в них самоубийство федеральной партии. — Редактор.

Где-то была вина; и лучше зафиксировать ее там, где она принадлежит, и отделить обманщика от обманутого, чем чтобы подозрение, бич общества, бродило на свободе и отравляло общественный ум. Военные меры, которые предлагались и проводились во время прежней администрации, не могли иметь своей целью защиту страны от вторжения. Это случай, который решает сам себя; ибо самоочевидно, что пока война бушевала в Европе, ни Франция, ни Англия не могли выделить человека, чтобы отправить в Америку. Объект, следовательно, должен быть чем-то дома, и этим чем-то было свержение представительной системы правления, ибо это не могло быть ничем иным. Но заговорщики запутались и стали врагами друг другу. Адамс ненавидел и ревновал Гамильтона, а Гамильтон ненавидел и презирал и Адамса, и Вашингтона.(1) Угрюмый Тимоти стоял в стороне, как он это делал в деле при Лексингтоне, а часть, которая выпала общественности, заключалась в оплате расходов.(2)

1 Ожесточенный памфлет Гамильтона против Адамса появился в 1800 году, но его старая ссора с Вашингтоном (1781) по-видимому зажила. Тем не менее, несмотря на милости, расточаемые Вашингтоном на Гамильтона, нет уверенности, что последний когда-либо изменил свое неблагоприятное мнение о первом, как выражено в письме к генералу Скайлеру, 18 февраля 1781 года (Лодж, «Работы Гамильтона», том VIII, стр. 35). — Редактор. 2 Неудача полковника Пикеринга в 1775 году вывести свои войска из Салема вовремя, чтобы перехватить британское отступление из Лексингтона, была приписана его нерешительности в патриотическом деле. — Редактор.

Но должен ли народ, который еще несколько лет назад сражался в битвах мира, ибо у свободы не было дома, кроме как здесь, должен ли такой народ стоять спокойно в стороне и видеть, как эта свобода подрывается отступничеством и свергается интригами? Пусть гробницы павших напомнят им об этом, и предвидение того, кем должны стать их дети, возродит и закрепит в их сердцах любовь к свободе.

Если прежняя администрация может оправдать свое поведение, дайте ей возможность. Манера, в которой Джон Адамс исчез из правительства, делает расследование тем более необходимым. Он дал некоторый отчет о себе, хромой и запутанный, как он был, определенным «восточным мудрецам», которые пришли отдать ему дань уважения в его день рождения. Но если он считал необходимым сделать это, не должен ли он был представить отчет общественности? У них было право ожидать этого от него. В этом отчете тет-а-тет он говорит: «Некоторые меры были результатом властной необходимости, вопреки моей склонности». Какие меры имеет в виду мистер Адамс и что за властная необходимость, на которую он намекает? «Другие (говорит он) были мерами законодательного органа, которые, хотя и были одобрены при принятии, никогда ранее не предлагались и не рекомендовались мной». Какие меры, можно спросить, были теми, ибо общественность имеет право знать поведение своих представителей? «Некоторые (говорит он), оставленные на мое усмотрение, никогда не были исполнены, потому что никакой необходимости в них, по моему суждению, никогда не возникало».

К чему сводится это темное оправдание, смешанное с обвинением, как не к усилению и подтверждению подозрения, что что-то было не так? Только администрация обладала иностранной официальной информацией, и только на основе этой информации, сообщенной им публично или частно, или Конгрессу, Конгресс мог действовать; и не в силах мистера Адамса показать, исходя из состояния воюющих держав, что какая-либо властная необходимость требовала воинственных и дорогостоящих мер его администрации.

Какова могла быть переписка между администрацией и Руфусом Кингом в Лондоне, или Куинси Адамсом в Голландии, или Берлине, мало известно. Публичные газеты сказали нам, что первый стал чашником от лондонских страховщиков для капитана Тракстона,(1) за что, как посланник от нейтральной нации, он должен был быть порицаем. Это, однако, черта, которая отмечает политику посланника и намекает на характер переписки.

1 Томас Тракстон (1755-1822), за то, что захватил французский фрегат «L'Insurgente» у острова Хенс в 1799 году, был награжден в кофейне Ллойда серебряной посудой стоимостью 600 гиней. Руфус Кинг (1755-1827), назначенный посланником в Англию в 1796 году, продолжал работать при Адамсе и два года при администрации Джефферсона. — Редактор.

Я знаю, что мнение нескольких членов обеих палат Конгресса заключается в том, что расследование в отношении поведения прежней администрации должно быть проведено. Взбудораженное состояние, в которое была ввергнута страна, будет лучше всего урегулировано полным и честным изложением поведения этой администрации, а также причин и объекта этого поведения. Быть обманутым или оставаться обманутым не может быть в интересах ни одного человека, который ищет общественного блага; и только обманщик, или тот, кто заинтересован в обмане, может желать исключить расследование.

Подозрение против прежней администрации заключается в том, что она замышляла свергнуть представительную систему правления и что она распространяла тревоги о вторжениях, которые не имели основания, как предлог для создания и установления военной силы как средства достижения этого объекта.

Закон, называемый законом о подстрекательстве, постановил, что если какое-либо лицо напишет или опубликует, или заставит написать или опубликовать, любой пасквиль [не определяя, что такое пасквиль] против правительства Соединенных Штатов, или любой палаты конгресса, или против президента, оно должно быть наказано штрафом, не превышающим двух тысяч долларов, и тюремным заключением, не превышающим двух лет.

Но это гораздо большее преступление для президента замышлять против конституции и свобод народа, чем для индивида замышлять против президента; и, следовательно, Джон Адамс подотчетен общественности за свое поведение, как индивиды при его администрации были подотчетны закону о подстрекательстве.

Объект, однако, расследования в этом случае — не наказать, а удовлетворить; и показать, на примере, будущим администрациям, что злоупотребление властью и доверием, как бы оно ни было замаскировано внешним видом или сделано правдоподобным предлогом, должно быть когда-нибудь объяснено.

Томас Пейн.

БОРДЕНТАУН, НА ДЕЛАВЭРЕ,

Нью-Джерси, 12 марта 1803 г. том III—27

ПИСЬМО VII.

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА. Это письмо было напечатано в «Тру Американ», Трентон, Нью-Джерси, вскоре после возвращения Пейна в его старый дом в Бордентауне. Здесь оно напечатано с оригинальной рукописи, за которую я обязан мистеру У. Ф. Хавемейеру из Нью-Йорка. Хотя редактор решил представить «Морской договор» Пейна в том виде, в котором он его окончательно оформил, статьи были напечатаны на французском языке в 1800 году и С. Х. Смитом, Вашингтон, в конце того же года. С ним связана интересная история. Джон Холл в своем дневнике («Трентон, 20 апреля 1787 г.») рассказывает, что Пейн рассказал ему о докторе Франклине, которого он (Пейн) только что посетил в Филадельфии, и о договоре, который он, доктор, заключил с покойным королем Пруссии, добавив статью о том, что, если когда-нибудь разразится война, торговля должна быть свободной. Доктор сказал, что показал его Верженну, который сказал, что это соответствует его идее и является таким, какой он заключил бы даже с Англией. В своем обращении к народу Франции, 1797 г. (см. стр. 366), Пейн заканчивает предложением по этому вопросу, и год спустя (30 сентября 1798 г.), когда события были в критическом состоянии, он отправил девять статей своего предложенного «Морского пакта» Талейрану, недавно назначенному министром иностранных дел. Письма, которые прошли, взяты здесь из оригиналов (Государственные архивы, Париж, Соединенные Штаты, том 48).

"Rue Theatre française, No. 4, 9 Vendemaire, 6 year.

«Гражданин министр: Я обещал вам некоторые наблюдения о состоянии дел между Францией и Америкой. Я делю дело на две части. Во-первых, в отношении некоторого метода, который эффективно положит конец всем прерываниям американской торговли. Во-вторых, в отношении расчетов за захваты, которые были совершены в отношении этой торговли.

Что касается первого случая (прерывание американской торговли Францией), то он имеет основание в британском договоре, и именно продолжение этого договора делает средство трудным. Кроме того, американская администрация совершила столько ошибок в деле заключения договоров, что вероятно, она снова совершит ошибку, заключая другой с Францией. Есть, однако, один метод, оставшийся, и есть только один, который я вижу, который будет эффективным. Это конвенция о неимпорте; что Америка соглашается не импортировать из любой нации в Европе, которая будет прерывать ее торговлю на морях, любые товары, изделия или товары вообще, и что все ее порты будут закрыты против нации, которая дает оскорбление. Это выведет Америку из ее трудностей в отношении ее договора с Англией.

Но будет гораздо лучше, если эта конвенция о неимпорте была бы общей конвенцией наций, действующих как целое. Это дало бы лучшую защиту нейтральной торговле, чем могла бы дать вооруженный нейтралитет. Я предпочел бы быть нейтральной нацией под защитой такой конвенции, которая ничего не стоит, чтобы ее сделать, чем быть под защитой флота, равного флоту Великобритании. Франция должна быть покровителем такой конвенции и подписать ее. Это было бы дарованием как ее согласия, так и ее защиты правам нейтральных наций. Если Англия откажется подписать ее, она тем не менее будет обязана уважать ее или потерять всю свою торговлю.

Я прилагаю вам план, который я составил около четырех месяцев назад, когда было ожидание, что мистер Мэдисон приедет во Францию. Он лежал у меня с тех пор.

Вторую часть, о расчетах за захваты, я сделаю предметом будущей переписки. Привет и уважение».

Ответ Талейрана («Иностранные отношения, 15 вандемьера 6 года», 6 октября 1797 г.): «Имею честь вернуть вам, гражданин, с самыми искренними благодарностями, ваше письмо генералу Вашингтону, которое вы имели любезность показать мне.

Я получил письмо, которое вы взяли на себя труд написать мне 9-го числа этого месяца. Мне не нужно заверять вас в признательности, с которой я получу дальнейшие указания, которые вы обещаете, о средствах прекращения долговечным образом разногласий, которые должны вызывать ваш интерес как патриота и как республиканца. Воодушевленные таким принципом, ваши идеи не могут не пролить ценный свет на дискуссию, которую вы открываете и которая должна иметь своей целью воссоединение двух республик, в отчуждении которых торжествуют враги свободы».

План Пейна произвел хорошее впечатление во Франции — он пишет Джефферсону 6 октября 1800 года, что консул Лебрен на приеме, данном американским посланникам, предложил тост: «За союз Америки с державами Севера, чтобы заставить уважать свободу морей».

Злобный ум, как желтушный глаз, видит все через ложную среду собственного создания. Свет небес кажется окрашенным в желтый цвет для болезненного зрения одного, а самые прекрасные действия имеют форму преступлений в отравленном воображении другого.

В течение семи месяцев, как до, так и после моего возвращения в Америку в октябре прошлого года, отступнические газеты, называющие себя «федеральными», были заполнены абзацами и эссе относительно письма от мистера Джефферсона ко мне в Париж; и хотя никто из них не знал содержания письма, ни повода для его написания, злоба научила их предполагать это, а лживый язык несправедливости оказал им свою помощь.

Чтобы общественность больше не была обманута федеральным отступничеством, я теперь опубликую письмо и повод для его написания.

Договор, заключенный в Англии Джоном Джеем и ратифицированный администрацией Вашингтона, настолько позорно сдал право и свободу американского флага, что вся торговля Соединенных Штатов в океане стала подвержена захвату и пострадала в результате этого. Продолжительность договора была ограничена двумя годами после войны; и, следовательно, Америка не могла в течение этого периода освободиться от цепей, которые договор наложил на нее. Поскольку это так, единственное облегчение, которое могло прийти, должно было возникнуть из чего-то, происходящего в Европе, что в своих последствиях распространилось бы на Америку. Долгое время было моим мнением, что торговля содержит в себе средства своей собственной защиты; но поскольку время для выдвижения любой новой системы не всегда случается, необходимо следить за ее приближением и ухватиться за нее, прежде чем она пройдет.

Как только покойный император России Павел отказался от своей коалиции с Англией и стал нейтральной державой, этот кризис времени, а также обстоятельств, тогда приближался; и я использовал его, организовав план защиты торговли нейтральных наций во время войны, который мог бы, в своем действии и последствиях, облегчить торговлю Америки. План, с сопровождающими его частями, состоял из около сорока страниц. Гражданин Бонвиль, с которым я жил в Париже, перевел его на французский; мистер Скипвит, американский консул, Джоэл Барлоу и я сам напечатали перевод и распространили его в качестве подарка иностранным посланникам всех нейтральных наций, тогда проживавших в Париже. Это было летом 1800 года.

Он назывался «Морской пакт» (по-французски Pacte Maritime). План, помимо сопровождавших его документов, состоял из следующей преамбулы и статей.

МОРСКОЙ ПАКТ.

Представляющий собой невооруженную ассоциацию наций для защиты прав и торговли наций, которые будут сохранять нейтралитет во время войны.

Поскольку притеснения и ущерб, которым подвергались и продолжают подвергаться права и торговля нейтральных наций во время морской войны, делают необходимым установление международного права с целью положить конец таким притеснениям и ущербу, а также гарантировать нейтральным нациям осуществление их законных прав,

Мы, нижеподписавшиеся державы, настоящим объединяемся в ассоциацию и устанавливаем следующее в качестве международного морского права.

СТАТЬЯ ПЕРВАЯ. Определение прав нейтральных наций.

Права наций, осуществляемые ими в отношениях друг с другом в мирное время, являются и по праву должны оставаться правами нейтральных наций во все времена; потому что,

Во-первых, эти права, не будучи ими оставлены, остаются при них.

Во-вторых, потому что эти права не могут быть утрачены или аннулированы вследствие начала войны между двумя или более другими нациями.

Война нации против нации, являясь исключительно актом тех наций, которые ведут войну, а не актом нейтральных наций, не может, ни сама по себе, ни по своим последствиям, уничтожить или умалить права наций, остающихся в состоянии мира.

СТАТЬЯ ВТОРАЯ.

Корабли и суда наций, которые сохраняют нейтралитет и находятся в мире со всем миром во время войны между другими нациями, имеют право свободно плавать по морям, как они плавали до начала этой войны, и следовать в порт или порты любой из воюющих держав с согласия этой державы, не подвергаясь захвату, досмотру, посещению или каким-либо иным препятствиям со стороны нации или наций, с которыми эта нация находится в состоянии войны.

СТАТЬЯ ТРЕТЬЯ.

Для сохранения вышеупомянутых прав мы, нижеподписавшиеся державы, давая друг другу слово чести, заявляем,

Что если какая-либо воюющая держава захватит, подвергнет досмотру, посетит или каким-либо образом создаст препятствия любому кораблю или судну, принадлежащему гражданам или подданным любой из держав, входящих в эту ассоциацию, то каждая и все вышеупомянутые нижеподписавшиеся державы прекратят ввоз и не допустят ввоза в порты или владения любой из указанных нижеподписавшихся держав на любом корабле или судне каких-либо товаров, изделий или грузов, произведенных, изготовленных или вывезенных из владений державы, совершившей правонарушение против настоящей Ассоциации, учрежденной и провозглашенной настоящим документом.

СТАТЬЯ ЧЕТВЕРТАЯ.

Что все порты, принадлежащие любой из держав, входящих в эту Ассоциацию, должны быть закрыты для флага страны-правонарушителя.

СТАТЬЯ ПЯТАЯ.

Что никакие денежные переводы или платежи в виде денег, товаров или переводных векселей не должны производиться гражданами или подданными любой из держав, входящих в эту Ассоциацию, гражданам или подданным страны-правонарушителя в течение одного года или до тех пор, пока не будет произведено возмещение. Возмещение должно составлять —— кратную сумму от понесенного ущерба.

СТАТЬЯ ШЕСТАЯ.

Если какой-либо корабль или судно, принадлежащее гражданам или подданным любой из держав, входящих в эту Ассоциацию, будет захвачено, подвергнуто досмотру, посещено или задержано любой воюющей нацией, или будет насильственно предотвращено от входа в порт назначения, или будет захвачено, подвергнуто досмотру, посещено или задержано при выходе из такого порта, или будет насильственно предотвращено от следования к новому месту назначения, или будет оскорблено или посещено любым агентом с борта любого судна любой воюющей державы, правительство или исполнительная власть нации, которой принадлежит такой захваченный, подвергнутый досмотру, посещенный или задержанный корабль или судно, должны, при наличии доказательств факта, сделать публичное заявление об этом и направить его копию правительству или исполнительной власти каждой из держав, входящих в эту Ассоциацию, которые должны опубликовать его на всей территории своих владений вместе с декларацией о том, что по истечении —— дней после публикации штрафные статьи этой Ассоциации будут приведены в исполнение против страны-правонарушителя.

СТАТЬЯ СЕДЬМАЯ.

Если возмещение не будет произведено в течение одного года, указанное заявление должно быть возобновлено еще на один год, и так далее.

СТАТЬЯ ВОСЬМАЯ.

Ассоциация выбирает для себя флаг, который должен подниматься на топе мачты совместно с национальным флагом каждой нации, входящей в эту Ассоциацию.

Флаг Ассоциации должен состоять из тех же цветов, что и радуга, и располагаться в том же порядке, в каком они появляются в этом явлении.

СТАТЬЯ ДЕВЯТАЯ.

И поскольку может случиться, что одна или несколько наций, входящих в эту Ассоциацию, могут в момент ее формирования находиться в состоянии войны или оказаться в нем в будущем, в таком случае корабли и суда такой нации должны нести флаг Ассоциации, обернутый вокруг мачты, чтобы обозначить, что нация, к которой они принадлежат, является членом Ассоциации и уважает ее законы.

Примечание: Это различие в способе несения флага сделано исключительно для того, чтобы нейтральные суда, имеющие флаг на топе мачты, могли быть узнаны с первого взгляда.

СТАТЬЯ ДЕСЯТАЯ.

И поскольку противоречит моральным принципам нейтралитета и мира, чтобы какая-либо нейтральная нация поставляла воюющим державам или любой из них средства для ведения войны друг против друга, мы, державы, входящие в эту Ассоциацию, заявляем, что каждая из нас запретит в своих владениях экспорт или транспортировку военных припасов, включая порох, пушки и пушечные ядра, огнестрельное оружие всех видов, а также все виды железного и стального оружия, используемого на войне. Исключая при этом все виды утвари и инструментов, используемых в гражданской или домашней жизни, и любую другую статью, которая не может быть использована на войне в своем непосредственном состоянии.

Объявив таким образом моральные мотивы предыдущей статьи, мы объявляем также ее гражданское и политическое намерение, а именно:

Что поскольку воюющие нации не имеют права посещать или досматривать любой корабль или судно, принадлежащее нации, находящейся в состоянии мира и под защитой ее законов и правительства, и поскольку любой такой визит или досмотр является оскорблением нации, которой принадлежит такой корабль или судно, и ее правительства, мы, державы, входящие в эту Ассоциацию, берем на себя право запрета, которое принадлежит нам по праву и может быть законно осуществлено только нами, и не позволим иностранным нациям, находящимся в состоянии войны, узурпировать право законодательствовать посредством прокламаций для любого из граждан или подданных держав, входящих в эту Ассоциацию.

Поэтому, чтобы устранить всякий предлог для досмотра или визита, который, будучи оскорбительным, может стать новой причиной войны, мы будем издавать законы и публиковать их посредством прокламаций, каждый в своем владении, чтобы запретить поставку или перевозку воюющим державам или любой из них военных припасов или вышеупомянутых статей, прилагая к этому штраф, который будет взиматься или налагаться на любых лиц в пределах наших различных владений, нарушающих это положение. И мы приглашаем всех лиц, как из воюющих наций, так и из наших собственных или любых других, сообщать о любых известных им нарушениях указанного закона, чтобы виновные могли быть привлечены к ответственности.

Этим поведением мы возвращаем слову «контрабанда» (contra и ban) его истинное и первоначальное значение, которое означает «против закона, указа или прокламации»; и никто, кроме правительства нации, не может иметь или осуществлять право издавать законы, указы или прокламации для поведения своих граждан или подданных.

Теперь мы, нижеподписавшиеся державы, объявляем вышеупомянутые статьи законом наций на все времена или до тех пор, пока Конгресс наций не соберется для формирования какого-либо более эффективного закона.

И мы рекомендуем, чтобы немедленно после начала войны между любыми двумя или более нациями все нейтральные нации, независимо от того, являются ли они членами этой Ассоциации или нет, назначали депутатов для встречи в Конгрессе в каком-либо центральном месте для рассмотрения любых нарушений прав нейтральных наций.

Подписано и т. д.

Для обеспечения действия вышеупомянутого плана невооруженной Ассоциации был добавлен следующий параграф:

Для порядка ведения дел может быть признано целесообразным, чтобы Ассоциация наций имела президента на срок в несколько лет, и чтобы президентство переходило по ротации к каждой из сторон, составляющих Ассоциацию.

В этом случае, и ради регулярности, первым президентом должна быть исполнительная власть наиболее северной нации, входящей в Ассоциацию, а его заместитель или министр в Конгрессе должен быть президентом Конгресса, а следующий по северному положению — вице-президентом, который должен сменить президента, и так далее. Линией, определяющей географическое положение каждого, должна быть широта столицы каждой нации.

Если этот метод будет принят, будет целесообразно, чтобы первый президент был назначен номинально, чтобы обеспечить ротацию для остальных. В этом случае к вышесказанному можно было бы добавить следующую статью, а именно: Конституция Ассоциации назначает императора Павла первым президентом Ассоциации наций для защиты нейтральной торговли и обеспечения свободы морей.

Вышеупомянутый план, как я уже упоминал, был представлен министрам всех нейтральных наций, находившихся тогда в Париже, летом 1800 года. Шесть экземпляров были переданы российскому генералу Спренгпортену; а один русский джентльмен, направлявшийся в Петербург, взял два экземпляра специально для того, чтобы передать их в руки Павла. Я отправил оригинальную рукопись, написанную моей собственной рукой, г-ну Джефферсону, а также написал ему четыре письма, датированные 1, 4, 6, 16 октября 1800 года, в которых рассказал ему о том, что тогда происходило в Европе в отношении нейтральной торговли.

Дело было в том, что для того, чтобы принудить английское правительство признать права нейтральной торговли и то, что свободные корабли означают свободные товары, император Павел в сентябре, последовавшем за публикацией плана, закрыл все порты России для Англии. Швеция и Дания сделали то же самое со своими портами, а Дания закрыла Гамбург. Пруссия закрыла Эльбу и Везер. Порты Испании, Португалии и Неаполя были закрыты, и, в целом, все порты Италии, кроме Венеции, которую удерживал император Германии; и если бы не безвременная смерть Павла, международное право, основанное на авторитете наций, для установления прав нейтральной торговли и свободы морей было бы провозглашено, и правительство Англии должно было бы согласиться с этим законом, иначе нация потеряла бы свою торговлю; а последствием для Америки было бы то, что такой закон в значительной степени, если не полностью, освободил бы ее от ущерба, нанесенного Договором Джея.

Обо всех этих делах я информировал г-на Джефферсона. Это было до того, как он стал президентом, и письмо, которое он написал мне после того, как стал президентом, было ответом на те, что я написал ему, и на рукописную копию плана, которую я отправил сюда. Вот это письмо:

Вашингтон, 18 марта 1801 г. Дорогой сэр:

Ваши письма от 1, 4, 6, 16 октября были получены вовремя, и бумаги, которые они содержали, были, согласно вашему разрешению, опубликованы в газетах и в брошюре под вашим собственным именем. Эти бумаги содержат именно наши принципы, и я надеюсь, что они будут повсеместно признаны здесь. Решившись, насколько это возможно, избегать растраты энергии нашего народа на войну и разрушение, мы будем избегать вовлечения в дела держав Европы, даже в поддержку принципов, которых мы намерены придерживаться. У них так много других интересов, отличных от наших, что мы должны избегать запутывания в них. Мы верим, что можем обеспечить эти принципы в отношении себя мирными средствами, теперь, когда наши общественные советы, вероятно, будут отделены от иностранных взглядов. Возвращение наших граждан из безумия, в которое они были вовлечены отчасти из-за плохого поведения Франции, отчасти из-за применявшихся к ним уловок, почти угасло, и, я верю, станет таковым совсем. Но эти детали, слишком мелкие и длинные для письма, будут лучше развиты г-ном Доусоном, подателем сего, членом последнего Конгресса, к которому я вас отсылаю за ними. Он отправляется на военном шлюпе «Мэриленд», который подождет несколько дней в Гавре, чтобы получить его письма, которые будут написаны по прибытии в Париж. Вы выразили желание получить проезд в эту страну на государственном судне. Г-ну Доусону даны распоряжения капитану «Мэриленда» принять и разместить вас на обратном пути, если вы сможете быть готовы к отъезду при столь коротком предупреждении. Роберт Р. Ливингстон назначен полномочным министром в Республику Франция, но не покинет страну, пока мы не получим ратификацию Конвенции через г-на Доусона. Я надеюсь, что вы обнаружите, что мы в целом вернулись к чувствам, достойным прежних времен. В них будет вашей славой то, что вы неуклонно трудились и с таким же эффектом, как любой живущий человек. Моя искренняя молитва о том, чтобы вы долго жили, продолжая свои полезные труды и пожиная награду в благодарности наций. Примите заверения в моем высоком уважении и привязанности.

Томас Джефферсон.

Это, граждане Соединенных Штатов, то самое письмо, о котором лидеры и инструменты федеральной фракции, не зная его содержания или повода для его написания, растратили столько злобной лжи. Это письмо, которое благодаря своей мудрой экономии и мирным принципам, а также воздержанию от упреков, будет прочитано каждым хорошим человеком и каждым хорошим гражданином с удовольствием; и фракция, уязвленная его появлением, будет вынуждена сожалеть, что заставила его опубликовать. Минимальное искупление, которое они могут предложить сейчас, — это сделать письмо таким же публичным, как они сделали свою собственную низость, и научиться больше не лгать.

Ту же несправедливость, которую они проявили к г-ну Джефферсону, они проявили и ко мне. Я занимался в Европе, и за свой собственный счет, формированием и продвижением плана, который в своем действии принес бы пользу торговле Америки; а фракция здесь выдумала и распространила в газетах, которые они используют, сообщение о том, что я дал французам план сжигания всех городов на побережье от Саванны до Балтимора. Если бы я привлек их за это к суду (а я не обещаю, что не сделаю этого, ибо свобода печати — это не свобода лгать), нет ни одного федерального судьи, даже из числа назначенных в полночь, который, в силу природы дела, не был бы обязан осудить их. Фракция, однако, не может жаловаться, что их в чем-то ограничивали. Они имели полную свободу лгать без опровержений; они воспользовались, не встречая сопротивления, всеми искусствами, которые могло придумать лицемерие; и результат был таким, каким во всех подобных случаях он всегда будет и должен быть — их собственная гибель.

Характеры прошлой и нынешней администраций теперь достаточно обозначены, и сторонники каждой поддерживают это различие. Предыдущая администрация прославилась бесчинствами, щегольским парадом, ложными тревогами, постоянным увеличением налогов и непрекращающимся призывом к войне; и поскольку у каждого порока есть противостоящая ему добродетель, нынешняя администрация движется по прямо противоположной линии. Вопрос, следовательно, на выборах — это не столько вопрос о личностях, сколько о принципах. Те, кто за мир, умеренные налоги и мягкое правительство, будут голосовать за администрацию, которая ведет себя согласно этим принципам, в чьих бы руках эта администрация ни находилась.

В Соединенных Штатах, и особенно в центральных штатах, есть несколько религиозных сект, чей главный моральный принцип — МИР. Поэтому невозможно, чтобы такие люди, в соответствии с велениями этого принципа, могли голосовать за администрацию, которая требует войны. Когда моральные принципы, а не личности, являются кандидатами на власть, голосовать — значит исполнить моральный долг, а не голосовать — значит пренебречь долгом.

То, что люди, охотящиеся за местами, должностями и контрактами, должны быть сторонниками войны, налогов и расточительства, не вызывает удивления; но то, что столь большая часть людей, которым не на что было рассчитывать, кроме своего трудолюбия, и у которых не было иных общественных перспектив, кроме уплаты налогов и несения бремени, должны быть сторонниками тех же мер, — это бездумность, которую нелегко объяснить. Но разум восстанавливает свою империю, и туман заблуждения рассеивается.

Томас Пейн.

БОРДЕНТАУН, НА ДЕЛАВЭРЕ,

Нью-Джерси, 21 апреля 1803 г.(1)

1 С пометкой: «Отправлено ген. Блумфилдом через г-на Уилсона для г-на Дуэйна». И, более поздней рукой: «Письмо Пейна 6. Найдено среди бумаг Бартрама, присланных полковником Карром». — Редактор.

XXXIV. ФРАНЦУЗСКИМ ЖИТЕЛЯМ ЛУИЗИАНЫ.(1)

1 В письме Альберту Галлатину, министру финансов (14 октября 1804 г.), Джон Рэндольф из Роанока предложил «напечатать — тысяч экземпляров ответа Тома Пейна на их протест и передать их с таким же количеством тысяч солдат, которые могут говорить на языке, совершенно понятном народу Луизианы, каким бы ни был язык их правительства». О покупке Луизианы было объявлено Сенату президентом Джефферсоном 17 октября 1803 г. — Редактор.

Публикация, имеющая вид меморандума и протеста, который должен быть представлен Конгрессу на предстоящей сессии, появилась в нескольких газетах. Поэтому она открыта для изучения, и я предлагаю вам свои замечания по ней. Заголовок и вводный параграф следующие:

«Конгрессу Соединенных Штатов, собравшемуся в Сенате и Палате представителей: Мы, нижеподписавшиеся плантаторы, купцы и другие жители Луизианы, почтительно обращаемся к законодательному органу Соединенных Штатов с меморандумом о наших правах, протестом против определенных законов, которые противоречат им, и петицией о том возмещении, на которое нас уполномочили законы природы, подкрепленные позитивными обязательствами».

Часто случается, что когда одна сторона, или та, что считает себя стороной, много говорит о своих правах, это побуждает другую сторону изучить свои собственные, и именно такой эффект произвел ваш меморандум.

Одного прочтения этого меморандума достаточно, чтобы понять, что это работа человека, который не принадлежит к вашему народу. Его знакомство с причиной, началом, ходом и окончанием американской революции решает этот вопрос; а то, что он делает наши заслуги в этой революции основанием ваших претензий, как если бы наши заслуги могли стать вашими, показывает, что он не понимает вашего положения.

Мы получили свои права, спокойно понимая принципы и благодаря успешному исходу долгой, упорной и дорогостоящей войны. Но мы не обязаны вести битвы мира ради выгоды мира. Вы уже участвуете, без каких-либо заслуг или расходов на их получение, в благах свободы, приобретенной нами самими; и по мере того, как вы будете приобщаться к принципам и практике представительной системы правления, в которой у вас еще нет опыта, вы будете участвовать больше и в конечном итоге станете сопричастны всему. Вы видите, какой вред произошел во Франции из-за обладания властью до того, как они поняли принципы. Они заслужили свободу на словах, но не на деле. Автор этого текста был во Франции на протяжении всей революции и знает правду того, о чем говорит; ибо после попытки придать ей принцип он едва не стал жертвой ее ярости.

В человеке, составившем ваш меморандум, чувствуется большой недостаток суждения. Он ошибся в вашем деле и забыл о своем собственном; и, пытаясь снискать ваши аплодисменты, он повредил вашим притязаниям. Он писал как юрист, натягивая каждый пункт, который понравился бы его клиенту, не заботясь о его выгоде. Я не нахожу вины в композиции меморандума, ибо он хорошо написан; ни в принципах свободы, которые он содержит, рассматриваемых абстрактно. Ошибка заключается в их неправильном применении и в принятии почвы, на которой они не имеют права стоять. Вместо того чтобы служить вам основанием для рекультивации против нас, они превращаются в сатиру на вас самих. Почему вы не говорили так, когда должны были это сказать? Мы боролись за свободу, когда вы спокойно стояли в рабстве.

Автор меморандума, неразумно смешивая два разных случая, говорил так, как будто он был меморандумистом группы американцев, которые, разделив с нами поровну все опасности и трудности революционной войны, удалились на расстояние и основали поселение для себя. Если бы в такой ситуации Конгресс установил над ними временное правительство, в котором с ними лично не советовались, они имели бы право говорить так, как говорит меморандум. Но ваше положение отличается от положения таких людей, и поэтому их основание для претензий не может по праву стать вашим. Вы приходите к свободе самыми легкими средствами, какими когда-либо пользовался какой-либо народ; без борьбы, без расходов и даже без каких-либо ухищрений с вашей стороны. И вы уже настолько ошибаетесь в принципах, что под именем прав просите о полномочиях; власти ввозить и порабощать африканцев; и управлять территорией, которую мы купили.

Чтобы придать окраску вашему меморандуму, вы ссылаетесь на договор об уступке (в котором вы не были одной из договаривающихся сторон), заключенный в Париже между правительствами Соединенных Штатов и Франции.

«Третья статья», — говорите вы, — «недавно заключенного в Париже договора гласит, что жители уступленной территории будут включены в союз Соединенных Штатов и допущены как можно скорее, согласно принципам Федеральной конституции, к пользованию всеми правами, преимуществами и иммунитетами граждан Соединенных Штатов; а тем временем они будут защищены в пользовании своей свободой, собственностью и отправлении религии, которую они исповедуют».

Поскольку из-за вашего прежнего положения вы не можете быть хорошо знакомы с дипломатической политикой, и я убежден, что даже джентльмен, составивший меморандум, не знаком, я объясню вам основания этой статьи. Это может предотвратить ваши дальнейшие ошибки.

Территория Луизианы так часто уступалась различным европейским державам, что стала необходимой статьей со стороны Франции, а также для безопасности Испании, союзника Франции, что полностью соответствовало нашим собственным принципам и намерениям, чтобы она больше не уступалась; и эта статья, предусматривающая включение Луизианы в союз Соединенных Штатов, является барьером против всех будущих уступок и в то же время, как и «тем временем», обеспечивает вам гражданскую и политическую постоянность, личную безопасность и свободу, которыми вы никогда не пользовались раньше.

Франция и Испания могли подозревать (и подозрение было бы небезосновательным, если бы уступка обсуждалась при администрации Джона Адамса или когда Вашингтон был президентом, а Александр Гамильтон — президентом над ним), что мы купили Луизиану для британского правительства или с целью продажи ее ей; и хотя такое подозрение не имело под собой твердой почвы в отношении нашего нынешнего президента Томаса Джефферсона, который не только не является человеком интриг, но обладает той честной гордостью принципа, с которой нельзя интриговать и которая держит интриганов на расстоянии, статья тем не менее была необходима как мера предосторожности против будущих непредвиденных обстоятельств. Но вы, не зная политической подоплеки статьи, применяете к себе лично и исключительно то, что относилось к территории, чтобы предотвратить ее попадание в руки любой иностранной державы, которая могла бы поставить под угрозу испанское владычество в Америке или владения французов на островах Вест-Индии.

Вы претендуете (как вы говорите) на включение в союз Соединенных Штатов, и ваши протесты по этому поводу несправедливы и не имеют оснований.

Вы уже включены в него так же полно и эффективно, как и сами американцы, поселившиеся в Луизиане. Вы пользуетесь теми же правами, привилегиями, преимуществами и иммунитетами, которыми пользуются они; и когда Луизиана или какая-то ее часть будет преобразована в конституционный штат, вы также будете гражданами, равными с ними.

Вы говорите в своем меморандуме так, как будто вы единственный народ, который должен жить в Луизиане, и как будто территория была куплена для того, чтобы вы исключительно могли управлять ею. В обоих этих случаях вы сильно ошибаетесь. Эмиграция из Соединенных Штатов на купленную территорию и возникающее отсюда население через несколько лет превысят вас по численности. Прошло всего двадцать шесть лет с тех пор, как Кентукки начал заселяться, и он уже содержит более чем вдвое больше вашего населения.

При откровенном взгляде на дело вы просите о том, что было бы вредно для вас самих получить и несправедливо с нашей стороны предоставить. Вредно, потому что заселение Луизианы пойдет гораздо быстрее под правительством и опекой Конгресса, чем если бы управление ею было передано в ваши руки; и, следовательно, земельная собственность, которой вы владели как частные лица, когда был заключен договор, или которую купили позже, вырастет в цене гораздо быстрее. Несправедливо по отношению к нам самим, потому что, поскольку возмещение покупной цены должно происходить из продажи земель новым поселенцам, управление ею не может внезапно выйти из рук Конгресса. Они являются опекунами этой собственности для всего народа Соединенных Штатов. И кроме того, поскольку новые поселенцы будут в основном из Соединенных Штатов, было бы несправедливо и неразумно ставить их и их собственность под юрисдикцию народа, чью свободу они помогли купить. Вам также следует помнить, что Французская революция не продемонстрировала миру того грандиозного проявления принципов и прав, которое побудило бы поселенцев из других стран поставить себя под французскую юрисдикцию в Луизиане. Остерегайтесь интриганов, которые могут подталкивать вас из своих собственных частных побуждений.

Вы жалуетесь на два случая, один из которых не имеет к вам никакого отношения, а другой основан на прямой несправедливости.

Вы жалуетесь, что Конгресс принял закон о разделении страны на две территории. Нелишне будет сообщить вам, что после окончания революционной войны Конгресс разделил территорию, приобретенную в результате этой войны, на десять территорий; каждая из которых должна была быть преобразована в конституционный штат, когда достигнет определенного населения, упомянутого в Акте; и тем временем чиновник, назначенный президентом, как сейчас губернатор Луизианы, председательствовал в качестве губернатора Западной территории над всеми частями, которые не достигли зрелости государственности. Луизиану потребуется разделить на двенадцать штатов или более; но это дело, которое принадлежит покупателю территории Луизианы, и в которое жители города Новый Орлеан не имеют права вмешиваться; и кроме того, вероятно, что жители другой территории предпочли бы быть независимыми от Нового Орлеана. Они могли бы опасаться, что под каким-нибудь спекулятивным предлогом их продукция может быть реквизирована, а на нее установлена максимальная цена — вещь, не редкая во французском правительстве. Как общее правило, не утончая в чувствах, можно довериться справедливости тех, у кого нет побуждений поступать с нами несправедливо; и это положение, в котором находится Конгресс в отношении обеих территорий, и всех других подразделений, которые могут быть созданы, и всех жителей и поселенцев, какой бы нации они ни были.

Не может быть такого, о чем говорит меморандум, то есть губернатора, назначенного президентом, который может не иметь интереса в благополучии Луизианы. Он должен, в силу природы дела, иметь в этом больше интереса, чем кто-либо другой. Ему доверена забота об обширном участке страны, ныне собственности Соединенных Штатов по покупке. Стоимость этих земель будет зависеть от растущего процветания Луизианы, ее сельского хозяйства, торговли и населения. У вас есть только местный и частичный интерес в городе Новый Орлеан или его окрестностях; и если в результате исследования страны предложат новые центры торговли, его общий интерес побудил бы его открыть их, а ваш частичный интерес — закрыть их.

Вероятно, есть некоторая справедливость в вашем замечании, применительно к правительствам, при которых вы жили ранее. Такие правительства всегда смотрят с ревностью и опасением восстания на колонии, растущие в процветании и населении, и они посылают губернаторов, чтобы держать их в узде. Но когда вы рассуждаете, исходя из поведения правительств далеких и деспотических, применительно к внутреннему и свободному правительству, это показывает, что вы не понимаете принципов и интересов Республики, и наставить вас на путь истинный — это дружба. У нас есть опыт, а у вас нет.

Другой случай, на который я намекал как на основанный на прямой несправедливости, — это тот, в котором вы просите о власти под именем прав, чтобы ввозить и порабощать африканцев!

Смеете ли вы возносить петицию к Небесам о такой власти, не боясь быть пораженными с земли Его справедливостью?

Почему же тогда вы просите об этом у человека против человека?

Вы хотите возобновить в Луизиане ужасы Сан-Доминго?

Здравый смысл.

22 сентября 1804 г.

КОНЕЦ ТОМА III.