«Письма и труды Томаса Джефферсона, том 5»

Возможно, мне следует извиниться за откровенность этого сообщения. Оно проистекает из пылкого рвения видеть это правительство (идола моей души) в надежных руках и из искреннего желания видеть Вас тем, кем Вы хотите быть. К этому извинению я добавлю лишь свои дружеские приветствия и заверения в искреннем уважении и почтении.

МИСТЕРУ СМИТУ.

14 января 1808 г.

Возвращаю Вам письмо Чонси. Мне жаль видеть, что моряки работают только за рационы, и что мы не можем позволить даже их. И далее, действительно, что мы будем вынуждены уволить часть тех, кто у нас есть. Это настолько серьезный вопрос, что я предлагаю созвать консультацию по нему через день или два. Наши шестьдесят четыре канонерские лодки и кечи, безусловно, могут быть сокращены до десяти моряков на каждую, по крайней мере, я неоднократно получал мнения почти всех наших военно-морских капитанов, что от восьми до десяти человек достаточно, чтобы содержать канонерскую лодку в чистоте и порядке, управлять ею в гавани и вести наблюдение вне ее. Это дало бы нам сокращение примерно на четыреста человек. Но даже это не приведет к смете. Однако, что делать — это вопрос, по которому я предложу консультацию. Я посылаю Вам письмо некоего мистера Уолтона из Балтимора для ознакомления, просто потому, что оно содержит идеи, заслуживающие внимания. Признаюсь, я считаю наш план военно-морской милиции, как по названию, так и по структуре, лучшим для нас, чем английский план морских ополченцев.

У меня должно быть предыдущее письмо от того же лица, но не найдя его среди своих бумаг, я вынужден спросить, не посылал ли я его Вам? С дружеским приветом.

МИСТЕРУ СМИТУ.

15 января 1808 г.

На письмо мистера Дэви из комитета торговой палаты Филадельфии (которое я сейчас возвращаю Вам), я думаю, Вы можете ответить, что Вы передали его Президенту и уполномочены сказать, что Правительство Соединенных Штатов в настоящее время не имеет планов по созданию новых гаваней для приема своих военных кораблей: что в соответствии с полномочиями и средствами, недавно предоставленными Законодательным органом исполнительной власти, предполагается обеспечить средства защиты на суше и на воде для различных гаваней Соединенных Штатов, пропорционально их важности и местным обстоятельствам: что все пункты, подлежащие защите, еще не определены окончательно; но что при их рассмотрении гавань, предложенная торговой палатой к созданию близ Льюистауна, будет принята во внимание и получит справедливое участие в мерах по защите, в первую очередь в соответствии с ее нынешними обстоятельствами, а в дальнейшем — в соответствии с любой новой важностью, которую она приобретет, став местом большего скопления торговых судов. С дружеским приветом.

МИСТЕРУ Дж. ДОРСИ.

Вашингтон, 21 января 1808 г.

Милостивый государь, я должен подтвердить получение Вашего письма от 20 декабря и весьма рад обнаружить, что наш прогресс в мануфактурах столь велик. Производство хлопка особенно интересно, потому что мы выращиваем сырье в таком изобилии и потому что оно может в значительной степени восполнить наши недостатки как в шерсти, так и в льне. Предыдущее обращение от имени господ Бинни и Робертсона было передано Государственному секретарю, который поручит генералу Армстронгу содействовать мерам, которые они могут предпринять в Париже для получения разрешения на получение поставок сурьмы оттуда.

Мне доставит истинное удовольствие увидеть, как хорошая система мер и весов будет введена и объединена с десятичной арифметикой. Это великий и трудный вопрос: рискнуть ли только на половинную реформу, которая, представляя меньше инноваций, может быть легче принята, или, как французы попробовали с успехом, провести радикальную реформу. Ваш план представляет так мало инноваций, как никакой другой из виденных мною; но я думаю, что Ваш фут должен относиться к маятнику, говоря, например, что фут должен быть мерой, которая относится к секундному маятнику как 1 к 3267; или, скорее, как 1 к длине маятника, совершающего секундные колебания на широте 45°. Это предлагает стандарт в каждом месте, потому что его можно найти везде. Стержень, который Вы предлагаете, можно найти только в Филадельфии. Вы говорите в своем письме, что «если десятичный способ будет принят при делении фунта, то тройская система и он, что касается тройского грана, будут одинаковыми». Я не понимаю этого; поскольку тройский фунт содержит 7000 тройских гранов, я не вижу, как любое десятичное подразделение фунта может совпадать с тройским граном. Однако я буду очень рад видеть принятой любую меру, которая является наиболее многообещающей. Приветствую Вас с уважением и почтением.

ПРЕПОДОБНОМУ МИСТЕРУ МИЛЛАРУ.

Вашингтон, 23 января 1808 г.

Милостивый государь, я должным образом получил Ваше письмо от 18-го числа и благодарен Вам за то, что Вы его написали, ибо приятнее предотвратить, чем отказать в том, что я не считаю себя уполномоченным выполнить. Я считаю, что правительству Соединенных Штатов Конституцией запрещено вмешиваться в религиозные институты, их доктрины, дисциплину или обряды. Это вытекает не только из положения о том, что никакой закон не может быть принят относительно установления или свободного отправления религии, но и из того, которое сохраняет за штатами полномочия, не делегированные Соединенным Штатам. Конечно, никакие полномочия предписывать какие-либо религиозные обряды или принимать на себя власть в религиозной дисциплине не были делегированы Генеральному правительству. Это должно оставаться за штатами, насколько это вообще возможно для любой человеческой власти. Но предлагается лишь то, чтобы я рекомендовал, а не предписывал день поста и молитвы. То есть, чтобы я косвенно присвоил Соединенным Штатам власть над религиозными обрядами, которую Конституция прямо исключила для них. Должно быть, имеется в виду также, что эта рекомендация должна нести некоторую власть и быть санкционирована некоторым наказанием для тех, кто ее игнорирует; не штрафом и тюремным заключением, конечно, но некоторой степенью остракизма, возможно, в общественном мнении. И делает ли изменение характера наказания рекомендацию менее законом поведения для тех, кому она адресована? Я не верю, что в интересах религии приглашать гражданского магистрата направлять ее обряды, дисциплину или доктрины; и не в интересах религиозных обществ, чтобы Генеральное правительство было наделено властью обеспечивать единообразие времени или содержания среди них. Пост и молитва — это религиозные обряды; предписание их — акт дисциплины. Каждое религиозное общество имеет право определять для себя время для этих обрядов и объекты, подходящие для них, в соответствии со своими собственными догматами; и это право никогда не может быть в большей безопасности, чем в их собственных руках, где его поместила Конституция.

Я осознаю, что практика моих предшественников может быть процитирована. Но я всегда верил, что пример исполнительной власти штатов привел к принятию этой власти Генеральным правительством без должного изучения, которое обнаружило бы, что то, что могло быть правом правительства штата, было нарушением этого права, когда оно присваивалось другим. Как бы то ни было, каждый должен действовать согласно велению собственного разума, а мой говорит мне, что Президенту Соединенных Штатов даны только гражданские полномочия, и нет власти направлять религиозные обряды своих избирателей.

Я вновь выражаю свое удовлетворение тем, что Вы были так добры дать мне возможность объясниться в частном письме, в котором я мог привести свои доводы более подробно, чем это могло быть сделано в публичном ответе; и я прошу Вас принять заверения в моем высоком уважении и почтении.

МИСТЕРУ БАРЛОУ.

24 января 1808 г.

Томас Джефферсон благодарит мистера Барлоу за экземпляр «Колумбиады», который он был так любезен прислать ему; глаз сразу обнаруживает превосходство механического исполнения работы, и он убежден, что и интеллектуальная часть заслужит это. Он не поступит с ней несправедливо, читая ее так, как позволяет его положение здесь, по несколько минут за раз и с интервалами во много дней. Он прибережет ее для той отставки, к которой он стремится и которая теперь уже не очень далека, где он сможет наслаждаться ею в полном согласии с ее родственными сценами, среди тех сельских радостей, которые присоединяются к хору поэта и придают его песне весь ее магический эффект. Он приветствует мистера Барлоу с дружбой и уважением.

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ ГУБЕРНАТОРУ ТОМКИНСУ.

Вашингтон, 26 января 1808 г.

Милостивый государь, я беру на себя смелость приложить к письму копию обращения, которое я получил от части граждан штата Нью-Йорк, проживающих на реке Святого Лаврентия и озере Онтарио, в котором они излагают свое крайне беззащитное положение из-за нехватки оружия и просят предоставить его из арсеналов Соединенных Штатов. Аналогичные обращения из других частей нашей границы во всех направлениях достаточно показали, что если бы законы разрешали такое распоряжение оружием Соединенных Штатов, их арсеналы были бы полностью истощены, и ничего не осталось бы для настоящей войны. Но только когда войска выходят в поле, оружие Соединенных Штатов может быть им выдано. Для обычной безопасности граждан различных штатов, будь то против опасностей внутри или снаружи, их надежда должна быть на средства, предоставляемые их соответствующими штатами. В этих обстоятельствах я счел своим долгом передать Вам полученное представление, не сомневаясь, что Вы сделаете для безопасности наших сограждан, на части нашей границы столь интересной и столь подверженной опасности, то, чего требует их положение и что позволяют средства, находящиеся под Вашим контролем.

Если наши нынешние разногласия будут урегулированы мирным путем, встанет вопрос о том, не следует ли нам основать сильный пост на Святом Лаврентии, как можно ближе к нашей северной границе, где можно найти хорошую позицию. Сделать это сейчас — лишь вызовет большее накопление враждебных сил в этом районе. Прошу Вас принять заверения в моем высоком уважении и почтении.

ДЖЕЙКОБУ Дж. БРАУНУ, ЭСКВАЙРУ.

Вашингтон, 27 января 1808 г.

Милостивый государь, представление округа Джефферсон в Нью-Йорке, председателем которого Вы являетесь, с изложением их нужды в оружии и просьбой о поставках, было должным образом получено и рассмотрено. Я с большой озабоченностью узнаю, что часть нашей границы, столь интересная, столь важная и столь подверженная опасности, должна быть столь полностью лишена обычного огнестрельного оружия. Я не предполагал, что какая-либо часть Соединенных Штатов настолько лишена того, что считается среди первых предметов первой необходимости фермерского дома. Это обстоятельство вызывает у меня тем большую озабоченность, что законы Соединенных Штатов не разрешают выдавать их оружие из арсеналов, кроме как войскам, фактически выходящим в поле; и, действительно, если бы жители всей нашей границы, протяженностью во многие тысячи миль, снабжались из наших арсеналов, мало что осталось бы в них для настоящей войны. Для обычной безопасности граждан различных штатов, будь то против опасностей изнутри или снаружи, надежда возлагалась либо на внутренние средства самих лиц, либо на те, что предоставляются соответствующими штатами. Каковы эти средства в штате Нью-Йорк, я не осведомлен; но я передал Ваше представление губернатору Томкинсу с настоятельной рекомендацией обратить на него внимание; и я не сомневаюсь, что его забота о благополучии и безопасности части, столь явно подверженной опасности, находящейся под его непосредственной опекой, обеспечит Вам все, что позволят его власть и его средства.

То, что нападение может быть совершено на вас вашими соседями, пока сохраняется состояние мира, не может быть предположено; и не является определенным, что это состояние вещей будет прервано. Если, однако, произойдет война, если она будет сначала объявлена нами, ваша безопасность, конечно, будет предварительно обеспечена: если другой стороной, это не может произойти до того, как меры, находящиеся сейчас в стадии подготовки, будут готовы обеспечить вас. Если наши нынешние разногласия будут урегулированы мирным путем, новый пост на Святом Лаврентии, как можно ближе к нашей северной границе, где можно найти хорошую позицию, будет достоин рассмотрения. В настоящее время это лишь вызовет большее накопление враждебных сил в вашем районе, а если у нас будет война, это скоро станет неважным.

В целом, хотя я надеюсь, что ваш штат обеспечит путем займа оружия вашу немедленную безопасность и уверенность, вы можете быть уверены, что со стороны Генерального правительства будут готовы и доступны такие меры, которые, при поддержке ваших собственных усилий, эффективно обеспечат вас от опасностей, которых вы опасаетесь.

Я не могу закончить, не выразив вам удовлетворения, с которым я получил патриотическое заверение в ваших лучших услугах, если они потребуются в деле вашей страны. Они достойны граждан свободной страны, которые знают и должным образом оценивают ценность самоуправления, и тем более приемлемы, как исходящие из той части, где они будут наиболее важны.

Позвольте мне заверить Вас, а через Вас и комитет, в моем глубоком уважении и почтении.

МИСТЕРУ ДЖЕЙКОБУ БРАУНУ.

Вашингтон, 27 января 1808 г.

Милостивый государь, содержание приложенного письма, насколько это необходимо для удовлетворения наших сограждан, должно быть доведено до их сведения. Но само письмо не должно быть опубликовано, и не должно быть позволено его копировать. Ибо источник, из которого оно исходит, заставит каждое его слово быть взвешенным вашими соседями на противоположном берегу, и каждый вывод, который из него можно сделать, будет сделан. Содействие их информации относительно наших взглядов дало бы им преимущество в ущерб нам самим. Приветствую Вас с уважением.

МИСТЕРУ ТИФФИНУ.

30 января 1808 г.

Томас Джефферсон возвращает приложенное мистеру Тиффину с благодарностью за сообщение. Он не может предвидеть, какую форму примут махинации Бёрра в следующий раз. Если у нас будет война с Испанией, он станет испанским генералом. Если с Англией, он отправится в Канаду и будет там трудоустроен. Внутренние потрясения могут быть предприняты, если не представится более обнадеживающей игры. Но это будет трудная игра, тем более, что однажды она уже провалилась.

УИЛЬЯМУ МАКИНТОШУ.

Вашингтон, 30 января 1808 г.

Милостивый государь, я получил несколько дней назад Ваше письмо от 15 декабря, содержащее копию резолюций французских жителей Винсенса от 18 сентября в ответ на обращение губернатора Харрисона, который в октябре переслал мне копию того же самого. В своем письме, прилагающем его, он заверил меня, что его обращение к ним по поводу наших разногласий с Англией было чисто предостерегающим, ставящим их на страже против инсинуаций со стороны любых агентов этой страны, которые могли найти путь среди них, и не содержащим никакого выражения, которое, если бы было правильно объяснено им, должно было бы вызвать малейшее сомнение в его доверии к их верности Соединенным Штатам. Я надеялся поэтому, что беспокойство, выраженное в их резолюциях, было устранено последующими объяснениями, так как у меня нет оснований полагать, что такое недоверие существовало в уме губернатора. Я могу заверить их, что он никогда не выражал такого чувства ни в одном из своих сообщений мне, но что всякий раз, когда у него был случай говорить о них, это было в выражениях полного одобрения и привязанности. В моем собственном уме, конечно, никаких сомнений в их верности никогда не возникало и не существовало. Будучи губернатором Вирджинии, когда Винсенс и другие французские поселения того края сдались войскам этого штата двадцать восемь лет назад, я имел особое знание об их характере, возможно, так же долго, как любой человек в Соединенных Штатах, и в различных отношениях, в которых я был поставлен с ними различными должностями, которые я с тех пор занимал, это знание поддерживалось. И к их великой чести я могу сказать, что я всегда считал их трезвыми, честными и порядочными гражданами, покорными законам и верными нации, частью которой они являются. И если возникнет случай доказать их верность делу своей страны, я рассчитываю на их помощь с такой же полной уверенностью, как и на помощь любой другой части Соединенных Штатов. В ответ на это доверие и в качестве дополнительного доказательства с их стороны, что оно не является неуместным, я прошу их вернуться к полному взаимопониманию со своим губернатором и к тому уважению к тем, кто облечен властью над ними, которое до сих пор так почетно отмечало их характер. Что касается меня, они могут быть уверены, что мое доверие к ним не уменьшилось и что со стороны генерального правительства не будет недостатка в том, чтобы обеспечить им полное участие во всех правах, гражданских и религиозных, которыми пользуются их сограждане в Союзе в целом.

Позвольте мне через Вас приветствовать их, а также Вас, с привязанностью и уважением.

ГУБЕРНАТОРУ ХАРРИСОНУ.

Вашингтон, 31 января 1808 г.

Милостивый государь, я должным образом получил Ваше письмо от 10 октября, содержащее резолюции французских жителей Винсенса, и надеялся, что их беспокойство по поводу Вашего предполагаемого отсутствия доверия к ним улеглось. Но письмо, недавно полученное от их председателя, содержащее еще одну копию тех же резолюций, побуждает меня ответить им, чтобы успокоить всякое дальнейшее беспокойство. Я прилагаю Вам свой ответ, открытый для Вашего ознакомления, и буду благодарен, если Вы запечатаете и доставите его. Я выразил им мнение, которое давно питал о древних канадских французах, на основе долгого курса информации, и так как оно благоприятно для них, я верю, что оно будет успокаивающим и восстановит те добрые расположения, которые облегчат выполнение Ваших обязанностей и будут способствовать созданию того единства, к которому призывает нынешний кризис.

Россия и Португалия прекратили все сношения с Англией; их послы отозваны, и война следует как следствие. Наши трудности с ней велики, и пока нельзя увидеть, чем они закончатся.

Примите мои приветствия и заверения в глубоком уважении и почтении.

МИСТЕРУ ГАЛЛАТИНУ.

8 февраля 1808 г.

В вопросах, подобных нынешнему, не важных ни по принципу, ни по сумме, я думаю, коллекторы должны решать сами, тем более что они, и только они, являются юридически компетентными судьями; ибо я полагаю, что закон делает их судьями в отношении обеспечения. Если предложенное снисхождение находится в рамках намерений закона, они могут его предоставить; если нет — мы не можем. Но это практика во всех случаях для должностного лица, которому поручено принятие обеспечения, быть снисходительным в трудном случае, как, например, когда лицо является иностранцем, не мог бы он принять ипотеку их судов? хотя закон может не специально разрешать это, все же коллектор может принять это как контр-обеспечение для себя, и он может переуступить его правительству. С дружеским приветом.

МИСТЕРУ ГАЛЛАТИНУ.

10 февраля 1808 г.

Безусловно, было бы весьма желательно, чтобы наши граждане имели возможность вернуть свое имущество из-за моря, и возможно, что предложение мистера Пэриша могло бы способствовать этому. Однако это было бы слишком смелым расширением намерений Законодательного собрания в той части полномочий, которые оно нам предоставило. Они не могли иметь в виду наделение нас столь обширными полномочиями по предоставлению исключений, какие вытекали бы из обязанности выдавать специальные разрешения купцам; и такая власть, не направляемая никакими законодательными актами, была бы подвержена серьезным злоупотреблениям и еще более серьезным жалобам на них. Поэтому я не вижу ни оправдания, ни безопасности в том, чтобы отступать от занятой нами позиции — ограничивать предоставленные нам дискреционные полномочия вопросами официальной переписки и государственными интересами. Если бы возвращение этой массы звонкой монеты сюда можно было каким-либо образом связать с какой-либо прямой государственной операцией, опасность создания такого прецедента была бы предотвращена; но в том виде, в каком это представлено нам, я считаю это недопустимым. С дружеским приветом.

МИСТЕРУ СМИТУ.

14 февраля 1808 г.

Полагаю, мы должны использовать часть наших канонерских лодок для содействия исполнению закона об эмбарго. Некоторые британские суда в Делавэре, одно из которых загружено пятнадцатью сотнями бочек муки для Ямайки, а другое вооружено как капер, открыто намереваются выйти в море силой. Последнее слишком мощно для таможенных катеров. Мистер Брайс из Балтимора также просит вооруженной помощи. Я не вижу в настоящее время препятствий для того, чтобы выделить пару канонерских лодок из Нью-Йорка для отправки в Делавэр, а пару из Норфолка — к верховьям залива. Не помешает ли это выполнению более важных обязанностей? С дружеским приветом.

МИСТЕРУ ГАЛЛАТИНУ.

14 февраля 1808 г.

Я написал мистеру Смиту, предложив направить пару канонерских лодок из Нью-Йорка в Делавэр, а две из Норфолка — к верховьям залива. Надеюсь, что провоз военно-морских припасов в Канаду будет предотвращен. Прилагаю для вашего сведения отчет о серебряном руднике, чтобы пополнить вашу казну. С дружеским приветом.

МИСТЕРУ ДЭНИЕЛУ СЭЛМОНУ.

Вашингтон, 15 февраля 1808 г.

Сэр, я должным образом получил ваше письмо от 8-го числа текущего месяца по поводу находящегося у вас камня, предположительно метеоритного происхождения. Его падение из атмосферы представляет собой столь большую трудность, что требует тщательного изучения. Но я не уверен, что самое эффективное исследование может быть проведено членами Национального законодательного собрания, которым вы думали его продемонстрировать. Некоторые фрагменты этих камней уже передавались среди них. Однако те, кто наиболее квалифицирован для исполнения своих обязанностей, не обязательно должны быть наиболее сведущи в вопросах естественной истории; а те из них, кто обладает такими знаниями, не находятся здесь в положении, позволяющем провести расследование. Я полагаю, что расследование, проведенное одним из наших научных обществ, например, Американским философским обществом в Филадельфии, скорее всего, будет направлено с такой осторожностью и знанием предмета, которые внушат всеобщее доверие. Мы, безусловно, не должны отрицать то, что не можем объяснить. Тысячи явлений предстают перед нами ежедневно, которые мы не можем объяснить, но когда предлагаются факты, не имеющие аналогии с известными нам законами природы, их истинность требует доказательств, соразмерных их сложности. Осторожный ум тщательно взвесит противоречие явления всему, что наблюдалось до сих пор, силу свидетельств, которыми оно подтверждается, а также ошибки и заблуждения, которым подвержены даже наши чувства. Может быть очень трудно объяснить, как камень, которым вы владеете, оказался в том положении, в котором был найден. Но легче ли объяснить, как он попал в облака, откуда, как предполагается, упал? Однако сам факт требует установления, и я надеюсь, что это будет сделано теми, чье положение и квалификация позволяют им это сделать. Примите мое почтение.

МИСТЕРУ ЭНТОНИ Г. БЕТТЕЮ.

Вашингтон, 18 февраля 1808 г.

Сэр, я должным образом получил ваше письмо от 27 января. Что касается серебряного рудника на реке Платт, в 1700 милях от Сент-Луиса, замечу, что в нынешнем состоянии дел между нами и Испанией мы не могли бы предложить создание поселения на таком расстоянии от всякой поддержки. Однако важно, чтобы сведения о его местоположении были сохранены, что можно сделать, либо доверив их правительству, которое, безусловно, никогда не воспользуется ими без достойной компенсации за открытие вам или вашим представителям, либо поместив их туда, где вы сочтете их наиболее безопасными.

Я был бы рад получить копию любого эскиза или описания, которые вы, возможно, сделали относительно реки Платт, прохода от ее истока через горы и реки Кашекатунго, которая, как вы полагаете, впадает в Тихий океан. Вероятно, это будет одним из первых исследовательских путешествий, которые мы предпримем после урегулирования отношений с Испанией, поскольку мы стремимся ознакомиться со всеми выгодными водными путями через наш континент.

Я буду очень рад получить семена шелковой крапивы, которую вы описываете, с целью вырастить ее и испытать ее применение. Мне не удалось обнаружить, чтобы кто-либо из ваших делегатов здесь получил их. Если вы будете так любезны, что пришлете мне небольшой пакет по почте, он дойдет благополучно, и я немедленно передам его человеку, который испытает их с величайшей тщательностью. Примите мое почтение.

ПОЛКОВНИКУ МОНРО.

Вашингтон, 18 февраля 1808 г.

Мой дорогой сэр, вы сообщили мне, что инструменты, которые вы были так добры привезти для меня из Англии, прибудут в Ричмонд с вашим багажом, и вы хотели знать, что с ними там делать. Я попрошу вас передать их мистеру Джефферсону, который перешлет их в Монтичелло тем способом, который я ему укажу. И я должен просить вас прислать мне либо записку с их стоимостью, либо счета, чтобы я мог возместить вам расходы. Между нами не может быть никаких денежных дел, против которых это могло бы пойти в зачет. Но если, вопреки моим воспоминаниям или знаниям, что-то такое было, я прошу оставить это для отдельного урегулирования. Если бы я знал сумму заранее, я бы перевел ее и просил об авансе только в расчете на то, что для вас это будет равносильно наличным деньгам по прибытии. Поэтому я должен снова просить вас сообщить мне эту сумму.

Я с бесконечной скорбью наблюдаю за разгорающимся спором между вами и другим человеком, которые были очень дороги друг другу и в равной степени дороги мне. Я искренне молюсь, чтобы эти чувства не изменились между вами; что касается меня, я твердо верю, что они не изменятся. Ибо, независимо от велений служебного долга, предписывающего мне нейтралитет, моя искренняя дружба к вам обоим обеспечит его священное соблюдение. Я никому не позволяю беседовать со мной на эту тему. Я уже замечаю, как мой старый друг Клинтон отдаляется от меня. Без сомнения, ему доносят ложь, как будут доносить и двум другим кандидатам, в формах, которые, сколь бы ложными они ни были, он едва ли может подвергнуть сомнению. Тем не менее, я был столь же осторожен и в отношении него, никогда не говоря ни слова на его счет. Цель этого состязания — честная и достойная, в равной степени открытая для вас всех; и я не сомневаюсь, что личное поведение каждого будет настолько безупречным, что не даст повода для недовольства друг другом. Но ваши друзья не будут столь деликатны. Я слишком хорошо знаю по опыту ход политических споров и обострение духа, в которое они вырождаются, чтобы не опасаться за сохранение вашего взаимного уважения. Одно колкое слово влечет за собой другое, затем третье, и всегда с возрастающей желчностью, пока не будут отброшены все сдержки, и вам самим станет трудно удержаться от сетей, в которые ваши друзья будут пытаться вас запутать, и избежать участия в их страстях, которое они будут пытаться вызвать. Искреннее воспоминание о том, что вы знаете друг о друге, станет истинным средством исправления. Что касается меня, я надеюсь, что они пощадят меня. Мое стремление к уединению столь сильно, что я с трудом справляюсь с ежедневной рутиной моих обязанностей. Но мое желание уединения само по себе не сильнее, чем желание сохранить в нем привязанность всех моих друзей. Я всегда рассматривал мистера Мэдисона и вас как две главные опоры моего счастья. Если бы кто-то из вас был отстранен, я счел бы это одним из величайших бедствий, которые могли бы постичь мое душевное спокойствие в будущем. Я питаю большую уверенность в том, что искренность и высокий ум обоих уберегут меня от этого несчастья, сама возможность которого до сих пор так давила на мой разум, что я не мог обрести покой, не облегчив его.

Примите мои почтительные приветствия для вас и миссис Монро и будьте уверены в моей неизменной и искренней дружбе.

ДЖОЗЕФУ БРИНГХЕРСТУ.

Вашингтон, 24 февраля 1808 г.

Сэр, я должен подтвердить получение вашего письма от 16-го числа. Оно принесло мне первое известие о кончине нашего выдающегося согражданина Джона Дикинсона. Более достойный человек или более истинный патриот не мог нас покинуть. Будучи одним из первых защитников прав своей страны, когда они подвергались нападкам со стороны Великобритании, он до последнего оставался верным сторонником истинных принципов нашего нового правительства, и его имя будет увековечено в истории как одного из великих деятелей революции. Мы должны быть благодарны за то, что нам было позволено пользоваться его советами до столь глубокой старости; и все же момент их утраты, когда бы он ни наступил, должен быть моментом глубокого сожаления. Для него самого, возможно, более долгий срок жизни был менее важен, поскольку слабые радости этого возраста омрачены столь сильной болью. Но для его страны каждое продление его дней было значимым. Будучи младшим товарищем по его трудам в ранний период нашей революции, я нахожу большим утешением то, что сохранил его дружбу до последнего момента его жизни.

Искренне соболезнуя его друзьям в связи с этой тяжелой утратой, я прошу позволения выразить свои приветствия вам и заверения в моем дружеском уважении.

СПИКЕРУ ПАЛАТЫ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ.

Вашингтон, 27 февраля 1808 г.

Дорогой сэр, я прилагаю копию письма Армстронга, сопровождающего документы, направленные в Конгресс. Дата была пропущена, как и в копии; письмо было настолько несущественным, что я действительно совершенно забыл о нем, когда говорил с вами вчера вечером. Я чувствую себя очень обязанным вам за то, что вы предоставили мне эту частную возможность показать, что я не утаил ничего существенного. То, что федералисты и некоторые другие должны своим голосованием выдвинуть против меня такое обвинение, никогда не бывает неожиданным. Но как могут присоединиться к нему те, кто называет себя друзьями? Президент направляет в Палату документы, которые, по его мнению, общественные интересы требуют довести до их сведения. Они немедленно принимают резолюцию, неотвратимо подразумевающую их убеждение в том, что он способен утаить другие документы, которые те же интересы требуют довести до их сведения. Они не предъявляют никаких прямых доказательств этого. Значит, это должно основываться на предположении; и на каком акте моей жизни или моей администрации основывается такое предположение? Какой интерес я могу иметь в том, чтобы побуждать Законодательное собрание действовать на ложных основаниях? Мое желание, безусловно, состоит в том, чтобы вести государственные дела тем курсом, который предпочло бы большинство членов Законодательного собрания. Говорят, правда, что такая резолюция нужна, чтобы удовлетворить федералистов и их сторонников. Но если бы я прислал двадцать писем, они сказали бы: «Вы утаили двадцать первое; пришлите нам его». Если бы я прислал сто, они сказали бы: «Их было сто один»; и как бы я мог доказать отрицательный факт? Их злобу нельзя вылечить никаким поведением; поэтому ее следует игнорировать, вместо того чтобы поощрять их инсинуации санкцией голосования. Действительно, я бы счел такое голосование обвинением перед лицом всей нации, требующим серьезной и публичной защиты с моей стороны. Я посылаю вам копию, чтобы вы могли сохранить ее и использовать среди наших друзей так, как ваша осмотрительность и дружба сочтут наилучшим.

Приветствую вас с большой привязанностью и уважением.

МИСТЕРУ ГАЛЛАТИНУ.

28 февраля 1808 г.

Нет источника, откуда наша честная торговля черпает столько неприятностей, а наша страна — столько опасности войны, как от поддельных документов и мошеннических рейсов. По моему мнению, не следует жалеть ни сил, ни средств с нашей стороны, чтобы помочь всем нациям в их обнаружении и наказании. Поэтому я, безусловно, распоряжусь, чтобы мистер Гелстон предоставил Хайнехеру все доказательства, имеющиеся в его распоряжении, и заверил его, что так будет делаться во всех случаях. Не было бы хорошо дать такое заверение всем иностранным консулам? Это по крайней мере показало бы миру, что это правительство не потворствует подобному мошенничеству; и не следует ли дать указания всем сборщикам пошлин предоставлять все имеющиеся у них доказательства по требованию? Трое англичан, полагаю, будут наказаны по законам Голландии либо как шпионы, либо как военнопленные. Если их законы не смогут привлечь нашего негодяя Гарднера с судна «Джейн», возможно, это правительство посадило бы его на судно по приказу нашего консула, чтобы доставить и наказать здесь за подделку документов. Не было бы хорошо поместить краткое изложение этого дела и наших распоряжений по этому поводу в газету Смита? Было бы неуместно даже направить это в Конгресс с посланием, рекомендующим предусмотреть наказания за подобную практику? С дружеским приветом.

МИСТЕРУ ГАЛЛАТИНУ.

2 марта 1808 г.

Рассмотрев документы, которые прислал нам Джеймс Браун, содержащие опись имущества в Новом Орлеане и прилегающих районах, на которое претендуют Соединенные Штаты, мы сочли наиболее безопасным дождаться отчета комиссаров с их списком имущества. Документы, полученные вчера с курьером из Нового Орлеана и теперь направленные вам, дают нам список имущества и основания для претензий со стороны городского совета. Имея таким образом заявление, так сказать, от обеих сторон, я полагаю, мы можем считать список полным. Поэтому было бы лишь потерей года ждать отчета комиссаров, тем более что имущество приходит в упадок. Что нам делать? Есть два вопроса: во-первых, какие из этих участков действительно принадлежат Соединенным Штатам? Во-вторых, как ими распорядиться? По первому вопросу, полагаю, Конгресс не будет решать сам, а либо оставит это нынешним комиссарам, либо назначит других, с более высоким статусом и способностями, по крайней мере для будущего, которое представляет слишком большую ценность и слишком вовлечено в местные предрассудки, чтобы безопасно доверять его нынешним комиссарам. По второму вопросу, возможно, Конгресс мог бы теперь пожелать, чтобы исполнительная власть, как только права собственности будут определены, указала им участки, которые следует оставить для нужд правительства, а затем передала городу те, в которых они нуждаются, и распорядилась остальными так, как они сочтут нужным.

Не окажете ли вы мне любезность поделиться своими соображениями о том, что лучше всего сделать? С дружеским приветом.

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ ГУБЕРНАТОРУ САЛЛИВАНУ.

Вашингтон, 3 марта 1808 г.

Дорогой сэр, ваша любезность от 8 февраля, содержащая резолюции Законодательного собрания Массачусетса, была получена вовремя. Обстоятельством, приносящим большое удовлетворение, является то, что действия правительства одобряются уважаемым Законодательным собранием Массачусетса, и особенно недавняя важная мера — эмбарго. Сердечное согласие штатов с этой мерой окажет большое влияние в Европе. Я черпаю большое личное утешение в заверениях вашего дружеского письма, что избиратели Массачусетса по-прежнему благосклонно рассматривали бы меня как кандидата на третий президентский срок. Но долг ухода в отставку настолько сильно запечатлен в моем сознании, что думать об этом для меня невозможно. Если я смогу унести с собой в отставку добрую волю моих сограждан, ничего больше для моего счастья не потребуется.

Ваше письмо от 7 февраля с рекомендацией для Салема и письмо от 8-го с ее отзывом были получены. Смею сказать, вы обнаружили, что просьбы о должностях — самые болезненные инциденты, которым подвержен исполнительный магистрат. Обычные дела нации представляют мало трудностей для человека с хоть каким-то опытом; но раздача должностей — это ужасное бремя, которое гнетет его. Человек, желающий сделать это инструментом самовозвышения, может творить с этим чудеса; но для того, кто желает использовать это добросовестно на благо общества, не взирая на узы крови или дружбы, это создает бесчисленное множество врагов, многих открытых, но еще больше тайных, и подтачивает счастье и покой его жизни.

Прошу вас принять мои дружеские приветствия и заверения в глубоком уважении и почтении.

ПОЛКОВНИКУ МОНРО.

Вашингтон, 10 марта 1808 г.

Дорогой сэр,

* * * * * * * *

Из вашего письма от 27-го числа прошлого месяца я вижу, что во время вашей недавней миссии у вас сложились болезненные впечатления, о которых я никогда не подозревал. Поэтому я должен изучить основания, ибо объяснения между разумными людьми могут принести только пользу. 1. Вы считаете, что миссия мистера Пинкни в качестве вашего помощника была в некотором роде оскорбительной для вас. Если бы я взял эту меру на себя, я мог бы сказать в ее оправдание, что регулярной и привычной практикой Соединенных Штатов было делать это при любой форме существования их правительства. Мне нет нужды перечислять многочисленные примеры, поскольку вы легко их вспомните. Я ездил как помощник доктора Франклина и мистера Адамса, вы — как помощник сначала мистера Ливингстона, а затем мистера Пинкни, и я действительно верю, что едва ли был хоть один важный случай, который не привел бы к чрезвычайной миссии. Тем не менее, хорошо известно, что я был решительно против этого в случае, на который вы жалуетесь. Комитет Сената посетил меня с двумя резолюциями этого органа по вопросу о насильственном наборе и грабежах со стороны Великобритании, требуя, чтобы я потребовал удовлетворения. После вручения резолюций комитет перешел к свободной беседе и заметил, что, хотя Сенат не может формально рекомендовать какую-либо чрезвычайную миссию, как частные лица они единодушны в отношении этой меры и настаивают на ней. Я был настолько против этого и дал им столь жесткий ответ, что они почувствовали это и говорили об этом. Но на этом дело не закончилось. Члены другой Палаты подняли этот вопрос и насели на меня индивидуально, причем это были лучшие друзья как вам, так и мне, и они представили ответственность, которую неспособность добиться возмещения возложила бы на нас обоих, преследуя поведение в оппозиции к мнению почти каждого члена Законодательного собрания. Я счел необходимым, наконец, уступить свое собственное мнение общему мнению национального совета, и это действительно, казалось, вызвало ликование среди них; не из-за отсутствия доверия к вам, а из-за веры в эффект, который чрезвычайная миссия произвела бы на британский ум, продемонстрировав степень важности, которую эта страна придавала правам, которые мы считали нарушенными.

2. Вы жалуетесь на то, как был принят договор. Но каким был этот способ? Я не могу предположить, чтобы вы хоть на мгновение поверили тому вздору, который был нагроможден во всех видах в публичных газетах, или тысячам речей, которые они вложили в мои уста, ни слова из которых я никогда не произносил. Я не был нечувствителен в то время к намерениям причинить вред, с которыми была сфабрикована эта ложь. Но моя уверенность была тверда, что ни вы, ни британское правительство, в равной степени возмущенные ими, не поверите, что я способен сделать редакторов газет доверенными лицами моих речей или мнений. Дело обстояло так. Договор был передан нам мистером Эрскином в день, когда Конгресс должен был закрыться. Двое сенаторов спросили меня вечером, намерен ли я задержать их из-за договора. Мой ответ был: «что нет: поскольку договор не содержит положений против насильственного набора наших моряков и сопровождается своего рода протестом британских министров, который оставил бы этому правительству свободу рассматривать его как договор или не как договор, в зависимости от их собственного удобства, я не стану утруждать их обсуждением этого». Это было по существу, и почти дословно, то, что я говорил всякий раз, когда об этом заходила речь, и я никогда не упускал случая, когда это было возможно, оправдать вас и мистера Пинкни, выражая свое убеждение, что это все, чего можно было добиться от британского правительства; что вы сказали их комиссарам, что ваше правительство не может быть обязано ратифицировать, потому что это противоречит их инструкциям; конечно, что это следует рассматривать только как проект; и в этом свете я публично заявил об этом в своем послании Конгрессу при открытии сессии. Ни одна статья договора никогда не была известна за пределами членов администрации, и ни одна его статья не была бы известна и по сей день, если бы не его публикация в газетах, как сообщалось кем-то из-за океана, как мы всегда понимали. Но что касается меня, я могу торжественно протестовать, как перед лицом самой священной истины, что я ни на мгновение не упускал из виду вашу репутацию и благоприятное положение в вашей стране и никогда не упускал случая оправдать вашу неспособность достичь нашего желания как такую, которая, вероятно, была недостижима. Пересматривая, таким образом, весь этот предмет, я не могу сомневаться, что вы осознаете, что ваши впечатления были лишены справедливых оснований. Я, конечно, не могу судить, какая ложь могла быть написана или рассказана вам; и притом в таких формах, которые заставляли верить. Но вы скоро обнаружите, мой дорогой сэр, что настолько укоренилась злоба партийного духа среди нас, что ничему не следует верить, кроме того, что мы слышим собственными ушами. Если вы менее бдительны, чем мы здесь, в этот момент, замыслы сеятелей раздора не преминут осуществиться, и братья и друзья станут чужими и врагами друг другу, ни разу не сказав или не подумав ничего дурного друг о друге. Я полагаю, что самая коварная ложь ежедневно доносится до вас, как она доносится до меня, чтобы вовлечь нас в страсти наших информаторов, и излагается столь позитивно и правдоподобно, что даже сомнение становится грубостью по отношению к рассказчику; который, будучи сам обманут, не имеет иной, кроме дружеской, цели — предупредить нас. Мой ответ неизменно таков, что мое знание вашего характера является для меня лучшим свидетельством отрицательного факта, чем любое утверждение, которое мой информатор не слышал от вас лично собственными ушами. На самом деле, когда вы побудете среди нас немного дольше, вы обнаружите, что мало чему стоит верить, что затрагивает преобладающие страсти и происходит за пределами наших собственных чувств. Не будем же, мой дорогой друг, пускаться в плавание нашего счастья и наших привязанностей по океану клеветы, лжи и злобы, по которому плавают наши доверчивые друзья. Если вас заставили поверить, что я когда-либо делал, говорил или думал что-то недружелюбное по отношению к вашей славе и чувствам, вы наносите мне обиду, столь же беспричинную, сколь и огорчительную для меня. В нынешнем состязании, в котором вы участвуете, я не испытываю страсти, не принимаю участия, не выражаю никакого мнения. Кто бы из моих друзей ни был призван к высшим заботам нации, я знаю, что они будут мудро и верно управляться, и, насколько мое индивидуальное поведение может повлиять, они будут сердечно поддержаны. От себя мне больше нечего просить у мира, кроме как сохранить в уединении ту часть их уважения, которую я, возможно, честно заслужил, и получить позволение провести в спокойствии, в кругу моей семьи и друзей, дни, которые еще остались для меня. Достигнув гавани сам, я буду с тревогой (но, конечно, не с желанием оказаться на их месте) наблюдать за теми, кто все еще борется со штормом, не зная своей судьбы. Ваше плавание до сих пор было благоприятным, и чтобы оно продолжалось с полным процветанием — искренняя молитва той дружбы, которую я всегда питал к вам и в которой теперь заверяю вас, с выражением моего высокого уважения и дружескими приветствиями.

РИЧАРДУ М. ДЖОНСОНУ.

Вашингтон, 10 марта 1808 г.

Сэр, я уверен, что вы можете слишком справедливо оценить мои занятия, чтобы нуждаться в извинениях за это запоздалое подтверждение получения вашего письма от 27 февраля. Я не могу не быть глубоко тронут тем хорошим мнением, которое вы изволили выразить о моем поведении в управлении нашим правительством. Это одобрение моих сограждан — самая богатая награда, которую я могу получить. Я осознаю, что всегда намеревался делать то, что было лучше для них; и никогда, ни на одно мгновение, не прислушивался к каким-либо личным интересам. Для меня было источником большой боли встретить так много среди наших оппонентов, у которых не хватило широты взглядов, чтобы различить политическую и социальную оппозицию; которые переносили сразу на личность ненависть, которую питали к его политическим взглядам. Я полагаю, конечно, что в общественной жизни человек, чьи политические принципы имеют какой-то решительный характер и у которого достаточно энергии, чтобы воплотить их в жизнь, всегда должен ожидать столкновения с политической враждебностью со стороны тех, кто придерживается противоположных принципов. Но я пришел к управлению при обстоятельствах, рассчитанных на порождение особой желчности. Я нашел все его должности во владении политической секты, которая желала в конечном итоге преобразовать его в форму своей заветной модели — английского правительства; и тем временем приучить общественное мнение к перемене, управляя им на английских принципах и в английских формах. Избирательное вмешательство народа разрушило все их замыслы, и они обнаружили, что они сами и их крепости власти и прибыли в одно мгновение перешли в руки других доверенных лиц. Плач и инвективы — это все, что у них осталось. Последнее было естественно направлено против агента, выбранного для осуществления многочисленных реформ, которые их ереси сделали необходимыми. Я, конечно, стал мишенью для всего, что могли предоставить разум, насмешка, злоба и ложь. Они сосредоточили всю свою ненависть на мне, пока действительно не убедили себя, что я — единственный источник всех их воображаемых бед. Поэтому я надеюсь, что мой уход в отставку уменьшит часть их неприязни к правительству их страны и что мой преемник вступит на более спокойное море, чем я. Он по крайней мере найдет корабль государства в руках своих друзей, а не своих врагов. Федерализм мертв, даже без надежды на день воскресения. Бывшие лидеры, конечно, сохраняют свою желчность и принципы; но их последователи слились с нами в чувствах, если не в названии. Если наши сограждане, ныне твердо республиканские, пожертвуют фаворитизмом по отношению к людям ради сохранения принципа, мы можем надеяться, что никакие разногласия больше не поставят под угрозу вырождение нашего правительства.

* * * * * * * *

Прошу вас принять мои приветствия и заверения в глубоком уважении и почтении.

МИСТЕРУ МЭДИСОНУ.

11 марта 1808 г.

Полагаю, мы должны отправить еще один пакет не позднее 1 апреля. Я считаю общепринятым мнением, что война станет предпочтительнее продолжения эмбарго после определенного времени. Не следует ли нам тогда воспользоваться промежуточным периодом, чтобы добиться отмены одиозных декретов мирным путем, если это возможно? Обеими сторонами нам дана возможность, достаточная для формирования основы для такого предложения.

Поэтому я хочу, чтобы вы рассмотрели следующий порядок действий, а именно:

Поручить нашим министрам в Париже и Лондоне с ближайшим пакетом предложить обеим этим державам декларацию с обеих сторон о том, что эти декреты и приказы больше не будут распространяться на суда Соединенных Штатов, в каковом случае мы останемся верно нейтральными; но, не принимая вида угрозы, дать им обоим понять, что если они не отзовут эти приказы и декреты, наступит время, когда наши интересы сделают войну предпочтительнее продолжения эмбарго; что когда это время наступит, если одна сторона отозвала, а другая нет, мы должны объявить войну этой другой; если ни одна не отозвала, мы должны сделать выбор врагов между ними. Безусловно, нашим долгом будет выяснить это к тому времени, когда Конгресс соберется осенью или в начале зимы; так что, сняв эмбарго, они смогут решить, должна ли быть объявлена война и против кого. С дружеским приветом.

ГУБЕРНАТОРУ КАБЕЛЛУ.

Вашингтон, 13 марта 1808 г.

Дорогой сэр, я получил вчера вечером ваше любезное письмо от 10-го числа. Безусловно, нет никаких текущих возражений против пересылки упомянутых в нем писем в соответствии с их адресом.

У нас нет ничего нового и важного, за исключением того, что при последнем чтении поправочного законопроекта несколько дней назад Палата представителей была застигнута врасплох включением коварной статьи, разрешающей любому купцу, имеющему имущество за границей, при доказательстве этого исполнительной власти, отправить за ним судно. Мы уже перегружены заявлениями, и существует реальная опасность, что великая цель эмбарго — уберечь наши суда и моряков от вреда — будет сорвана; и каждое судно и моряк, отправленные под этим предлогом, окажутся добычей воюющих тиранов. Приветствую вас с дружбой и уважением.

МИСТЕРУ ГАЛЛАТИНУ.

17 марта 1808 г.

Я думаю, будет невозможно сформировать общие правила для исполнения седьмого раздела закона от 12 марта без более полного представления о количестве и характере дел, которые должны подпадать под него. Я ждал в ожидании, что заявлений станет больше, чтобы получить общее представление, но получил лишь около полудюжины. Но, право, ничто, кроме знания всех дел, не может позволить нам предусмотреть их. Поэтому я хотел обсудить с вами это предложение, а именно: поручить сборщикам пошлин объявить в своих портах, что все лица, желающие воспользоваться преимуществом этого закона, должны немедленно представить ему заявление о месте, где у них есть имущество, его сумме, является ли оно наличными или товарами, и какого рода товары, и в чьих руках, под присягой, но без предъявления других доказательств до дальнейшего требования. Эти подробности могут быть изложены в табличном виде; для наличных денег мы могли бы разрешить судам отправляться немедленно, но для товаров правила должны быть разработаны с учетом всех обстоятельств.

Что касается толкования акта, то в книгах есть случаи, когда слово «может» было признано равнозначным «должен», но термин «уполномочен», если за ним не следует «и обязан», никогда, я думаю, так не рассматривался. Напротив, я полагаю, что это именно тот термин, который Конгресс всегда использует по отношению к исполнительной власти, когда намерен дать ему полномочия и оставить использование их на его усмотрение.

Это именно та фраза, по поводу которой сейчас есть разногласия в Палате представителей по законопроекту о наборе 6000 регулярных войск, где сказано «должно быть набрано», а некоторые желают, чтобы было сказано «Президент уполномочен набрать», оставляя ему власть с усмотрением использовать ее или нет. Следует также отметить, что одно толкование дает возможность частным лицам в значительной степени сорвать эмбарго, в то время как другое оставляет возможность сочетать должное внимание к цели закона с интересами частных лиц. Мне нравится ваша идея соразмерять тоннаж судна со стоимостью (в некоторой степени) имущества, но его объем также должен быть принят во внимание. В целом, я был бы за то, чтобы дать быстрое разрешение на возврат денег, потому что одно судно привезет их для всех, у кого есть наличные в том же порту; но ввоз имущества в других формах потребует более полного рассмотрения и переработки правил. С дружеским приветом.

У. К. НИКОЛАСУ, ЭСКВАЙРУ.

Вашингтон, 20 марта 1808 г.

Дорогой сэр, ваша любезность от 18-го числа получена. Будьте уверены, что я не ценю никакой акт дружбы так высоко, как сообщение мне фактов, о которых я не могу знать иначе и, следовательно, не могу иначе предостеречься. Я имел слишком много доказательств вашей дружбы, чтобы не осознавать доброту этих сообщений и не принимать их с особой признательностью. Получение ответа мистера Роуза предоставило мне счастливейший случай представить Конгрессу полный обзор почвы, на которой мы стоим с двумя главными воюющими сторонами, и, в отношении Франции, представить им для публики каждое сообщение, полученное от этого правительства со времени последней сессии, включая те, что были направлены ранее, чтобы они также могли быть опубликованы, и пусть наши избиратели увидят, давали ли эти документы справедливое основание для лжи, которая была столь нагло выдвинута. Мы надеемся увидеть вас сегодня. С дружеским приветом.

ДОКТОРУ ВИСТАРУ.

Вашингтон, 20 марта 1808 г.

Дорогой сэр, ваше письмо от 12-го числа получено. Конгресс, я думаю, разойдется примерно через три недели — скажем, около 11 апреля, и я уеду отсюда через пять или шесть дней после этого, с визитом на некоторое время в Монтичелло. Это плохо согласуется с вашей поездкой на запад в мае; но не можете ли вы отделить вашу экскурсию в это место от западного путешествия? Между Филадельфией и этим местом всего два дня, и дороги уже прекрасные. Поэтому я предложил бы, чтобы вы приехали за несколько дней до закрытия Конгресса, чтобы удовлетворить эту статью вашего любопытства. Кости разложены в большой комнате, где вы можете работать на досуге, не потревоженные ни единой душой, с утра до ночи, завтракая и обедая с нами. Это драгоценная коллекция, состоящая из более чем трехсот костей, немногие из которых относятся к крупным видам, которые уже имеются. Есть четыре части головы, одна очень ясная и отчетливо представляющая все лицо животного. Высота его лба наиболее примечательна. На этой фигуре углубление у глаза придает лбу выступ в шесть дюймов. Есть четыре челюстные кости, довольно целые, с несколькими зубами в них, и некоторые фрагменты; три бивня, как у слонов; один — совершенно другой, самый большой, вероятно, когда-либо виденный, будучи сейчас от девяти до десяти футов длиной, хотя и сломанный с обоих концов; некоторые ребра; множество зубов с бугорками, а также тех, что относятся к полосатому или ребристому виду; передняя нога в сборе; и затем около двухсот мелких костей, главным образом стопы. Это, вероятно, самая ценная часть коллекции, ибо генерал Кларк, зная, что у нас есть образцы более крупных костей, собрал все, что относится к мелким видам. Есть один рог колоссального животного. Кости, которые пришли, не соответствуют точно описанию генерала Кларка; вероятно, были некоторые упущения со стороны его упаковщиков. Отправив свои книги в Монтичелло, я не имею здесь ничего, чтобы помочь вам, кроме «Encyclopedie Methodique». Надеюсь, вы сделаете это отдельной экскурсией и приедете до закрытия Конгресса, когда вам будет удобнее. Приветствую вас с дружбой и уважением.

ДЕМОКРАТИЧЕСКИМ ГРАЖДАНАМ ОКРУГА АДАМС, ПЕНСИЛЬВАНИЯ.

20 марта 1808 г.

Я с удовольствием вижу, сограждане, в вашем обращении от 15 февраля здравое возвращение к первым принципам, на которых основано наше правительство; проверку этим критерием прав, которыми мы обладаем, и обид, которые мы претерпели; справедливую грань, проведенную между здоровым вниманием к поведению правителей и слишком поспешным осуждением этого поведения на основании каждого необоснованного слуха; между любовью к миру и решимостью встретить войну, когда ее зло будет менее невыносимым, чем обиды, которые она призвана исправить. При столь справедливом взгляде на принципы и обстоятельства, ваше одобрение моего поведения в условиях трудностей, которые окружали нас со всех сторон, вдвойне ценно для меня и служит высоким поощрением к упорству в моих лучших стараниях для сохранения вашего мира, до тех пор, пока это будет совместимо с сохранением ваших прав. Когда это перестает быть осуществимым, я чувствую полную уверенность в тех упорных усилиях, которые вы обещаете в поддержку мер, которые могут потребоваться в силу требований времени, и в известных энергиях и предприимчивости наших соотечественников, в каком бы направлении они ни были направлены. Если эти энергии воплощены единством воли и доверием к тем, кто направляет ее, наша нация, столь облагодетельствованная своим положением, не имеет ничего, чего стоило бы бояться с какой-либо стороны. К этому единству усилий пусть всегда стремятся наши граждане, меньшинства сердечно вливаясь, по решению вопроса, в ряды большинства и всегда помня, что нация перестает быть республиканской только тогда, когда воля большинства перестает быть законом. Я благодарю вас, сограждане, за заботу, которую вы любезно выражаете о моем будущем благополучии. Уход от исполнения моих нынешних обязанностей в равной степени служит и вашему благу, и моему собственному счастью. Благодарность за прошлые милости и сердечная забота о свободе и процветании моих сограждан перестанут волновать мою грудь лишь с жизнью.

МИСТЕРУ ГАЛЛАТИНУ.

23 марта 1808 г.

Максимой нашего муниципального права и, полагаю, универсального права является то, что тот, кто разрешает цель, разрешает, конечно, и средства, без которых цель не может быть достигнута. Закон, разрешающий ввоз рома, патоки и сахара из стран, у которых нет для них упаковки, был бы истолкован в самых строгих судах как разрешающий их перевозку. Они сочли бы ограничение балластом и провизией ограничением предметами первой необходимости и просто равносильным декларации, что они не должны вывозить ничего на продажу.