«Сочинения сэра Томаса Брауна, том 2»

В этом издании маргиналии используются для различных целей. Сноски и заголовки разделов были напечатаны на полях вперемешку с обычными примечаниями. Нумерованные маргинальные сноски были перенесены в конец соответствующих глав.

Пожалуйста, обращайтесь к более подробным примечаниям в конце этого текста.

АНГЛИЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА

СОЧИНЕНИЯ

СЭРА ТОМАСА БРАУНА

ТОМ II

СОЧИНЕНИЯ

СЭРА ТОМАСА БРАУНА

Под редакцией

ЧАРЛЬЗА СЭЙЛА

ТОМ II

ЛОНДОН

ГРАНТ РИЧАРДС

Эдинбург, Т. и А. Констебль, типографы Его Величества

1904

ПРЕДИСЛОВИЕ

Фронтиспис к этому тому воспроизведен с фотографии, любезно предоставленной мне для этой цели мистером Чарльзом Уильямсом, членом Королевской коллегии хирургов Эдинбурга (F.R.C.S.E.) из Нориджа, чья заметка об измерениях черепа сэра Томаса Брауна была опубликована в качестве Приложения II в издании «Гидритафии» и «Сада Кира» Брауна, выпущенном в серии «Золотая сокровищница» издательством «Макмиллан и Ко» в 1896 году.

Идентификацию автора, цитируемого на полях страницы 233 (Книга V, глава X), я обязан мистеру У. Олдису Райту.

1 мая 1904 г.

C.S.

ПСЕВДОДОКСИЯ ЭПИДЕМИКА

CONTENTS

PAGE

PSEUDODOXIA EPIDEMICA

The Third Book(continued): 11. Of Griffins, 1 12. Of the Phœnix, 4 13. Of Frogs, Toads, and Toad-stone, 13 14. Of the Salamander, 18 15. Of the Amphisbæna, 22 16. Of the Viper, 26 17. Of Hares, 33 18. Of Moles, or Molls, 42 19. Of Lampries, 46 20. Of Snayls, 48 21. Of the Chameleon, 50 22. Of the Ostrich, 62 23. Of Unicorns Horn, 66 24. That all animals of the Land, are in their kind in the Sea, 73 25. Concerning the common course of Diet, in making choice of some Animals, and abstaining from eating others, 76 26. Of Sperma-Ceti, and the Sperma-Ceti Whale, 85 27. Compendiously of Sundry Tenents concerning other Animals, which examined, prove either false or dubious, 89 28. Of some others, 103

The Fourth Book: 1. Of the Erectness of Man, 109 2. Of the Heart, 113 3. Of Pleurisies, 116 4. Of the Ring-finger, 117 5. Of the right and left Hand, 122 6. Of Swimming and Floating, 134 7. Concerning Weight, 138 8. Of the passage of Meat and Drink, 142 9. Of Sneezing, 144 10. Of the Jews, 147 11. Of Pigmies, 155 12. Of the great Climacterical year, that is, Sixty-three, 160 13. Of the Canicular or Dog daies, 183

The Fifth Book: 1. Of the Picture of the Pelecan, 202 2. Of the Picture of Dolphins, 205 3. Of the Picture of a Grashopper, 207 4. Of the Picture of the Serpent tempting Eve, 209 5. Of the Picture of Adam and Eve with Navels, 212 6. Of the Pictures of Eastern Nations, and the Jews at their Feasts, especially our Saviour at the Passover, 215 7. Of the Picture of our Saviour with long hair, 224 8. Of the Picture of Abraham sacrificing Isaac, 226 9. Of the Picture of Moses with horns, 227 10. Of the Scutcheons of the Tribes of Israel, 229 11. Of the Pictures of the Sibyls, 233 12. Of the Picture describing the death of Cleopatra, 235 13. Of the Pictures of the Nine Worthies, 237 14. Of the Picture of Jephthah sacryficing his daughter, 241 15. Of the Picture of John the Baptist, 245 16. Of the Picture of St. Christopher, 247 17. Of the Picture of St. George, 249 18. Of the Picture of Jerom, 251 19. Of the Pictures of Mermaids, Unicorns, and some others, 253 20. Of the Hieroglyphical Pictures of the Egyptians, 258 21. Of the Picture of Haman hanged, 260 22. Compendiously of many questionable Customs, Opinions, Pictures, Practices, and Popular Observations, 264 23. Of some others, 276

The Sixth Book: 1. Concerning the beginning of the World, 283 2. Of mens Enquiries in what season or Point of the Zodiack it began, 300 3. Of the Divisions of the seasons and four Quarters of the year, 302 4. Of some computation of days and deductions of one part of the year unto another, 309 5. A Digression of the wisdom of God in the site and motion of the Sun, 313 6. Concerning the vulgar opinion, that the Earth was slenderly peopled before the Flood, 319 7. Of East and West, 338 8. Of the River Nilus, 349 9. Of the Red Sea, 363 10. Of the Blackness of Negroes, 367 11. Of the same, 380 12. A Digression concerning Blackness, 387 13. Of Gypsies, 395 14. Of some others, 397

ТРЕТЬЯ КНИГА — продолжение

ГЛАВА XI О грифонах.

То, что в природе существуют грифоны — смешанные и сомнительные животные, передней частью напоминающие орла, а задней — льва, с поднятыми ушами, четырьмя ногами и длинным хвостом, — утверждают многие, и, как я вижу, большинство этого не отрицает. То же самое подтверждают Элиан, Солин, Мела и Геродот, что подкрепляется именем, иногда встречающимся в Священном Писании, и тем, что грифон был иероглифом у египтян.

Тем не менее, мы обнаруживаем, что самые прилежные исследователи придерживаются противоположного мнения. Ибо, помимо того, что Альберт и Плиний отвергли это, ученый Альдрованди в пространном рассуждении также отверг его; Маттиас Миховиус, писавший о тех северных краях, где люди помещают этих грифонов, положительно высказался против этого; и если рассматривать это с точки зрения учения о животных, то вымысел этот чудовищен и ненамного уступает вымыслам о сфинксе, химере и гарпиях, ибо, хотя существуют некоторые летающие животные смешанной и причастной природы, то есть между птицей и четвероногим, их крылья и ноги соединены так, что они, кажется, образуют друг друга; здесь имеет место смешение обоих, а не приспособление или скрепление выступающих частей друг с другом, как это наблюдается у летучей мыши, чьи крылья и передние ноги устроены друг в друге. Ибо, хотя существуют некоторые виды промежуточной и причастной природы, то есть птицы и зверя, как летучие мыши и некоторые другие, их части настолько согласованы и соединены, что мы не можем определить начало или конец того или другого; в целом имеет место смешение обоих, а не приспособление или скрепление одного к другому.

Что же касается слова γρὺπς или Gryps, иногда упоминаемого в Писании (Лев. 11) и часто у античных авторов, то в правильном понимании оно означает некий вид орла или грифа, откуда происходит эпитет Grypus для обозначения крючковатого или орлиного носа. Таким образом, когда Септуагинта использует это слово, Тремеллий и наш перевод передают его как «оссифрага» (бородач), что является одним из видов орла. И хотя Вульгата и перевод, приложенный к Септуагинте, сохраняют слово Gryps, которое в обычном и школьном толковании часто переводится как «грифон», латынь не может принимать иного смысла, нежели греческий, из которого оно заимствовано. И хотя латинское Gryphes несколько изменено добавлением буквы «h» или придыханием буквы π, это не является необычным; так, то, что греки называют τρόπαιον, латиняне называют Trophæum; а того человека, который в Евангелии назван Κλέοπας, латиняне передают как Cleophas. И поэтому спор Оригена был несправедлив, а его представление ошибочно, когда он полагал, что пища грифонов запрещена законом Моисея: то есть поэтических животных и вещей, не существующих в действительности. И поэтому, когда в гекатомбах и великих жертвоприношениях язычников говорится, что они приносили в жертву Gryphes или грифонов, под этим мы можем понимать некий более сильный вид орлов. И поэтому также, когда у Вергилия говорится о неподобающем союзе, или о том, что Мопс женится на Нисе: Jungentur jam gryphes equis, нам не нужно искать иного смысла, кроме того, что будут заключены странные союзы и соединены разные природы.

Что касается свидетельств древних писателей, то они являются лишь производными и все сводятся к одному Аристею, поэту из Проконесса, который утверждал, что близ аримаспов, или одноглазого народа, грифоны охраняли золотые прииски. Но это, как передает Геродот, он написал с чужих слов; а Миховиус, который специально писал об этих краях, прямо утверждает, что в той стране нет ни золота, ни грифонов, ни какого-либо подобного животного; ибо он заключает: Ego vero contra veteres authores, Gryphes nec in illa septentrionis, nec in aliis orbis partibus inveniri affirmarim.

Наконец, что касается иероглифического авторитета, хотя он ближе всего подходит к истине, он не доказывает их существования. Понятие грифона в собственном смысле является лишь символической фантазией, заключающей в столь невыносимой форме допустимую мораль. Так он хорошо выражает свойства стража или любого доверенного лица: уши подразумевают внимание, крылья — быстроту исполнения, львиный облик — мужество и дерзость, крючковатый клюв — сдержанность и цепкость. Это также эмблема доблести и великодушия, как составленное из орла и льва, благороднейших животных в своих родах; и поэтому оно применимо к принцам, президентам, генералам и всем героическим полководцам; и так же оно изображается на гербах многих благородных семейств Европы.

Но первоначальное изобретение, по-видимому, является иероглифическим, заимствованным у египтян и имеющим более высокое значение. Мистическое соединение ястреба и льва подразумевает либо гениальное, либо звездное Солнце, его великую быстроту, а также силу и энергию в его действиях. И поэтому под такими иероглифами описывался Осирис; и на древних монетах мы встречаем грифонов вместе с треножниками и колесными дисками Аполлона; и мраморные грифоны в соборе Святого Петра в Риме, как полагают ученые мужи, были перенесены из храма Аполлона. Можно было бы также рассмотреть, не подразумевалась ли здесь мистически деятельность Солнца в знаке Льва, сила Божья в Солнце или влияние небесного Осириса через Мопту, гения Нила. И тогда для ученого Кирхера вряд ли нашелся бы лучший Эдип.

ГЛАВА XII О фениксе.

То, что в мире существует только один феникс, который спустя много сотен лет сжигает себя, и из пепла его восстает другой, — это мнение не новое и не совсем народное, но весьма древнее; оно передается не только светскими авторами, но часто выражается и священными писателями: Кириллом, Епифанием и другими, Амвросием в его «Шестодневе» и Тертуллианом в его поэме «О суде Господнем»; но более согласно с нынешним смыслом — в его превосходном трактате «О воскресении плоти». Illum dico alitem orientis peculiarem, de singularitate famosum, de posteritate monstruosum; qui semetipsum libenter funerans renovat, natali fine decedens, atque succedens iterum Phœnix. Ubi jam nemo, iterum ipse; quia non jam, alius idem. Писание также, по-видимому, благоприятствует этому, в частности, Иов 29:18. В толковании Беды: Dicebam in nidulo meo moriar, et sicut Phœnix multiplicabo dies: и Пс. 91:13: δίκαιος ὥσπερ φοῖνιξ ἀνθήσει, vir justus ut Phœnix florebit, как переводит его Тертуллиан, и так же объясняет в своей книге, упомянутой выше.

Несмотря на все это, мы не можем предполагать существование этого животного; и не осмеливаемся утверждать, что в природе существует какой-либо феникс. Ибо, во-первых, здесь отсутствует окончательный подтверждающий критерий и проверка вещей сомнительных, а именно — человеческое чувство. Ибо, хотя многие писатели много распространялись об этом, нет ни одного очевидца, который осмелился бы подтвердить это на основании наблюдения. И поэтому Геродот, который принес эту историю грекам, прямо говорит, что никогда не видел его, а только на картине.

Against the story of the Phœnix.

Далее, первоначальные авторы, от которых исходит поток рассказов, выражаются очень сомнительно; и либо сомнительной вставкой, либо робким заключением опровергают весь рассказ. Так Геродот в своей «Эвтерпе», излагая эту историю, тут же вставляет: ἐμοὶ μὲν οὐ πίστα λέγοντες, то есть: «рассказ этот кажется мне невероятным». Тацит в своих «Анналах» приводит более пространный рассказ о том, как феникс впервые был замечен в Гелиополе в правление Сезостриса, затем в правление Амасиса, после — во дни Птолемея, третьего из македонской династии; но в конце концов заключает: Sed Antiquitas obscura, et nonnulli falsum esse hunc Phœnicem neque Arabum è terris credidere. Плиний же рассказывает еще более красивую историю: что феникс прилетел в Египет в консульство Квинта Планция, что он был доставлен в Рим в цензорство Клавдия, в восьмисотый год от основания города, и это засвидетельствовано в их записях; но после всего заключает: Sed quæ falsa nemo dubitabit, как мы читаем это в прекрасном и древнем издании из Брешии; как цитировал это Альдрованди и как это найдено в рукописной копии, как также отметил Далешамп.

Более того, те, кто рассуждал об этом естественнонаучно, высказывались столь разнообразно, противоречиво или взаимоисключающе, что из этого нельзя разумно вывести никакого утверждения. Ибо большинство положительно отрицали это, а те, кто утверждает и верит, приписывают это имя многим, принимая двух или трех за одного. Так, птицей, которую принимали за феникса, была та, что живет в Аравии и строит свое гнездо из корицы; Геродот называет ее Cinnamulgus, а Аристотель — Cinnamomus; и Скалигер осуждает это как баснословное измышление. Некоторые полагали, что феникс — это птица, которую греки называют персидским именем Rhyntace; но как они это обосновали, мы находим повод для сомнения; в то время как мы читаем в жизнеописании Артаксеркса, что это маленькая птица, которую часто приносили к их столу и которой Парисатида хитростью отравила царицу. Manucodiata, или райская птица, удостоилась этого имени, и их перья, привезенные с Молуккских островов, выдают за перья феникса. Хотя это и подогревается редкостью у нас, восточные путешественники вряд ли это допустят; они знают, что они обычны в тех краях и являются обычным украшением янычар у турок. И наконец, птица Semenda получила то же название, ибо так заметил и опроверг Скалигер; да и одиночество феникса не позволяет такого наименования; ибо представителей этого вида много, и их трехтрубчатый клюв и череп мы видели сами. Люди расходятся во мнениях не только относительно самого феникса, но и очень не согласны в приписываемых ему случайных признаках: ибо одни утверждают, что он живет триста лет, другие — пятьсот, иные — шестьсот, некоторые — тысячу, другие — не менее пятнадцати тысяч лет; одни говорят, что он живет в Эфиопии, другие — в Аравии, некоторые — в Египте, иные — в Индии, а некоторые — в Утопии; ибо таким должен быть тот, который описан Лактанцием; то есть тот, который не был опален при пожаре Фаэтона и не был поглощен наводнением Девкалиона.

Наконец, многие авторы, рассуждавшие об этом, излагали свои мысли с такими намерениями, что мы не можем вывести из этого подтверждения. Ибо некоторые писали поэтически, как Овидий, Мантуан, Лактанций, Клавдиан и другие; некоторые писали мистически, как Парацельс в своей книге «De Azoth» или «De ligno et linea vitæ»; и как некоторые герметические философы, вкладывая в это тайну своего эликсира и загадочно выражая природу своего великого дела. Некоторые писали риторически и уступительно, не споря, а принимая вопрос, который, будучи принятым как должное, способствовал выводу. Так святые мужи использовали это, чтобы подтвердить Воскресение; ибо, беседуя с язычниками, которые принимали историю о фениксе, они доказывали Воскресение из их собственных принципов и положений, принятых среди них самих. Другие говорили эмблематически и иероглифически; так поступали египтяне, для которых феникс был иероглифом Солнца. И это, вероятно, было основанием всего рассказа; последующие века добавляли баснословные подробности, которые, будучи сложенными вместе, выстроили эту уникальность, провозглашаемую каждым пером.

Что касается текстов Священного Писания, которые, по-видимому, подтверждают это мнение, то при должном рассмотрении они ничего к нему не добавляют. Ибо хотя в книге Иова, согласно Септуагинте или греческому переводу, мы находим слово «феникс», оно не может иметь значения животного; ибо там выражено не φοῖνιξ, а στέλεχoς φοίνικος, ствол пальмового дерева, которое также называется фениксом; и поэтому толкование будет очень затруднительным, если не применять его к какой-либо растительной природе. Мы также не можем безопасно настаивать на греческом выражении; ибо хотя Вульгата переводит его как Palma, а некоторые сохраняют слово «феникс», другие передают его словом с иным смыслом; так передал его Тремеллий: Dicebam quod apud nidum meum expirabo, et sicut arena multiplicabo dies; так перевели его Женевская Библия и наша: «Я сказал: в гнезде моем скончаюсь, и как песок умножу дни мои». Что же касается стиха из Книги Псалмов, «Vir justus ut Phœnix florebit», как передают его Епифаний и Тертуллиан, то это была лишь ошибка, основанная на омонимии греческого слова Pœnix, которое также означает пальмовое дерево. Согласие имен. Это ошибка эквивокации, выводящая общую природу из общности имени; и посредством этого мы могли бы так же твердо заключить, что Diaphœnicon, слабительный электуарий, содержит в своем составе часть феникса, хотя он получает это название от фиников, или плодов пальмового дерева, от которых, как сообщает Плиний, феникс получил свое имя.

Мы не только ставим под сомнение существование этого животного, но и многие вещи, приписываемые ему, сомнительны, особенно его единственность, долголетие и способ размножения. Что касается его единственности или мнения, что в природе должен быть только один такой, то это кажется противоречащим не только философии, но и Священному Писанию, которое прямо утверждает, что в ковчег Ноя вошло по паре каждого вида, согласно тексту (Быт. 7): «Всякую птицу по роду ее, всякую птицу всякого вида, они вошли в ковчег, по двое от всякой плоти, в которой есть дыхание жизни, и вошедшие вошли мужеского и женского пола от всякой плоти». Это нарушает благословение Божье относительно размножения. Бог благословил их, сказав (Быт. 1): «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, и птицы да размножаются на земле». И снова (гл. 8): «Выведи с собою всякое живое существо, чтобы они могли плодиться на земле, и быть плодотворными, и размножаться на земле»; эти условия не применимы к фениксу, которого в мире всего один, и сейчас живет не больше, чем при первом благословении. Ибо производство одного, являющееся уничтожением другого, хотя они и производят и порождают, не увеличивает их число; и нельзя сказать, что они размножаются, если они не выходят за пределы единства.

Что касается долголетия, то есть того, что он живет тысячу лет или более, — помимо того, что из несовершенных наблюдений и редкости появления нельзя сделать никакого подтверждения, — здесь может быть вероятная ошибка в расчетах. Ибо, поскольку предание очень древнее и, вероятно, египетское, греки, распространившие эту басню, могли суммировать счет по своей собственной нумерации лет; тогда как само понятие могло возникнуть во времена более короткого счета. Ибо если мы предположим наш нынешний расчет, то феникс, существующий сейчас в природе, будет шестым от Сотворения мира, но лишь в середине своих лет; и если сбудется пророчество раввинов о том, что мир должен просуществовать всего шесть тысяч лет, то он закончит свои дни не в своем собственном, а в последнем и всеобщем пламени, без всякой надежды на возрождение.

Что касается его размножения, то, что он без всякого совокупления порождает и воспроизводит себя, — этим мы вводим растительное производство у животных и переносим на чувственные природы свойство растений; то есть размножаться внутри самих себя, согласно Закону Сотворения (Быт. 1): «Да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, и дерево, приносящее плод, в котором семя его в нем самом». Что действительно является естественным путем для растений, которые, не имея различия полов и обладая силой вида, заключенной в каждом индивиде, порождают и распространяют себя без смешения; и поэтому их плоды, происходящие от более простых корней, не так непохожи или различимы друг от друга, как потомство чувственных существ и пролиферации, происходящие от двойных начал. Но животное размножение совершается большим числом, и для образования одного требуется соединение двух полов. И поэтому те, у кого нет различия полов, не размножаются вовсе, как Аристотель полагает об угрях и раковинных животных. И хотя растительноподобные животные размножаются, они делают это не через совокупление, а способом, аналогичным растениям. Так, гермафродиты, хотя они и включают части обоих полов и могут быть достаточно сильны в любом из них, для зачатия требуют разделенного пола и не могут оплодотворить себя сами. И так же, хотя Адам включал в себя всю человеческую природу или был (по мнению некоторых) гермафродитом, он не имел силы размножать себя; и поэтому Бог сказал: «Не хорошо быть человеку одному, сотворим ему помощника, соответственного ему»; то есть помощника для размножения; ибо что касается любой другой помощи, было бы уместнее создать другого человека.

Теперь, когда некоторые утверждают, что от одного феникса не происходит непосредственно другой, но первый разлагается в червя, который затем становится фениксом, это не делает такое производство вероятным. Неправильности. Ибо тем самым они смешивают размножение совершенных животных с несовершенными, кровных с бескровными, живородящих с яйцекладущими, и возводят аномалии, нарушая законы Природы. И это корруптивное производство нелегко доказать даже в большинстве несовершенных размножений; ибо, хотя мы не отрицаем, что многие животные являются живородящими, порождая себя на расстоянии и как бы из вторых рук (как в целом насекомые, и более примечательно бабочки и шелкопряды), однако это размножение происходит не от разложения их самих, а скорее от специфического и семенного распространения, сохраняющего все еще идею самих себя, хотя оно и играет эту роль некоторое время в других обличьях. И это также будет справедливо для размножения двусмысленного и такого, которое не порождается от родителей, подобных им самим; так, из разлагающихся лягушек не происходят снова лягушки; так, если существуют деревья, порождающие уток, чье разложение прорывается в виде морских уточек, то, если они разлагаются, они вырождаются в личинок, которые не производят их снова. Ибо это было бы смешением корруптивного и семенного производства и крушением той семенной силы, вверенной животным при Сотворении. Можно было бы избавить себя от проблемы: «Почему мы не любим наших вшей так же, как наших детей?». Ковчег Ноя был бы излишен, могилы животных были бы самыми плодородными утробами; ибо смерть не уничтожала бы, а снова заселяла мир.

Поскольку, следовательно, у нас столь слабые основания для подтверждения существования феникса, поскольку нет ни одного очевидца, поскольку, как мы заявили, авторы, от которых исходит эта история, скорее отвергают ее; поскольку те, кто серьезно рассуждал об этом, высказывались отрицательно, разнообразно или противоречиво; поскольку многие другие не могут быть привлечены к аргументации, так как писали поэтически, риторически, загадочно, иероглифически; поскольку Священное Писание, приводимое в его пользу, при должном рассмотрении не дает ему преимуществ; и, наконец, поскольку столь странное размножение, единственность и долголетие не имеют ни опыта, ни разума для своего подтверждения, — насколько полагаться на это предание, мы оставляем на рассмотрение.

Но, конечно, недоброжелателями «парабельной физики» (εὐπόριστα), или легкодоступных средств, были те, кто извлекал лекарства из феникса; как некоторые делали, и справедливо осуждаются Плинием: Irridere est vitæ remedia post millesimum annum reditura monstrare; это безумие — искать средства, которые не могут быть восстановлены в течение тысячи лет; или предлагать продление жизни тем, чего двадцатое поколение может никогда не увидеть. Более простительна зависимость от философского камня, питьевого золота или любого из тех арканов, с помощью которых Парацельс, сам умерший в сорок семь лет, хвастался, что может сделать других людей бессмертными. Которые, хотя и чрезвычайно трудны и «tantum non» невыполнимы, все же не являются невозможными, и они (при правильном понимании) не налагают никакого насилия на Природу. И поэтому, если строго брать феникса, очень странно то, что передает Плутарх в «De sanitate tuenda»: что мозг его — приятный кусочек, но вызывает головную боль. Которого, несмотря на это, роскошный император Гелиогабал никогда не мог отведать, хотя у него на столе было много фламинго (Phœnicopterus), но не было ни одного феникса; ибо хотя он ожидал и пытался, мы не читаем у Лампридия, что он преуспел в этом; и, учитывая его единственность, это был тщетный замысел, то есть уничтожить какой-либо вид или искалечить великое свершение шести дней. И хотя некоторые полагают, и это может показаться правдой, что в человеке есть естественная возможность уничтожить мир в одном поколении, то есть всеобщим сговором не знать женщин самим и сделать неспособными всех остальных: однако это никогда не будет осуществлено. И поэтому Каин, после того как убил Авеля, если бы не было другой живой женщины, не мог бы также уничтожить Еву: хотя он имел естественную силу совершить это, исполнению этого воспротивилось бы провидение Божье: ибо это наложило бы на Него другое творение и необходимость оживить второе ребро Адама.

ГЛАВА XIII О лягушках, жабах и жабьем камне.

Относительно ядовитой мочи жаб, камня в голове жабы и размножения лягушек существуют представления, требующие рассмотрения. И во-первых, то, что жаба мочится и таким образом распространяет свой яд, общепринято не только у нас, но и в других местах; ибо так заметил Скалигер в своем комментарии: Aversum urinam reddere ob oculos persecutoris perniciosam ruricolis persuasum est; и у Маттиоли есть пассаж о том, что жаба передает свой яд не только мочой, но и влагой и слюной своего рта; что, однако, при строгом понимании может потребовать проверки: ибо можно усомниться, мочится ли жаба должным образом, то есть отчетливо и отдельно выделяет серозное экскреторное вещество: ибо хотя не только птицы, но и яйцекладущие четвероногие и змеи имеют почки и мочеточники, а некоторые рыбы — мочевые пузыри, все же для влажного и сухого выделения они, по-видимому, имеют в конечном итоге только одно отверстие и общее место выведения: и с той же правильностью языка мы можем приписать это действие воронам и коршунам. И это не только у лягушек и жаб, но может быть исследовано у черепах: то есть, является ли это строго правдой или следует принимать за отчетливое и отдельное мочеиспускание, когда Аристотель утверждает, что ни одно яйцекладущее животное, то есть которое мечет икру или откладывает яйца, не мочится, кроме черепахи.

Основанием или поводом для этого выражения могло послужить то, что жаб иногда наблюдают выделяющими или выплевывающими темную и жидкую материю сзади: что, как мы наблюдали, является правдой, и в этом, возможно, может быть ядовитое состояние, но можно усомниться, следует ли называть это их мочой: не потому, что она выбрасывается назад, обоими полами, а потому, что она смешивается с кишечными выделениями и экскрементами живота: и таким образом это обычно наблюдается, хотя возможно, что жидкое выделение иногда может быть исключено без другого.

Что касается камня, обычно называемого жабьим камнем, который, как предполагается, находится в голове этого животного, мы прежде всего считаем, что это не является невозможным: и нет никакой существенной причины, почему в жабе не могут быть найдены такие твердые и каменные конкреции. Ибо подобное мы ежедневно наблюдаем в головах рыб, таких как треска, карп и окунь; подобное также у улиток, мягкого и бескостного животного, у которых, в голом и большем виде, как будто желая восполнить недостаток раковины на спине, Природа возле головы поместила плоский белый камень, или скорее известковую конкрецию. Хотя Альдрованди утверждает, что после вскрытия многих он нашел его лишь у немногих, однако у больших серых улиток я не встречал ни одной, у которой его не было бы; и он действительно настолько ощутим, что без вскрытия его можно обнаружить рукой.

Далее, хотя это и не невозможно, это, безусловно, очень редко: к чему мы склоняемся, веря на основании наших собственных исследований, испытаний многих, кто был обманут, и тщетных поисков Порты, который после исследования многих едва мог найти один. И это не только редкость, но можно сомневаться, существует ли он вообще, или действительно ли есть такой камень в голове жабы. Ибо хотя ювелиры и корыстные исследователи утверждают это, писатели о минералах и естествоиспытатели придерживаются другого мнения: полагая, что камни, носящие это имя, являются минеральной конкрецией; которую следует искать не в животных, а в полях. И поэтому Беций относит его к Asteria или какому-то виду Lapis stellaris и прямо заключает: reperiuntur in agris, quos tamen alii in annosis ac qui diu in Arundinetis inter rubos sentesque delituerunt bufonis capitibus generari pertinaciter affirmant.

Наконец, если такая вещь и существует, то ее, насколько я вижу, не следует принимать так, как мы ее получаем, за свободный и подвижный камень, а скорее за конкрецию или отвердение самого черепа; ибо, будучи земного темперамента, живя в земле и, как говорят некоторые, питаясь ею, такие отвердения иногда могут случаться. Так, когда Брассавола после долгих поисков обнаружил один, он утверждает, что это был скорее окаменевший лобный костный нарост, чем камень внутри черепа; и такого же мнения придерживался Геснер. Что также сильно подтверждается тем, что изложено у Альдрованди, на основании эксперимента над очень многими жабами, чьи черепа со временем затвердевали и почти становились каменной субстанцией. Все это рассмотрев, мы должны с осторожностью принимать те камни, которые обычно носят это имя, и тем более не верить преданиям, что из зависти к человечеству они выбрасываются или проглатываются жабой; что не может согласоваться с анатомией, и, наряду с остальным, вызвало это осуждение от Беция: Ab eo tempore pro nugis habui quod de Bufonio lapide, ejusque origine traditur.

То, что лучше всего примиряет эти разделенные определения, может быть средним мнением: что из этих камней некоторые могут быть минеральными и находиться в земле; некоторые — животными, встречающимися в жабах, по крайней мере, путем отвердения их черепов. Первых много и они разнообразны, их можно найти в Германии и других частях; последние встречаются реже и по своей субстанции не отличаются от камней в головах крабов. Это согласуется с определением Альдрованди (De Mineral. lib. 4. Musæi Calceolariani, Sect. 3) и является также суждением ученого Спигелия в его послании к Пиньорию.

Но эти жабьи камни, по крайней мере очень многие из них, которые ценятся среди нас, в конечном итоге оказываются взятыми не из голов жаб, а из пасти рыбы, будучи искусно изготовленными из зубов Lupus Marinus, рыбы, часто вылавливаемой в наших северных морях, как публично заявил выдающийся и ученый врач сэр Джордж Энт. Но поскольку люди не желают столь низкого мнения о своих жабьих камнях, которые они так высоко ценят, они могут провести некоторое испытание с помощью раскаленного железа, приложенного к полой и неполированной части камня, после чего, если это настоящие камни, они не будут склонны гореть или издавать запах гари, что они могут сделать, если изготовлены из частей животных или зубов рыб.

Относительно размножения лягушек мы кратко изложим тот отчет, который дали нам наблюдения. Под лягушками я понимаю не тех, которые, возникая из гниения, размножаются без совокупления и, поскольку живут недолго, называются Temporariæ; и я не имею в виду маленькую лягушку превосходного попугайного цвета, которая обычно сидит на деревьях и кустах и поэтому называется Ranunculus viridis или arboreus; но под этим я понимаю акватическую или водяную лягушку, которых в канавах и стоячих лужах мы можем видеть миллионы каждую весну в Англии. Теперь они не исключают, как полагает Плиний, черные куски плоти, которые затем становятся лягушками; но они выпускают свою икру в воду, имеющую превосходное применение в медицине и едва ли кому неизвестную. В этой икре, имеющей слизистое и прозрачное тело, можно различить много крапинок или маленьких сгустков, которые через короткое время становятся глубоко черными, субстанцией более уплотненной и земной, чем другая; ибо она не поднимается при дистилляции и дает порошок, когда белая и водная часть испаряется. Теперь из этой черной или темной субстанции в конечном итоге формируется лягушка; как мы наблюдали, поместив икру с водой в стекло и выставив ее на солнце. Ибо эта черная и круглая субстанция через несколько дней начала расширяться и становиться длиннее, через некоторое время стали различимы голова, глаза, хвост, и в конечном итоге она стала тем, что древние называли Gyrinus, мы — Porwigle или головастик. Через несколько недель он становится совершенной лягушкой, ноги вырастают спереди, а хвост изнашивается, чтобы питать другие части сзади; как можно наблюдать у некоторых, которые недавно покинули воду; ибо у таких некоторая часть хвоста будет видна, но укороченная и короткая, а не длинная и плавникастая, как прежде. Часть, предоставленная им на время, чтобы плавать и двигаться в воде, то есть до тех пор, пока Природа не исключила ноги, посредством которых они могли бы быть приспособлены не только плавать в воде, но и двигаться по земле, согласно земноводной (Амфибии — животные, живущие в обеих стихиях земли и воды) и смешанной интенции Природы, то есть жить в обеих. Так что всякий, кто наблюдает первое развитие семени до движения, или заметит странную неразличимость частей у головастика, даже когда он движется, и как последовательно внутренние части, кажется, обнаруживают себя до своего последнего совершенства, может легко различить высокую любознательность Природы в этих низших животных и то, какой длинный путь пройден, чтобы сделать лягушку.

И поскольку многие утверждают, а некоторые передают, что, поскольку она имеет легкие и дышит, лягушка может легко утонуть; хотя причина вероятна, я не нахожу эксперимент подтверждающим; ибо, привязав одну на пядь под водой, она прожила почти шесть дней. И не только трудно уничтожить одну в воде, но трудно и на суше: ибо она будет жить долго после того, как легкие и сердце будут вынуты; как долго она будет жить в семени, или не возникнут ли лягушки из икры этого года, если ее сохранить, в следующем — можно было бы также исследовать: и мы готовы попробовать.

ГЛАВА XIV О саламандре.

То, что саламандра способна жить в пламени, выносить и тушить огонь, — это утверждение не только великой древности, но и подтвержденное частым и не заслуживающим презрения свидетельством. Египтяне включили ее в свои иероглифы, Аристотель, по-видимому, принимает это; более ясно — Никандр, Серен Саммоник, Элиан и Плиний, который указывает причину этого эффекта: животное (говорит он), столь холодное, что оно гасит огонь, как лед. Несмотря на все это, существуют авторитет и опыт на отрицательной стороне; Секстий, врач, как передает Плиний, отрицал этот эффект; Диоскорид утверждал, что верить в это — признак глупости; Гален — что она выносит огонь некоторое время, но при продолжении сгорает в нем. Для экспериментального убеждения Маттиоли утверждает, что видел, как саламандра сгорела за очень короткое время; того же мнения Амат Лузитанский; и наиболее ясно Пьер, чьи слова в его «Иероглифах» таковы: «Хотя обычно говорят, что саламандра тушит огонь, мы на опыте обнаружили, что она настолько далека от тушения горячих углей, что немедленно умирает в них». Что касается противоположного утверждения Аристотеля, то оно лишь с чужих слов, как верит общее мнение: Hæc enim (ut aiunt) ignem ingrediens, eum extinguit; и поэтому не было абсурда в том, что Гален, как септическое лекарство (разрушительное лекарство, уничтожающее части, как мышьяк), рекомендовал пепел саламандры; и маги напрасно, полагаясь на силу этого предания, при пожарах городов или домов ожидают помощи от саламандр.

Основанием этого мнения могло быть некоторое ощутимое сопротивление огню, наблюдаемое у саламандры: которая, как определяет Гален, холодна в четвертой и влажна в третьей степени, и имея также слизистую влажность над и под кожей, в силу этого она может некоторое время выносить пламя: которое, будучи поглощенным, она больше не может сопротивляться. Такая влажность наблюдается у тритонов или водяных ящериц, особенно если их кожа проколота или уколота. Так лягушки и улитки будут выносить пламя: так белки яиц, стекловидная или стеклянистая флегма будут тушить уголь: так делаются мази, которые некоторое время защищают от огня: и так, помимо гирпинов, существуют более поздние рассказы о людях, которые проходили невредимыми через огонь. И поэтому мы допускаем некоторую истину в предании: истину согласно Галену, что она может некоторое время сопротивляться пламени, или, как утверждает Скалигер, тушить или гасить уголь: ибо столько выполнят многие влажные тела: но что она упорствует и живет в этом разрушительном элементе — это ошибочное преувеличение. Мы также не делаем разумного вывода, что, поскольку она некоторое время выносит огонь, она подавляет и тушит его, потому что благодаря холодной и квасцовой влаге она способна некоторое время сопротивляться ему: из-за особенности Природы она существует и живет в нем.

Это мнение было сильно подкреплено рассказами о несгораемых салфетках и тканях, которые выносят огонь, чьи материалы называются именем шерсти саламандры. Которые многие слишком буквально воспринимают, представляя себе некую обволакивающую часть или покров саламандры: в чем, помимо того, что они ошибаются в состоянии этого животного (которое является видом ящерицы, четвероногим, покрытым кожей и лишенным волос, то есть без шерсти, меха или волос), они не наблюдают метода и общего правила природы; согласно которому все яйцекладущие четвероногие, такие как ящерицы, лягушки, черепахи, хамелеоны, крокодилы, лишены волос и не имеют никакого покрова или волосяного инвестирования вообще. И если они полагают, что из кожи саламандры составлены эти несгораемые куски; помимо экспериментов, проведенных на живых, здесь вступит в силу эксперимент Брассаволы, который в поисках этой истины сжег кожу мертвой саламандры.

И эта шерсть саламандры берется не от какого-либо животного, а является минеральной субстанцией, метафорически так названной из-за этого принятого мнения. Ибо помимо сердца Германика (Светоний) и большого пальца Пирра (Плутарх), которые не сгорели вместе с остальными частями их тел, существуют в числе минералов некоторые несгораемые тела; более примечательно то, что древние называли Asbeston, и о чем Панциролль трактует в главе о Linum vivum. Из которого искусством ткались салфетки, рубашки и плащи, неистребимые огнем; и в которых в древние времена, чтобы сохранить их пепел чистым и без смешения, сжигали тела королей. Плиний сообщает, что салфетку из него имел Нерон, и подобное, говорит Павел Венецианец, император Татарии послал папе Александру; и также утверждает, что в некоторой части Татарии были железные рудники, чьи нити вплетались в несгораемую ткань. Которое редкое производство, хотя и объявлено потерянным Панцироллем, его комментатор Сальмут утверждает, что некий Подокатер, киприот, показывал то же самое в Венеции; и его материалы были с Кипра, где действительно Диоскорид помещает их; то же самое также визуально подтверждается Вивесом в комментариях к Августину и Майолом в его «Коллоквиумах». И так в наши дни люди практикуют изготовление долговечных фитилей для ламп из Alumen plumosum; и благодаря тому же, как мы читаем у Павсания, перед изображением Минервы всегда горела лампа.

ГЛАВА XV Об амфисбене.

То, что амфисбена, то есть меньший вид змеи, которая движется вперед и назад, имеет две головы, или по одной на каждом конце, было утверждено сначала Никандром, а затем многими другими, автором книги «De Theriaca ad Pisonem», приписываемой Галену; более ясно — Плинием: Geminum habet caput, tanquam parum esset uno ore effundi venenum: но Элиан наиболее уверенно, который, относя понятие химеры и гидры к басням, установил это как неоспоримую истину.

С чем, пока люди соглашаются и могут верить в двуголовое устройство у любого существующего вида, они допускают удвоение принципиальных частей, естественно не обнаруженное ни у одного животного. Истиной является то, что другие части у животных не равны; ибо некоторые совершают свое движение многими ногами, даже до числа ста, как многоножки, сколопендры; или такие, которые называются Centipedes: некоторые летают двумя крыльями, как птицы и многие насекомые, некоторые — четырьмя, как все мучнистокрылые животные, как бабочки и мотыльки: все жесткокрылые насекомые, как жуки и навозники. Некоторые имеют три яичка, как Аристотель говорит о канюке; и некоторые имеют четыре желудка, как рогатые и жвачные животные; но что касается принципиальных частей, печени, сердца и особенно мозга, они регулярно являются только одними в любом роде или виде, каков бы он ни был.

И если бы существовал такой вид или естественный род животных, было бы трудно обосновать те шесть положений тела, которые согласно трем измерениям приписываются каждому животному: а именно, infra (внизу), supra (вверху), ante (спереди), retro (сзади), dextrosum (справа), sinistrosum (слева); ибо если (как определено) передней и верхней частью является та, где расположены органы чувств, а задней и нижней — та, что ей противоположна, то у этого животного нет ни нижней, ни передней части; ведь расположение органов чувств на обоих концах делает оба конца передними, что невозможно; поскольку эти термины относительны, они существуют лишь во взаимной связи и не могут быть друг без друга. А потому эта двойственность была неудачно придумана, чтобы поместить одну голову на обоих концах, и было бы терпимее поместить три или четыре на одном. И поэтому поэты оказались более разумными, нежели философы, а Герион или Цербер — менее чудовищными, чем Амфисбена.

Далее, если бы нечто подобное существовало, его не следовало бы называть именем Амфисбены или считать животным одного наименования; ибо, строго говоря, это животное не одно, а множественное или составное, обладающее двойственностью или удвоением главных частей. Это и определяет Аристотель, когда утверждает, что чудовище следует считать одним или многими в зависимости от его начала, каковым он считал сердце, откуда он выводил происхождение нервов и приписывал ему многие действия, которые врачи относят к мозгу: и поэтому, если нельзя назвать одним то, что в его понимании обладает двойственностью сердец, то нельзя признать это название и при множественности голов в нашем понимании. И это признала практика христиан, которые крестили этих двойственных существ и двойные рождения разными именами, полагая в них различие душ, исходя из раздельного исполнения ими своих функций; то есть, пока один плакал, другой смеялся; пока один молчал, другой говорил; пока один бодрствовал, другой спал; как о том повествуют три примечательных примера у Петрарки, Винцентия и в Шотландской истории Бьюкенена.

Не отрицается, что существовали двуглавые змеи с головой на каждом конце; пример тому мы находим у Аристотеля, а подобную форму в виде изображения ящерицы мы встречаем у Альдрованди; и к этому роду, возможно, могла принадлежать та Амфисбена, чей рисунок Кассиан Путеус показал ученому Фаберу. Подобные двойные образования часто случаются при многоплодных рождениях, особенно у змей; чье потомство многочисленно, а яйца соединены в цепи или звенья (которые иногда срастаются и проникают друг в друга), они могут соединяться в различные формы и появляться в смешанных очертаниях. Но это чудовищные порождения, лежащие вне замысла Природы и законов порождения, не рожденные от подобных родителей и не порождающие подобных себе, но произведенные нерегулярно, они стоят как аномалии в общей Книге Природы. Будучи случайными и вынужденными явлениями, а не подлинными и надлежащими следствиями, они не дают нам оснований для выводов; и неразумно заключать от чудовищности к виду или от случайных эффектов к регулярным трудам Природы.

Наконец, основой этого представления послужил облик этого животного и его движение зачастую в обе стороны; ибо оно описывается как червеобразное и столь одинаково устроенное на обоих концах, что на обычном расстоянии нетрудно определить, где голова; и поэтому некоторые, наблюдая, как они движутся в обе стороны, дали название голов обоим концам, что является неверным и необоснованным наименованием; ибо многие животные с одной головой обычно совершают как различные, так и противоположные движения; крабы движутся боком, омары быстро плавают задом наперед, черви и пиявки движутся в обе стороны; так же поступает большинство тех животных, чьи тела состоят из круглых и кольцевых волокон и движутся волнообразно; то есть, подобно морским волнам, одна часть выталкивает другую, посредством инверсии чего они совершают движение назад.

На том же основании возникло и то же заблуждение относительно сколопендры, или стоногого насекомого, о чем сообщает Родигинус со слов схолиаста Никандра: Dicitur à Nicandro, ἀμφικαρὴς, id est dicephalus aut biceps fictum vero, quoniam retrorsum (ut scribit Aristoteles), arrepit, что наблюдал Альдрованди, но наиболее ясно Муффет, который так заключает по поводу текста Никандра: Tamen pace tanti authoris dixerim, unicum illi duntaxat caput licet pari facilitate, prorsum capite, retrorsum ducente cauda, incedat, quod Nicandro aliisque imposuisse dubito: то есть, с позволения столь великого автора, у сколопендры только одна голова, хотя она с равной легкостью движется вперед и назад, что, как я подозреваю, ввело в заблуждение Никандра и других.

А потому мы должны просить позволения усомниться в этой двуглавой змее, пока не получим возможности увидеть ее или не получим повторного свидетельского показания очевидцев относительно тех, о которых иногда упоминают американские авторы; а также тех, что Кассиан Путеус показал на рисунке Иоганну Фаберу; и той, что описана под именем Amphisbæna Europæa в его ученом трактате об Истории Америки Эрнандеса.

ГЛАВА XVI. О гадюке.

То, что молодые гадюки прокладывают себе путь через внутренности матери, или что самка гадюки в акте совокупления откусывает голову самцу, в отместку за что детеныши проедают себе путь через утробу и брюхо самки, — это очень древнее предание. В этом смысле оно вошло в иероглифы египтян; подтверждено Геродотом, Никандром, Плинием, Плутархом, Элианом, Иеронимом, Василием, Исидором, кажется, поддерживается Аристотелем и его учеником Теофрастом: отсюда обычно выводится причина, по которой римляне наказывали отцеубийц, утопляя их в мешке с гадюкой. И, возможно, по тому же мнению жители Мелиты, увидев гадюку на руке Павла, тотчас сказали, не помышляя о каком-либо ином грехе: «Верно этот человек — убийца, который, спасаясь от моря, не нашел жизни от правосудия»: то есть, он теперь наказан по заслугам, на нем животное-отцеубийца и кара для убийц. И хотя предание было распространено среди греков, для его подтверждения введено латинское название, Vipera quasi vi pariat; тот отрывок в Евангелии «Порождения ехиднины!» также нашел толкования, которые поддерживают это мнение. Несмотря на эти авторитеты, переписанные свидетельства и догадки, при исследовании мы находим, что это противоречит опыту и разуму.

И во-первых, кажется не только оскорбительным для провидения Природы устанавливать способ воспроизводства, который должен уничтожать производителя, или обеспечивать продолжение вида через уничтожение продолжателя; но это ниспровергает и делает тщетным великое Благословение Божье, Быт. 1: «Бог благословил их, говоря: плодитесь и размножайтесь». Теперь, если установлено, что некоторые должны регулярно погибать от размножения, и это плоды плодоношения у гадюки; нельзя сказать, что Бог благословил, но проклял это животное: «На чреве твоем будешь ходить, и будешь есть прах во все дни жизни твоей» — было не столь великим наказанием для змея после грехопадения, как «плодитесь и размножайтесь» было до него. Это значило бы смешать проклятия Божьи и перенести проклятие Жены на змея: то есть, «в болезни будешь рождать»; что, будучи свойственным Жене, лучше всего подтверждается на гадюке, чьи роды сопровождаются не только болью, но и самой смертью. И наконец, это ниспровергает заботливый ход и родительское попечение Природы, посредством которого молодые особи, только что появившиеся на свет, поддерживаются матерью и защищаются, пока не вырастут до самостоятельности. Все это извращается в этом прорывающемся рождении: ибо мать уничтожается, а детеныши остаются без защиты: чего, как можно представить, они вовсе не могут обеспечить, и чему они дают нам замечательное подтверждение спустя много дней после рождения. Ибо детеныш, который, как предполагается, прорывается сквозь брюхо матери, при любом испуге для защиты вбегает в него; ибо тогда старая особь принимает их через рот, откуда, когда испуг проходит, они выходят снова, что является особым способом убежища; и хотя это кажется странным, это подтверждается частым опытом и неоспоримыми свидетельствами.

Что касается эксперимента, хотя мы трижды пытались его провести, он не увенчался успехом; ибо, хотя мы кормили их молоком, отрубями, сыром и т. д., самки всегда умирали прежде, чем детеныши созревали для этого прорыва; но мы остаемся достаточно уверенными в экспериментах достойных исследователей. В связи с чем, опуская древнее убеждение Аполлония, мы приведем несколько примеров современных авторов. Что гадюки выводят свое потомство обычным путем, как и другие живородящие существа. Первый — Амата Лузитанского в его комментарии к Диоскориду: Vidimus nos viperas prægnantes inclusas pixidibus parere, quæ inde ex partu nec mortuæ, nec visceribus perforatæ manserunt. Второй — Скалигера: Viperas ab impatientibus moræ fœtibus numerosissimis rumpi atque interire falsum esse scimus, qui in Vincentii Camerini circulatoris lignea theca vidimus, enatas viperellas, parente salva. Последний и самый ясный — Франциска Бустамантинуса, испанского врача из Алькала-де-Энарес, чьи слова в его третьей книге de Animantibus Scripturæ таковы: Cum vero per me et per alios hæc ipsa disquisissem servata Viperina progenie, etc.: то есть, когда я сам и другие исследовали истину этого, поместив гадюк в стекло и кормя их сыром и отрубями, я несомненно обнаружил, что гадюка не рожает через разрыв своих внутренностей; но я видел, как детеныши выходят через родовой путь, близ отверстия заднего прохода. К чему мы могли бы также добавить подтверждение очевидцев: Лакуны в комментариях к Диоскориду, Фердинанда Императо и того ученого врача из Неаполя, Аврелия Северина.

Теперь, хотя предание неверно, не было недостатка в основаниях, которые сделали его правдоподобным. Первым было благоприятное снисхождение и особое устройство Природы; таково было мнение Геродота, который так излагает себя: Пугливых животных, и тех, что служат пищей, Природа сделала более плодовитыми; но на агрессивный и вредный род она не возложила плодовитости. Так, заяц, становящийся добычей человека, зверей и птиц небесных, плодовит вплоть до суперфетации; но лев, свирепое и яростное животное, имеет детенышей редко, и к тому же только по одному за раз; гадюки, правда, хотя и разрушительны, плодовиты; но чтобы их число не увеличивалось, Провидение придумало другой способ его уменьшить: ибо при совокуплении самка откусывает голову самцу, а детеныши уничтожают мать. Но это не согласуется с разумом, как мы объявили ранее. И если мы более внимательно рассмотрим состояние гадюк и вредных животных, мы обнаружим более высокое попечение Природы: как, хотя в их малочисленности она не ограничила их злобность, она заметно воздействовала на это их уединением или скрытностью. Ибо не только вредные насекомые, как шершни, осы и тому подобные; но и кровяные кортикатные животные, как змеи, жабы и ящерицы, скрываются и уходят в укрытия зимой. Благодаря чему большинство стран, пользуясь иммунитетом Ирландии и Кандии, получают временную безопасность от их ядов; и перерыв в их вреде, милосердно вознаграждающий время их активности.

Вторым основанием этого эффекта считалась справедливость Природы, посредством которой она компенсирует смерть отца матереубийством или убийством матери: и это было выражение Никандра. Но причина этого столь же невероятна, как и следствие; и это было бы, по сути, недальновидной местью со стороны детенышей, посредством которой, как следствие, и при недостатке обеспечения они должны были бы уничтожить самих себя. И поскольку он выражает это обезглавливание самца столь полным термином, как ἀποκόπτειν, то есть отрезать или отсечь, этот акт едва ли мыслим; ибо у гадюки есть только два значимых зуба, и те расположены так, столь тонкие и острые, как иглы, что они скорее пригодны для прокола, чем для какого-либо акта разрезания. И если какое-либо подобное действие и имеет место, то это может быть лишь некоторое прочное удержание или внезапное сжатие в оргазме или ярости их похоти; согласно тому, как толкуется выражение Горация относительно Лидии и Телефа.

Другие приписывают этот эффект многочисленному зачатию гадюки; и это было мнение Теофраста. Который, хотя и отрицает экзезию или прорыв через брюхо, тем не менее полагает, что при полном и обильном наполнении может, возможно, последовать разрыв матки, как это случается иногда у длинной и тонкой рыбы Acus. Рыба-игла, встречающаяся иногда на морском берегу, состоящая из четырех линий до анального отверстия и шести оттуда до головы. Теперь, хотя в жарких странах и при очень многочисленных зачатиях у гадюки или других животных иногда может произойти разрыв половых органов; все же это редкий и случайный эффект, а не естественный и постоянный способ выведения. Ибо мудрый Творец создал органы животных для их действий, и в ком он предопределяет многочисленное зачатие, в тех он приготовил удобные вместилища и подходящий способ выведения.

——Sive puer furens,

Impressit memorem dente labris notam.

Другие обосновывают этот разрыв их продолжительным или затянувшимся временем родов, которое, как предполагается, длится двадцать дней; при этом, выводя только по одному в день, последнее потомство, нетерпеливое, насильственным прорывом предвосхищает свой срок выведения; и это было утверждение Плиния: Cæteri tarditatis impatientes prorumpunt latera, occisâ parente; что было вызвано ошибкой в греческом тексте Аристотеля: τίκτει δὲ ἐν μία ἠμέρα καθʼ ἐν, τίκτει δὲ πλείω ἢε εἴκοσιν, которые буквально переводятся так: Parit autem una die secundum unum, parit autem plures quam viginti, и могут быть переведены на английский так: «Она рождает в один день, по одному, и иногда более двадцати»: и так это перевел Скалигер: Sigillatim parit absolvit, una die, interdum plures quam viginti: Но Плиний, за которым следует Газа, перевел это иначе: Singulos diebus singulis parit, numero ferè viginti; посредством чего он растягивает выведение на двадцать дней, что в текстовом смысле полностью совершается за один.

Но что больше всего способствовало этому, так это ошибка в другом тексте Аристотеля, который, кажется, прямо определяет этот разрыв: τίκτει μικρὰ ἐχίδια ἐν ὑμέσιν, ἁι περιρρήγνυνται τριταῖοι, ἐνίοτε δὲ καὶ ἔσωθεν διαφαγόντα αὐτὰ ἐξέρχεται, который Газа перевел так: Parit catulos abvolutos membranis quæ tertio die rumpuntur, evenit interdum ut qui in utero adhuc sunt abrosis membranis prorumpant. Теперь здесь, вероятно, Плиний и многие после него ошиблись; ибо разрыв мембран или оболочек, которые заключают детенышей, они приняли за разрыв матки и брюха гадюки: и заключили из случайного разрыва о регулярном и постоянном разрушении.

Что касается латинского слова Vipera, которое в этимологии Исидора продвигает это мнение; более правильно оно может означать vivipera. Ибо в то время как другие змеи откладывают яйца, гадюка выводит живых животных; и хотя Cerastes также живородящая, и мы находили сформированных змей в брюхе Cicilia или веретеницы; все же гадюка может с полным правом носить это имя. Ибо обозначение или этимология не обязательно должны быть адекватны имени; и поэтому, хотя animal выводится от anima, все же существует много других одушевленных существ, и растения могут претендовать на право в этом так же, как и чувствующие существа.

Что касается текста Писания и обращения к фарисеям «Порождения ехиднины», хотя здесь делаются толкования, соответствующие этому Преданию; и это может быть правдоподобно истолковано так, что из гадючьего состояния они замышляли против своих пророков и уничтожали своих духовных родителей; все же (как отмечает Янсений) Григорий и Иероним делают другое толкование; подразумевая под этим то, что обычно подразумевается той пословицей: Mali corvi, malum ovum; то есть, от злых родителей — злое поколение, потомство, не отличающееся от своих предков; от вредоносных прародителей — ядовитое и разрушительное потомство.