«Жизнеописания поэтов: Сэмюэл Джонсон»

Что касается любых бумаг, оставленных им, я смею сказать, что их может быть немного; по этой причине: он никогда не писал из тщеславия или много думал об аплодисментах людей. Я знаю случай, когда он сделал все возможное, чтобы скрыть свою собственную заслугу в этом отношении; и если мы добавим к этому его естественную любовь к легкости, я полагаю, мы должны ожидать мало чего в этом роде: по крайней мере, я не слышу ни о чем, кроме нескольких дальнейших замечаний об Уоллере (которые его осторожная честность заставила его оставить приказом быть переданными мистеру Тонсону) и, возможно, хотя прошло много лет с тех пор, как я видел это, перевода первой книги Оппиана. Он начал трагедию о Дионе, но сделал небольшой прогресс в ней.

Что касается других его дел, он умер бедным, но честным, не оставив долгов или завещаний; кроме нескольких фунтов мистеру Трамбуллу и моей леди, в знак уважения, благодарности и взаимного уважения.

Я с удовольствием возьму на себя труд нарисовать этот приятный, тихий, заслуживающий, не претендующий, христианский и философский характер в его эпитафии. Там истина может быть сказана в нескольких словах: что касается цветистости, ораторства и поэзии, я оставляю их более молодым и более живым писателям, таким, которые любят писать ради писания и предпочли бы показать свои собственные прекрасные части, чем сообщать ценные части любого другого человека. Так что от элегии я отказываюсь.

Я соболезную вам от всего сердца по поводу потери такого достойного человека и друга для нас обоих. Теперь, когда он ушел, я должен сказать вам, что он сделал вам много добрых услуг и представил ваш характер в самом светлом свете некоторым, кто либо ошибался в вас, либо не знал вас. Я не сомневаюсь, что он сделал то же самое для меня.

Прощайте: давайте любить его память и извлекать пользу из его примера. Я очень искренне

Дорогой сэр,

Ваш любящий

и настоящий слуга,

А. Поуп.

29 августа 1730 г.

ГЕЙ.

Джон Гей, происходивший из старой семьи, которая долгое время владела поместьем Голдворти в Девоншире, родился в 1688 году в Барнстейпле или рядом с ним, где он получил образование у мистера Лака, который преподавал в школе этого города с хорошей репутацией и, незадолго до того, как ушел из нее, опубликовал том латинских и английских стихов. Под руководством такого учителя он, вероятно, сформировал вкус к поэзии. Будучи рожденным без перспективы наследственных богатств, он был отправлен в Лондон в юности и отдан в ученики к шелковому торговцу.

Как долго он оставался за прилавком или с какой степенью мягкости и ловкости он принимал и обслуживал дам, поскольку он, вероятно, не находил удовольствия в рассказах об этом, неизвестно. Сообщается, что он вскоре устал от ограничений или раболепия своего занятия и легко убедил своего хозяина уволить его.

Герцогиня Монмут, примечательная своей непреклонной настойчивостью в требовании обращаться с ней как с принцессой, в 1712 году взяла Гея к себе на службу секретарем: оставив лавку ради такой службы, он мог получить досуг, но он, безусловно, мало продвинулся в хвастовстве независимостью. Своим досугом он воспользовался так хорошо, что в следующем году опубликовал поэму о «Сельских забавах» и посвятил ее мистеру Поупу, который тогда быстро поднимался к репутации. Поуп был доволен честью; и когда он познакомился с Геем, нашел такие привлекательные черты в его манерах и разговорах, что, кажется, принял его в свое самое глубокое доверие; и между ними сформировалась дружба, которая длилась до их разлуки смертью, без какого-либо известного ослабления с обеих сторон. Гей был всеобщим любимцем всего объединения остроумцев; но они рассматривали его скорее как товарища по играм, чем как партнера, и относились к нему с большей нежностью, чем уважением.

В следующем году он опубликовал «Пастушью неделю», шесть английских пасторалей, в которых образы взяты из реальной жизни, такой, какой она предстает среди сельских жителей в частях Англии, удаленных от Лондона. Стил в некоторых статьях «Гардиана» хвалил Амброуза Филипса как пасторального писателя, который уступал только Феокриту, Вергилию и Спенсеру. Поуп, который также опубликовал пасторали, не довольный тем, что его обошли вниманием, составил сравнение своих собственных сочинений с сочинениями Филипса, в котором он скрыто отдал предпочтение себе, в то время как казалось, что он отрицает это. Не довольствуясь этим, он, как предполагается, подстрекал Гея написать «Пастушью неделю», чтобы показать, что если необходимо копировать природу с точностью, сельская жизнь должна быть представлена такой, какой ее сделали грубость и невежество. Настолько план был разумным; но пасторали предваряются Прологом, написанным с такой имитацией, какую они могли достичь устаревшего языка, и, как следствие, в стиле, который никогда не был ни сказан, ни написан ни в какую эпоху, ни в каком месте.

Но эффект реальности и истины стал заметным, даже когда намерение состояло в том, чтобы показать их пресмыкающимися и деградировавшими. Эти пасторали стали популярными и читались с удовольствием, как точные представления сельских нравов и занятий, теми, кто не имел интереса к соперничеству поэтов или знания критического спора.

В 1713 году он вывел на сцену комедию под названием «Жена из Бата», но она не получила аплодисментов: он напечатал ее, однако, и семнадцать лет спустя, изменив ее и, как он думал, адаптировав ее больше к общественному вкусу, он предложил ее снова городу; но, хотя он был окрылен успехом «Оперы нищего», имел огорчение увидеть, что она снова отвергнута.

В последний год жизни королевы Анны Гей был сделан секретарем графа Кларендона, посла при дворе Ганновера. Это была должность, которая естественно давала ему надежды на доброту от каждой партии; но смерть королевы положила конец ее милостям, а он посвятил свою «Пастушью неделю» Болингброку, что Свифт считал преступлением, которое препятствовало всякой доброте со стороны Ганноверского дома.

Он не преминул, однако, улучшить право, которое его должность дала ему на внимание королевской семьи. По прибытии принцессы Уэльской он написал поэму и получил столько благосклонности, что и принц, и принцесса пошли посмотреть его «Что вы называете это», своего рода пародийную трагедию, в которой образы были комическими, а действие серьезным; так что, как рассказывает Поуп, мистер Кромвель, который не мог слышать, что было сказано, был в недоумении, как примирить смех аудитории с торжественностью сцены.

Ценность этого выступления, безусловно, невелика; но это была одна из удачных мелочей, которые доставляют удовольствие новизной, и была настолько обласкана аудиторией, что зависть появилась против нее в форме критики; и Гриффин, актер, в сочетании с мистером Теобальдом, человеком впоследствии более примечательным, выпустил памфлет под названием «Ключ к тому, что вы называете это»; который, говорит Гей, «называет меня болваном, а мистера Поупа — мошенником».

Но фортуна всегда была непостоянной. Вскоре после этого, в 1717 году, он попытался развлечь город комедией «Три часа после брака», написанной, как есть достаточные основания полагать, при совместной помощи Поупа и Арбетнота. Одной из целей ее было привести в презрение доктора Вудворда, исследователя ископаемых, человека не действительно или справедливо презренного. Она имела судьбу, которую заслуживают такие возмущения: сцена, в которой Вудворд был прямо и явно высмеян введением мумии и крокодила, вызвала отвращение у аудитории, и выступление было изгнано со сцены всеобщим осуждением.

Гей представлен как человек, легко поддающийся надежде и глубоко подавленный, когда его надежды не оправдывались. Это не характер героя; но это может естественно подразумевать нечто более общепринятое, мягкого и вежливого компаньона. Кто склонен надеяться на добро от других, тот прилежен в том, чтобы угодить им: но тот, кто верит, что его силы достаточно сильны, чтобы пробить свой собственный путь, обычно пытается только угодить самому себе.

Он был достаточно прост, чтобы вообразить, что те, кто смеялся над «Что вы называете это», поднимут состояние его автора; и, не найдя ничего сделанного, погрузился в уныние. Его друзья пытались отвлечь его. Граф Берлингтон отправил его в 1716 году в Девоншир; год спустя мистер Пултени взял его в Экс; и в следующем году лорд Харкорт пригласил его в свое поместье, где во время его визита двое сельских любовников были убиты молнией, как подробно рассказано в письмах Поупа.

Будучи теперь широко известным, он опубликовал в 1720 году свои стихи по подписке с таким успехом, что собрал тысячу фунтов; и созвал своих друзей на консультацию, какое использование может быть лучше всего сделано из них. Льюис, управляющий лорда Оксфорда, посоветовал ему доверить их фондам и жить на проценты; Арбетнот велел ему доверить их провидению и жить на основной капитал; Поуп направил его, и его поддержал Свифт, купить аннуитет.

Гей в тот катастрофический год имел подарок от молодого Крэггса в виде некоторых акций Южных морей и однажды вообразил себя владельцем двадцати тысяч фунтов. Его друзья убеждали его продать свою долю; но он мечтал о достоинстве и великолепии и не мог вынести мысли о том, чтобы препятствовать своей собственной удаче. Его тогда упрашивали продать столько, сколько купило бы сто фунтов в год на всю жизнь, «что», говорит Фентон, «сделает вас уверенным в чистой рубашке и бараньей лопатке каждый день». Этот совет был отвергнут: прибыль и основной капитал были потеряны, и Гей погрузился в бедствие так низко, что его жизнь оказалась в опасности.

Заботой его друзей, среди которых Поуп, кажется, проявил особую нежность, его здоровье было восстановлено; и, вернувшись к своим занятиям, он написал трагедию под названием «Пленники», которую был приглашен прочитать перед принцессой Уэльской. Когда пришел час, он увидел принцессу и ее дам в ожидании и, продвигаясь с почтением, слишком большим для любого другого внимания, споткнулся о табурет и, падая вперед, опрокинул тяжелую японскую ширму. Принцесса вздрогнула, дамы закричали, а бедный Гей, после всего беспокойства, все еще должен был читать свою пьесу.

Судьбу «Пленников», которые были поставлены в Друри-Лейн в 1723-4 годах, я не знаю; но он теперь считал себя в фаворе и взялся в 1726 году написать том басен для улучшения молодого герцога Камберлендского. За это, как говорят, ему была обещана награда, которую он, несомненно, преувеличил со всеми дикими ожиданиями нищеты и тщеславия.

В следующем году принц и принцесса стали королем и королевой, и Гей должен был стать великим и счастливым; однако при формировании двора он обнаружил, что его назначили младшим придворным принцессы Луизы. Это предложение он счел оскорблением и передал королеве, что он слишком стар для такой должности. По-видимому, впоследствии предпринималось немало усилий в его пользу; и миссис Говард, ставшую впоследствии графиней Саффолк, которую король и королева очень любили, усердно просили замолвить за него слово, чтобы способствовать его продвижению; но мольбы, стихи и лесть были потрачены впустую: дама выслушивала их, но ничего не предпринимала.

Всю ту боль, которую он испытывал от пренебрежения или, как он, возможно, называл это, неблагодарности двора, можно считать развеянной беспримерным успехом «Балладной оперы». Эта пьеса, написанная как пародия на итальянскую музыкальную драму, была сначала предложена Сибберу и его собратьям в Друри-Лейн, но отвергнута; когда же ее отнесли Ричу, она возымела эффект, о котором шутливо говорили, что она сделала Гея богатым (rich), а Рича — веселым (gay).

Поскольку читатель не может не пожелать узнать о происхождении и развитии этого удачного произведения, я привожу здесь рассказ, который Спенс передал словами Поупа.

«Доктор Свифт однажды заметил мистеру Гею, что из ньюгейтской пасторали могла бы получиться странная и занятная вещь. Гей некоторое время был склонен попробовать сделать что-то подобное, но позже решил, что лучше написать комедию по тому же плану. Это и послужило началом "Балладной оперы". Он начал работать над ней, и когда впервые упомянул об этом Свифту, доктору проект не очень понравился. По мере работы он показывал написанное нам обоим, и мы время от времени вносили исправления или давали пару советов, но целиком это было его собственное сочинение. Когда все было готово, никто из нас не верил в успех. Мы показали пьесу Конгриву, который, прочитав ее, сказал, что она либо будет иметь огромный успех, либо с треском провалится. В день премьеры мы все были в большой тревоге относительно исхода, пока нас не обнадежило замечание герцога Аргайла, сидевшего в соседней ложе: "Она пойдет — она должна пойти! Я вижу это по их глазам". Это было еще до окончания первого акта, и нам сразу стало легче; ибо этот герцог, помимо собственного хорошего вкуса, обладает, как никто из ныне живущих, особым чутьем на вкусы публики. Он, как обычно, оказался совершенно прав; доброжелательность аудитории становилась все сильнее с каждым актом и завершилась бурей аплодисментов».

Ее прием зафиксирован в примечаниях к «Дунсиаде» следующим образом.

«Это произведение было встречено с небывалым восторгом. Помимо того, что в Лондоне его давали шестьдесят три дня подряд и возобновили в следующем сезоне с таким же успехом, оно распространилось по всем крупным городам Англии; во многих местах его играли по тридцать и сорок раз; в Бате и Бристоле — пятьдесят и т. д. Оно дошло до Уэльса, Шотландии и Ирландии, где исполнялось двадцать четыре дня подряд. Дамы носили с собой любимые песни из него на веерах, а дома украшали ширмами с сюжетами из него. Слава его не ограничилась только автором. Исполнительница роли Полли, до того времени безвестная, в одночасье стала любимицей города; ее портреты гравировались и продавались в огромных количествах; была написана ее биография, опубликованы книги с письмами и стихами в ее честь, и даже ее высказывания и шутки превращались в памфлеты. Более того, в тот сезон она вытеснила из Англии итальянскую оперу, которая десять лет пользовалась безраздельным успехом».

Когда это произведение было напечатано, его приняли по-разному, в зависимости от мнений читателей. Свифт хвалил его за превосходную мораль, как пьесу, которая «выставила все виды порока в самом ярком и отвратительном свете»; но другие, и среди них доктор Херринг, впоследствии архиепископ Кентерберийский, осуждали ее за поощрение не только порока, но и преступлений, поскольку она делает разбойника героем и в конце концов отпускает его без наказания. Говорили даже, что после постановки «Балладной оперы» банды грабителей заметно умножились.

Оба этих суждения, безусловно, преувеличены. Пьеса, как и многие другие, была явно написана лишь для развлечения, без какой-либо моральной цели, и поэтому вряд ли принесет пользу; равно как нельзя представить, без больших размышлений, чем того требует или допускает жизнь, что она способна принести много зла. Разбойники и взломщики редко посещают театр или участвуют в изысканных развлечениях; и никто не может вообразить, что он может грабить безнаказанно только потому, что видит, как Мехита помиловали на сцене.

Это возражение, однако, или какое-то другое, скорее политическое, чем моральное, получило такое распространение, что когда Гей выпустил вторую часть под названием «Полли», она была запрещена лордом-камергером; и он был вынужден компенсировать свою неудачу подпиской, которая, как говорят, была столь щедрой, что то, что он называл притеснением, обернулось прибылью. Публикация была встречена с такой благосклонностью, что, хотя первая часть принесла ему четыреста фунтов, прибыль от второй была почти втрое больше.

Он получил еще одно вознаграждение за это мнимое испытание в виде заботливого внимания герцога и герцогини Куинсберри, в чей дом он был принят и с которыми провел остаток своей жизни. Герцог, зная о его неумении распоряжаться деньгами, взял управление его финансами на себя и выдавал их ему по мере необходимости. Но предполагается, что немилость двора глубоко запала ему в сердце и доставляла больше огорчений, чем могли искупить аплодисменты или нежность друзей. Вскоре он снова впал в свой старый недуг — хроническую колику — и чах, хотя и с частыми периодами облегчения и бодрости, пока сильный приступ, наконец, не сразил его и не унес в могилу, как сообщал Арбетнот, с большей поспешностью, чем он когда-либо знал. Он скончался 4 декабря 1732 года и был похоронен в Вестминстерском аббатстве. Письмо, которое принесло известие о его смерти Свифту, несколько дней лежало нераспечатанным, потому что, получив его, он был охвачен предчувствием какой-то беды.

После его смерти был опубликован второй том басен, более политических, чем предыдущие. Его опера «Ахилл» была поставлена, а доходы переданы двум сестрам-вдовам, которые унаследовали все его имущество как законные наследницы; ибо он умер без завещания, хотя и скопил три тысячи фунтов. Также под его именем появились комедия под названием «Огорченная жена» и «Репетиция в Готэме» — юмористическое произведение.

Характеристика, данная ему Поупом, такова: «он был человеком естественным, без умысла, который говорил то, что думал, и именно так, как думал»; и что «он был робкого нрава и боялся вызвать недовольство сильных мира сего»; «каковая осторожность, однако», — говорит Поуп, — «была бесполезна».

Как поэта его нельзя оценить очень высоко. Он был, как я однажды слышал от одной женщины-критика, «низшего порядка». У него не было в значительной степени «mens divinior» — величия гения. Однако многое следует простить автору нового вида сочинений, даже если он не самого высокого рода. Мы обязаны Гею балладной оперой — видом комедии, который поначалу считался приятным лишь благодаря своей новизне, но теперь, по опыту полувека, оказался настолько хорошо приспособленным к расположению массовой аудитории, что, вероятно, надолго удержится на сцене. Была ли эта новая драма продуктом суждения или удачи, хвала за нее должна быть отдана изобретателю; и есть много писателей, которых читают с большим почтением, но которым нельзя приписать такую заслугу оригинальности.

Его первое произведение, «Сельские забавы», легко планировалось и исполнялось; оно никогда не бывает презренным, но никогда и превосходным. «Веер» — одна из тех мифологических выдумок, которые античность преподносит готовыми к употреблению, но которые, подобно другим вещам, доступным каждому, малоценны. Внимание естественным образом отстраняется от новой сказки о Венере, Диане и Минерве.

Его басни, по-видимому, были любимым произведением; ибо, опубликовав один том, он оставил после себя другой. Относительно этого вида басен авторы, по-видимому, не сформировали никакого четкого или устоявшегося понятия. Федр явно смешивает их со сказками, а Гей — как со сказками, так и с аллегорическими прозопопеями. Басня, или аполог, подобный тому, что рассматривается сейчас, по-видимому, в своем подлинном состоянии является повествованием, в котором существа неразумные, а иногда и неодушевленные, «arbores loquuntur, non tantum feræ», ради морального наставления притворяются, что действуют и говорят, обладая человеческими интересами и страстями. Этому описанию сочинения Гея не всегда соответствуют. Вместо басни он время от времени дает сказку или отвлеченную аллегорию; и из некоторых, как бы их ни называли, трудно извлечь какой-либо моральный принцип. Тем не менее, они рассказаны живо; версификация гладкая; а дикция, хотя иногда немного стесненная размером или рифмой, в целом удачна.

«Тривии» можно позволить все, на что она претендует; она бойкая, разнообразная и приятная. Тема относится к тому роду, который Гей был по природе способен украсить; однако некоторые из его украшений можно было бы с полным правом пожелать убрать. Честный кузнец мог бы сделать для Пэтти то, что исполняет Вулкан. Появление Клоакины тошнотворно и излишне; чистильщик обуви мог бы появиться в результате случайного сожительства простых смертных. Правило Горация нарушено в обоих случаях; нет никакого «dignus vindice nodus», никакой трудности, требующей сверхъестественного вмешательства. Галошу может сделать молот смертного, а ублюдка может подбросить человеческая блудница. По великим и малым поводам ум отталкивается бесполезной и очевидной ложью.

О его маленьких стихотворениях общественное мнение, по-видимому, верно: они не пользуются ни большим уважением, ни полным презрением. История о Призраке заимствована из одной из сказок Поджо. Меньше всего нравятся те произведения, поводом для которых послужил Гулливер; ибо кто может получить большое удовольствие от эха неестественной выдумки?

«Диона» — это аналог «Аминты», «Верного пастуха» и других подобных пустяков, легко подражаемых и недостойных подражания. То, что итальянцы называют комедиями из-за счастливого финала, Гей называет трагедией из-за печального события; но стиль итальянцев и Гея одинаково трагичен. В поэтической Аркадии есть нечто настолько далекое от известной реальности и умозрительной возможности, что мы никогда не сможем выдержать ее представление на протяжении длинного произведения. Пастораль из ста строк можно вытерпеть; но кто станет слушать об овцах, козах, миртовых рощах и журчащих ручьях на протяжении пяти актов? Такие сцены нравятся варварам на заре литературы и детям на заре жизни; но по большей части они будут отброшены, когда люди станут мудрее, а нации — образованнее.

ГРЭНВИЛЛ.

О Джордже Грэнвилле, или, как пишут другие, Гринвилле, или Гренвилле, впоследствии лорде Лэнсдауне из Бидефорда в графстве Девон, известно меньше, чем можно было бы ожидать, судя по его имени и высокому положению. Он родился около 1667 года, сын Бернарда Гринвилла, которому Монк доверил самые конфиденциальные дела Реставрации, и внук сэра Бевила Гринвилла, погибшего за дело короля в битве при Лэнсдауне.

Его ранним образованием руководил сэр Уильям Эллис; и успехи его были таковы, что до двенадцати лет он был отправлен в Кембридж, где во время посещения университета принцессой Марией д’Эсте Моденской, тогдашней герцогиней Йоркской, прочитал свои собственные стихи, посвященные ей.

При воцарении короля Якова, будучи уже восемнадцати лет, он снова проявил свои поэтические способности и обратился к новому монарху с тремя короткими произведениями, из которых первое — кощунственное, а два других — такие, какие и следовало ожидать от юноши; но его похвалил старый Уоллер, которому, возможно, было приятно обнаружить, что ему подражают, в шести строках, которые, хотя и начинаются с бессмыслицы и заканчиваются скукой, вызвали у юного автора восторг признательности.

В размерах, какими мог бы пользоваться сам Уоллер.

Вероятно, примерно в это же время он написал стихотворение графу Питерборо по случаю завершения брака герцога Йоркского с принцессой Моденской, чьи прелести, по-видимому, сильно завладели его воображением и которую никогда ни в чем не обвиняли, кроме неблагоразумного благочестия, неистового и ошибочного рвения в распространении папизма.

Как бы предан Грэнвилл ни был королю или как бы ни был влюблен в королеву, он не оставил оснований полагать, что одобрял ухищрения или насилие, с которыми насаждалась или навязывалась религия короля. Он стремился быть верным одновременно и королю, и церкви.

Этой умеренной лояльности он передал потомкам достаточное доказательство в письме, которое написал своему отцу примерно за месяц до высадки принца Оранского.

«Мар, близ Донкастера, 6 октября 1688 г.

Достопочтенному мистеру Бернарду Грэнвиллу, у графа Бата, Сент-Джеймс.

Сэр,

То, что у вас нет перспектив получить для меня комиссию, никак не может изменить или охладить мое желание в этот важный момент рискнуть своей жизнью, так или иначе, ради моего короля и моей страны.

Я не могу вынести жизни под упреком в том, что прозябаю в безвестности и праздности в деревенском уединении, когда каждый человек, имеющий хоть малейшее чувство чести, должен готовиться к выходу в поле.

Вы можете помнить, сэр, с какой неохотой я подчинился вашим приказам во время восстания Монмута, когда никакие уговоры не могли убедить вас позволить мне покинуть академию: я был слишком молод, чтобы подвергаться риску; но позвольте мне сказать, что славно в любом возрасте умереть за свою страну; и чем раньше, тем благороднее жертва.

Я теперь на три года старше. Мой дядя Бат был не так стар, когда остался среди павших в битве при Ньюбери; как и вы сами, сэр, когда сбежали от своих наставников, чтобы присоединиться к брату при защите Силли.

То же дело теперь вернулось на круги своя. Король был введен в заблуждение; пусть те, кто ввел его в заблуждение, несут за это ответственность. Никто не может отрицать, что его особа священна; и долг каждого честного человека — защищать ее.

Вам угодно говорить, что еще сомнительно, достаточно ли безрассудны голландцы, чтобы предпринять такую попытку; но как бы то ни было, я прошу позволения настоять на том, чтобы меня представили его величеству как того, чья высшая амбиция — посвятить свою жизнь служению ему и моей стране, по примеру всех моих предков.

Дворянство, собравшееся в Йорке, чтобы договориться о выборе представителей от графства, подготовило обращение, чтобы заверить его величество, что они готовы пожертвовать своими жизнями и состояниями ради него по этому и всем другим поводам; но в то же время они смиренно просят его дать им таких магистратов, которые соответствовали бы законам страны; ибо в настоящее время нет власти, которой они могли бы законно подчиниться.

Они зазывают добровольцев в Йорке и прилегающих городах, чтобы укомплектовать полки в Халле; но никто не записывается.

Насколько я могу судить, все желают добра королю; но они были бы рады, если бы его министров повесили.

Ветры остаются настолько противными, что высадка не может произойти так скоро, как опасались; поэтому я могу надеяться, с вашего позволения и помощи, быть в готовности до того, как начнутся какие-либо действия. Я умоляю вас, сэр, самым смиренным и самым искренним образом, добавить этот один акт снисхождения к столь многим другим свидетельствам, которые я постоянно получал от вашей доброты; и прошу верить мне всегда, с величайшим долгом и покорностью, сэр,

Ваш самый преданный сын,

и самый послушный слуга,

Джордж Грэнвилл.

Предполагается, что на протяжении всего правления короля Вильгельма он жил в литературном уединении и, действительно, некоторое время имел мало других удовольствий, кроме занятий наукой. Он был, как отмечают биографы, младшим сыном младшего брата; обозначение, которым наши предки пословично выражали самое низкое состояние нищеты и зависимости. Говорят, однако, что в это время он уберег себя от позора и трудностей благодаря бережливости, которую забыл или забросил в более зрелом возрасте и при лучшем состоянии дел.

Примерно в это время он увлекся графиней Ньюбург, которую воспел с таким пылом под именем Мира. Он писал ей стихи, еще не достигнув двадцати трех лет, и его можно простить, если он больше ценил лицо, чем ум. Поэты иногда слишком спешат с похвалами.

Во время своего уединения он, вероятно, сочинил свои драматические произведения: «Женщины-галанты», поставленные в 1696 году, которые он переработал и назвал «Однажды любовник — всегда любовник»; «Венецианский еврей», измененный из «Венецианского купца» Шекспира, 1698 г.; «Героическая любовь», трагедия, 1701 г.; «Британские чародеи», 1706 г., драматическая поэма; и «Пелей и Фетида», маска, написанная в дополнение к «Венецианскому еврею».

Комедии, которые он не включил в свое собственное издание своих работ, я никогда не видел; говорят, что «Однажды любовник — всегда любовник» в значительной степени непристойна и груба. Грэнвилл не мог восхищаться без фанатизма; он копировал плохое, так же как и хорошее, у своих учителей, и можно предположить, что он научился непристойности у Уичерли, как научился мифологии у Уоллера.

В его «Венецианском еврее», как отмечает Роу, характер Шейлока сделан комическим, и нас побуждают к смеху, а не к отвращению.

Очевидно, что «Героическая любовь» была написана и представлена на сцене до смерти Драйдена. Это мифологическая трагедия о любви Агамемнона и Хрисеиды, и поэтому она легко была предана забвению, хотя и была восхвалена в стихах Драйденом, а в прозе — Поупом.

Она завершается мудрым Улиссом следующей речью:

Судьба держит нити, и люди, как дети, движутся лишь так, как их ведут; успех — свыше.

При воцарении королевы Анны, улучшив свое состояние благодаря наследству от отца и своего дяди, графа Бата, он был избран в парламент от Фоуи. Вскоре после этого он принял участие в совместном переводе «Инвектив против Филиппа» с замыслом, безусловно, слабым и ребяческим — обратить гром Демосфена на голову Людовика.

Впоследствии, в 1706 году, его состояние еще более увеличилось благодаря наследству от старшего брата, сэра Бевила Грэнвилла, который, возвращаясь с поста губернатора Барбадоса, скончался в море. Он продолжал служить в парламенте; и на девятом году правления королевы Анны был избран рыцарем графства от Корнуолла.

Во время памятной смены министерства в 1710 году он был назначен военным секретарем вместо мистера Роберта Уолпола.

В следующем году, когда партийная ярость привела к созданию двенадцати пэров за один день, мистер Грэнвилл стал лордом Лэнсдауном, бароном Бидефордом, — повышение, справедливо отмеченное как не вызывающее зависти, поскольку он был наследником семьи, в которой два пэрства, графа Бата и лорда Грэнвилла из Потериджа, недавно угасли. Будучи теперь в большой милости у королевы, он в 1712 году был назначен контролером двора и тайным советником; а к другим его почестям добавилось посвящение «Виндзорского леса» Поупа. В следующем году он был повышен до казначея двора.

Из этих милостей он вскоре потерял все, кроме титула; ибо при воцарении короля Георга его место было отдано графу Чолмондели, и он подвергся преследованиям вместе с остальными членами своей партии. Протестовав против билля об опале Ормонда и Болингброка, он был после восстания в Шотландии схвачен 26 сентября 1715 года как подозрительное лицо и заключен в Тауэр до 8 февраля 1717 года, когда был наконец освобожден и восстановлен в своем месте в парламенте; где в 1719 году произнес очень пылкую и оживленную речь против отмены билля о предотвращении эпизодического конформизма, который, однако, хотя и был тогда напечатан, он не включил в свои работы.

Некоторое время спустя, около 1722 года, будучи, возможно, стесненным из-за своей расточительности, он отправился в чужие страны под обычным предлогом поправки здоровья. В этом состоянии досуга и уединения он получил первый том «Истории» Бернета, в отношении которого, как можно предположить, он не одобрял общую тенденцию и где он счел себя способным обнаружить некоторые частные неправды. Поэтому он предпринял защиту генерала Монка от некоторых клевет доктора Бернета и некоторых искажений мистера Эчарда. На это вежливо ответили мистер Томас Бернет и Олдмиксон, а более грубо — доктор Колбатч.

Его другое историческое произведение — защита его родственника, сэра Ричарда Гринвилла, которого лорд Кларендон показал в очень неприглядном виде. В этом апологическом труде приводится так много доводов в оправдание многих действий, которые были представлены как предосудительные, и для смягчения остальных, что читатель в значительной степени примиряется с ним; и становится весьма вероятным, что Кларендон был склонен из личной вражды думать о Гринвилле худшее, так же как и Гринвилл был очень склонен думать худшее о Кларендоне. Эти произведения были опубликованы по его возвращении в Англию.

Желая теперь завершить свои труды и насладиться своей репутацией, он опубликовал в 1732 году очень красивое и великолепное издание своих работ, в котором опустил то, что не одобрял, и расширил то, что казалось недостаточным.

Теперь он отправился ко двору и был любезно принят королевой Каролиной; которой, а также принцессе Анне, он преподнес свои работы со стихами на чистых листах, которыми завершил свои поэтические труды.

Он скончался на Ганновер-сквер 30 января 1735 года, похоронив за несколько дней до этого свою жену, леди Анну Вильерс, вдову мистера Тинна, от которой у него было четыре дочери, но не было сына.

Писатели обычно черпают свою репутацию из своих работ; но есть работы, которые обязаны своей репутацией характеру писателя. У публики иногда есть свои любимцы, которых она вознаграждает за один вид превосходства почестями, причитающимися другому. От того, кого мы почитаем за его благодеяния, мы не желаем удерживать похвалу гению; человек выдающихся заслуг становится в одночасье искусным писателем, так же как красавице не составляет большого труда сойти за остроумную.

Грэнвилл был человеком, прославленным своим рождением, и поэтому привлекал внимание: поскольку Поуп называет его «вежливым», его следует считать элегантным в манерах и всеобщим любимцем: он был во времена борьбы и турбулентности верен своей партии и получил то уважение, которое всегда даруется твердости и последовательности. Обладая этими преимуществами, научившись искусству стихосложения, он объявил себя поэтом; и его право на лавры было признано.

Но критиком более позднего поколения, который берет его книгу без каких-либо благоприятных предубеждений, полученная похвала будет сочтена достаточной; ибо его работы не показывают, чтобы он обладал большим пониманием от природы или просвещением от учености. Кажется, у него не было амбиций выше подражания Уоллеру, у которого он скопировал недостатки и очень мало что еще. Он вечно забавляет себя ребячествами мифологии; его король — Юпитер, у которого, если королева не приносит детей, есть бесплодная Юнона. Королева состоит из Юноны, Венеры и Минервы. Его поэма о судебном процессе герцогини Графтон, после того как некоторое время гремела Юноной и Палладой, Марсом и Алкидом, Кассиопеей, Ниобой и Пропетидами, Геркулесом, Миносом и Радамантом, наконец завершает свое безумие кощунством.

В его стихах к Мире, которые упоминаются чаще всего, мало искусства или природы, чувств любовника или языка поэта: можно найти, время от времени, более удачную попытку; но обычно они слабы и не трогают, или же натянуты и экстравагантны.

Его маленькие произведения редко бывают бойкими или элегантными, острыми или весомыми. Это пустяки, написанные от праздности и опубликованные из тщеславия. Но его прологи и эпилоги имеют полное право на похвалу.

«Прогресс красоты» кажется одним из его самых проработанных произведений и не лишен блеска и веселости; но достоинство оригинальной мысли отсутствует. Его высшая похвала — это дух, с которым он воспевает супругу короля Якова, когда она уже перестала быть королевой.

«Эссе о неестественных полетах в поэзии» не лишено изящества и здравого смысла, и в нем есть нечто большее, чем в большинстве других его произведений: его наставления справедливы, а предостережения уместны; они, правда, не новы, но в дидактической поэме новизны следует ожидать только в украшениях и иллюстрациях. Его поэтические наставления сопровождаются приятными и поучительными примечаниями.

В маске «Пелей и Фетида» есть кое-где милая строка; но она не всегда мелодична, а финал жалок.

В своих «Британских чародеях» он бросил вызов всей хронологии, смешав несовместимые нравы разных эпох; но диалог часто имеет вид рифмованных пьес Драйдена; а песни живые, хотя и не очень правильные. Это, я думаю, лучшее из его произведений; ибо, если в нем много недостатков, в нем есть также отрывки, которые, по крайней мере, милы, хотя и не поднимаются до высокой степени совершенства.

ЯЛДЕН.

Томас Ялден, шестой сын мистера Джона Ялдена из Сассекса, родился в городе Эксетере в 1671 году. Получив образование в грамматической школе при колледже Магдалины в Оксфорде, он в 1690 году, в возрасте девятнадцати лет, был принят в качестве пансионера в зал Магдалины под опеку Джозайи Пуллена, человека, чье имя до сих пор помнят в университете. В следующем году он стал одним из стипендиатов колледжа Магдалины, где отличился благодаря счастливому случаю.

Однажды была его очередь произносить декламацию, и доктор Хаф, президент, случайно присутствовавший, счел сочинение слишком хорошим для выступающего. Некоторое время спустя доктор, обнаружив его немного беспорядочно занятым в библиотеке, задал ему упражнение в качестве наказания; и, чтобы его не обманули никакой хитростью, запер дверь. Ялден, как оказалось, недавно читал по заданной теме и без особого труда создал сочинение, которое настолько понравилось президенту, что он рассказал ему о своих прежних подозрениях и пообещал покровительствовать ему.

Среди его современников в колледже были Аддисон и Сашеверелл — люди, которые в те времена были друзьями и оба приняли Ялдена в свой круг. Ялден продолжал всю свою жизнь думать так, как, вероятно, думал вначале, однако не утратил дружбы Аддисона.

Когда Намюр был взят королем Вильгельмом, Ялден написал оду. Никогда не было правления, более воспетого поэтами, чем правление Вильгельма, который сам мало ценил пение, но случайно нанимал министров, которые находили удовольствие в похвале покровительства.

Об этой оде упоминается в юмористической поэме того времени под названием «Оксфордский лауреат»; в которой, после того как было подано и отклонено много заявок, Ялден представлен как требующий лавров и как вызванный на суд вместо получения награды:

Его преступление было в том, что он был преступником в стихах, и представил свою кражу королю; первое было трюком не редким и не необычным, но последнее было дерзкой вещью: однако то, что он украл, стоило так мало, что стоило красть, они простили ему ущерб и издержки; если бы он взял всю оду, как он брал ее по частям, они оштрафовали бы его максимум на десять пенсов.

Поэтом, которого он обвинялся в ограблении, был Конгрив.

Он написал еще одно стихотворение на смерть герцога Глостерского.

В 1700 году он стал членом колледжа; а в следующем году, приняв сан, был представлен обществом к приходу в Уорикшире, совместимому с членством, и избран лектором моральной философии, весьма почетная должность.

При воцарении королевы Анны он написал еще одно стихотворение; и, как говорит автор «Биографии», объявил себя сторонником партии, которая имела почетное отличие «высокоцерковников».

В 1706 году он был принят в семью герцога Бофорта. В следующем году он стал доктором богословия, а вскоре после этого сложил с себя обязанности члена колледжа и лектора; и в знак своей благодарности подарил колледжу портрет их основателя.

Он был назначен ректором Чарльтона и Клинвилла, двух соседних городов и бенефициев в Хартфордшире; и имел пребенды, или синекуры, Динс, Хейнс и Пендлс в Девоншире. Ранее он был избран в 1698 году проповедником госпиталя Брайдвелл после отставки доктора Аттербери.

С этого времени он, по-видимому, вел тихую и безобидную жизнь, пока не поднялся шум вокруг заговора Аттербери. Каждый лояльный глаз был начеку в поисках пособников или участников ужасного заговора; и доктор Ялден, имея некоторое знакомство с епископом и будучи в дружеских отношениях с Келли, его секретарем, попал под подозрение и был взят под стражу.

На допросе его обвинили в опасной переписке с Келли. Переписку он признал, но настаивал, что она не имела предательского характера. Его бумаги были изъяты; но ничего, что могло бы доказать его вину, не было найдено, кроме двух слов в его карманной книжке: «thorough-paced doctrine» (доктрина насквозь). Это выражение воображение его следователей наполнило изменой, и доктору было предписано объяснить их. Будучи прижат, он сказал им, что слова лежали без внимания в его книжке со времен королевы Анны и что ему стыдно давать им отчет; но правда заключалась в том, что он однажды удовлетворил свое любопытство, слушая Дэниела Берджесса на кафедре, и эти слова были памятной заметкой о примечательной фразе, которой тот предостерегал свою паству «остерегаться доктрины насквозь, той доктрины, которая, входя в одно ухо, проходит через голову и выходит из другого».

Поскольку ничего худшего в его бумагах не обнаружилось и доказательств против него не возникло, он был отпущен на свободу.

Не стоит полагать, что человек с таким характером достиг высоких церковных санов; но он по-прежнему сохранял дружбу и часто посещал беседы весьма многочисленного и блестящего круга знакомых. Он скончался 16 июля 1736 года на 66-м году жизни.

Из его стихотворений многие относятся к тому нерегулярному виду, который, когда он формировал свой поэтический характер, считался пиндарическим. Сосредоточив свое внимание на Коули как на модели, он попытался в некотором роде соперничать с ним и написал «Гимн тьме», очевидно, как аналог «Гимна свету» Коули.

Этот гимн кажется его лучшим произведением и по большей части задуман с большой энергией и выражен с большой точностью. Я не буду его переписывать. Семь первых строф хороши, но третья, четвертая и седьмая — лучшие: восьмая, кажется, содержит противоречие; десятая — необычайно красива; тринадцатая, четырнадцатая и пятнадцатая — частично мифологические, частично религиозные и поэтому не подходят друг другу: ему лучше было бы сделать все произведение чисто философским.

В этой поэме есть две строфы, в которых Ялдена можно заподозрить, хотя едва ли обвинить, в том, что он обращался к «Hymnus ad Umbram» Воверуса, в шестой строфе, которая в некотором роде отвечает этим строкам:

Она правит своими ночными обрядами... И позволяет призракам блуждать по дорогам в новых обличьях, И теням, поднятым из средних полей, выть под покровом ночи, И наполнять знакомые пенаты жалобами.

И снова, в заключении:

Она скрывает старость во всем своем теле, не считая веков, бегущих в непрерывном потоке. Поэтому, когда в конце концов, с разрушением структуры мира, последний час поглотит эту массу вещей, она сама обнимет легкий пепел в темном облаке и снова будет господствовать над древней империей — ТЕНЬ.

Его «Гимн свету» не равен другому. Он, кажется, думает, что существует абсолютный и положительный Восток, где встает утро.

В последней строфе, упомянув внезапное извержение новосозданного света, он говорит:

Всемогущий некоторое время стоял в изумлении.

Ему следовало помнить, что бесконечное знание никогда не может удивляться. Всякое удивление — это результат воздействия новизны на невежество.

О других его стихотворениях достаточно сказать, что они заслуживают прочтения, хотя они не всегда точно отполированы, хотя рифмы иногда очень плохо подобраны, и хотя его ошибки кажутся скорее упущениями от праздности, чем небрежностью энтузиазма.

ТИКЕЛЛ.

Томас Тикелл, сын преподобного Ричарда Тикелла, родился в 1686 году в Брайдкерке, в Камберленде; и в апреле 1701 года стал членом колледжа Королевы в Оксфорде; в 1708 году он получил степень магистра искусств; а два года спустя был избран членом колледжа; для чего, поскольку он не подчинился статутам, приняв сан, он получил разрешение от короны. Он оставался членом колледжа до 1726 года, а затем освободил место, женившись в том же году в Дублине.

Тикелл не был одним из тех ученых, которые проводят свою жизнь в кабинетах; он рано вошел в мир и долго был занят общественными делами; в которых он был посвящен под покровительством Аддисона, чье внимание, как говорят, он заслужил своими стихами в похвалу «Розамонды».

Этим стихам было бы несправедливо отказать в признании; ибо они содержат одни из самых элегантных хвалебных строк; и среди бесчисленных поэм того же рода будет трудно найти ту, с которой они должны бояться сравнения. Заслуживает внимания то, что когда Поуп много лет спустя писал в похвалу Аддисона, он скопировал, по крайней мере, уподобился Тикеллу.

Пусть радость приветствует тень прекрасной Розамонды, и венки из мирта венчают прекрасную деву. Пока она теперь, возможно, бродит с призраком Дидоны и слышит и рассказывает историю их любви, они одинаково скорбят, одинаково благословляют свою судьбу, поскольку любовь, которая сделала их несчастными, сделала их великими. И больше не оплакивают тот безжалостный рок, который обрел Вергилия и Аддисона. (Тикелл)

Тогда будущие века с восторгом увидят, как согласуются взгляды Платона, Бэкона, Ньютона; или в прекрасной серии будут показаны увенчанные лаврами барды, Вергилий там, а здесь Аддисон. (Поуп)

Он создал еще одно произведение того же рода при появлении «Катона», с равным мастерством, но не с равным успехом.

Когда министры королевы Анны вели переговоры с Францией, Тикелл опубликовал «Перспективу мира», поэму, целью которой было вернуть нацию от гордости завоеваний к удовольствиям спокойствия. Насколько Тикелл, которого Свифт впоследствии назвал «whiggissimus» (величайшим вигом), был тогда связан с какой-либо партией, я не знаю; эта поэма, безусловно, не льстила действиям и не продвигала мнения людей, которыми он впоследствии был облагодетельствован.

Мистер Аддисон, однако, как бы он ни ненавидел людей, находившихся тогда у власти, позволил своей дружбе возобладать над общественным духом и дал в «Спектейторе» такие похвалы поэме Тикелла, что когда, долго желая прочитать ее, я наконец взял ее в руки, я счел ее неравноценной полученным почестям и нашел ее произведением, которое скорее заслуживает одобрения, чем восхищения. Но надежда, возбужденная произведением гения, будучи общей и неопределенной, редко удовлетворяется. В то время ее читали с такой благосклонностью, что было продано шесть изданий.

По прибытии короля Георга он воспел «Королевский прогресс»; который, будучи включенным в «Спектейтор», хорошо известен; и о котором справедливо сказать, что он ни высок, ни низок.

Поэтическим событием наибольшей важности в жизни Тикелла была его публикация первой книги «Илиады» в его собственном переводе, явная оппозиция «Гомеру» Поупа, первая часть которого появилась в мире в то же время.

Аддисон заявил, что обе версии соперников хороши; но что версия Тикелла — лучшая из когда-либо созданных; и с Аддисоном остроумцы, его приверженцы и последователи, были уверены в согласии. Поуп, по-видимому, не был сильно встревожен; «ибо», говорит он, «у меня на стороне город, то есть чернь». Но он отмечает, «что для меньшей партии обычно восполнять усердием то, чего им не хватает в численности; он апеллирует к народу как к своим надлежащим судьям; и если они не склонны осуждать его, он мало заботится о высокопарных в "Баттонс"».

Поуп недолго считал Аддисона беспристрастным судьей; ибо он считал его автором версии Тикелла. Причины своих подозрений я буквально перепишу из коллекции мистера Спенса.

«Между мистером Аддисоном и мной некоторое время была холодность (сказал мистер Поуп); и мы довольно долго не были вместе нигде, кроме кофейни "Баттонс", где я видел его почти каждый день. Встретив меня там однажды, он отвел меня в сторону и сказал, что был бы рад пообедать со мной в такой-то таверне, если бы я остался, пока те люди (Баджелл и Филипс) не уйдут. Мы пошли, и после обеда мистер Аддисон сказал: "Что он давно хотел поговорить со мной; что его друг Тикелл ранее, будучи в Оксфорде, перевел первую книгу "Илиады"; что он намеревался напечатать ее и просил его просмотреть ее; что он должен, следовательно, просить, чтобы я не просил его просмотреть мою первую книгу, потому что, если он это сделает, это будет выглядеть как двуличие". Я заверил его, что совсем не обижаюсь на мистера Тикелла за то, что он собирается опубликовать свой перевод; что он, безусловно, имеет такое же право переводить любого автора, как и я; и что публикация обоих — это выход на честную арену. Я затем добавил, что не буду просить его просмотреть мою первую книгу "Илиады", потому что он просмотрел книгу мистера Тикелла; но хотел бы воспользоваться его замечаниями по поводу моей второй, которую я тогда закончил и которой мистер Тикелл не касался. Соответственно, я послал ему вторую книгу на следующее утро; и мистер Аддисон через несколько дней вернул ее с очень высокими похвалами. Вскоре после того, как стало общеизвестно, что мистер Тикелл публикует первую книгу "Илиады", я встретил доктора Юнга на улице; и, когда мы заговорили на эту тему, доктор выразил большое удивление тем, что у Тикелла так долго был такой перевод. Он сказал, что это для него непостижимо и что здесь должна быть какая-то ошибка; что каждый из них привык сообщать другому обо всем, что они писали, даже до самых мелочей; что Тикелл не мог быть занят такой долгой работой там, чтобы он не знал об этом; и что он никогда не слышал ни слова об этом до этого случая. Удивление доктора Юнга, вместе с тем, что Стил сказал против Тикелла в связи с этим делом, делает весьма вероятным, что в этом деле была какая-то закулисная сделка; и действительно, сам Тикелл, который является очень честным достойным человеком, с тех пор, в некотором роде, почти признался мне в этом. [Когда это было введено в разговор между мистером Тикеллом и мистером Поупом третьим лицом, Тикелл не отрицал этого; что, учитывая его честь и рвение к своему усопшему другу, было равносильно признанию]».

Основываясь на этих подозрениях, к которым, как намекает доктор Уорбертон, присоединились и другие обстоятельства, Поуп в своем «Искусстве погружения» всегда цитирует эту книгу как произведение Аддисона.

Сравнивать два перевода было бы утомительно; пальма первенства ныне повсеместно отдается Поупу, однако я полагаю, что первые строки Тикелла были предпочтительнее, и Поуп, по-видимому, впоследствии позаимствовал из них кое-что при исправлении собственного текста.

Когда престолонаследие Ганноверской династии было оспорено, Тикелл оказал ту поддержку, которую могло обеспечить его перо. Его «Послание к Авиньону» занимает высокое место среди партийных поэм; оно выражает презрение без грубости и превосходство без высокомерия. Оно имело заслуженный успех, выдержав пять изданий.

К тому времени он был тесно связан с мистером Аддисоном, который, отправившись в Ирландию в качестве секретаря лорда Сандерленда, взял его с собой и поручил ему государственные дела; а когда в 1717 году он впоследствии стал государственным секретарем, то сделал его своим помощником. Их дружба, по-видимому, продолжалась без охлаждения, ибо, умирая, Аддисон оставил ему поручение издать свои сочинения с торжественной рекомендацией покровительства Крэггса.

К этим сочинениям он предпослал элегию на смерть автора, которая не могла быть обязана своими достоинствами той помощи, что, как можно было заподозрить, укрепляла или украшала его ранние произведения; но ни он, ни Аддисон никогда не создавали более благородных строк, чем те, что содержатся в третьем и четвертом абзацах; и во всем корпусе английской литературы не найти более возвышенного или более изящного погребального стихотворения.

Впоследствии, около 1725 года, он был назначен секретарем лордов-судей Ирландии — должность весьма почетная; на ней он оставался до 1740 года, когда скончался 23 апреля в Бате.

Из еще не упомянутых стихотворений самое длинное — «Кенсингтонские сады», версификация которого гладка и изящна, но вымысел неумело составлен из греческих божеств и готических фей. Ни тот, ни другой вид этих развенчанных существ не мог бы многого добиться, а когда они сведены вместе, они лишь делают друг друга достойными презрения. Тикеллу, однако, нельзя отказать в высоком месте среди второстепенных поэтов; не следует забывать и о том, что он был одним из авторов «Спектейтора». Что касается его личного характера, то говорят, что он был человеком приятным в общении, по крайней мере умеренным любителем вина и компании, а в семейных отношениях — безупречным.

ХЭММОНД.

О мистере Хэммонде, хотя его хорошо помнят как человека, уважаемого и обласканного светскими и знатными людьми, я поначалу не смог получить иных сведений, кроме тех, что содержатся в книге под названием «Жизнеописания поэтов» Сиббера; о которой я пользуюсь случаем засвидетельствовать, что она не была написана никем из Сибберов и, полагаю, ими даже не виделась; но была трудом Роберта Шилса, уроженца Шотландии, человека весьма острого ума, хотя и с небольшим школьным образованием, который вскоре после публикации своего труда скончался в Лондоне от чахотки. Жизнь его была добродетельной, а кончина — благочестивой. Теофил Сиббер, будучи тогда в долговой тюрьме, как мне рассказывали, предоставил свое имя за десять гиней. Рукопись Шилса теперь находится у меня.

Впоследствии я обнаружил, что мистер Шилс, хотя и не был нерадивым исследователем, был введен в заблуждение ложными сведениями; ибо он сообщает, что Джеймс Хэммонд, автор элегий, был сыном торговца с Турцией и занимал некую должность при дворе принца Уэльского, пока любовь к даме по фамилии Дэшвуд на время не помутила его рассудок. Он был неисправимо влюбчив, а его возлюбленная — неумолимо жестока.

Из этого повествования часть — правда, а часть — ложь. Он был вторым сыном Энтони Хэммонда, человека известного среди остроумцев, поэтов и парламентских ораторов начала этого века, который состоял в родстве с сэром Робертом Уолполом, женившись на его сестре. Он родился около 1710 года и получил образование в Вестминстерской школе; но не похоже, чтобы он учился в каком-либо университете. Он был шталмейстером принца Уэльского и, по-видимому, очень рано привлек к себе внимание общества и был отмечен теми, чья дружба в то время предрасполагала людей в пользу того, на кого она была направлена; ибо он был компаньоном Кобэма, Литтлтона и Честерфилда. Говорят, что он делил свою жизнь между удовольствиями и книгами; в уединении забывая о городе, а в веселье теряя студента. Из его литературных часов здесь представлены все плоды, причем элегии были написаны очень рано, а пролог — незадолго до смерти.

В 1741 году он был избран в парламент от Труро в Корнуолле, вероятно, будучи одним из тех, кого избрали под влиянием принца; и скончался в следующем году в июне в Стоу, знаменитом поместье лорда Кобэма. Его возлюбленная намного пережила его и в 1779 году умерла незамужней. Характер, который завещал ей ее возлюбленный, вряд ли мог привлечь поклонников.

Элегии были опубликованы после его смерти; и пока имя автора вспоминали с нежностью, их читали с решимостью ими восхищаться.

Рекомендательное предисловие редактора, которого тогда считали, а ныне доктор Мэти утверждает, графом Честерфилдом, создало сильные предубеждения в их пользу.

Но относительно автора предисловия, кем бы он ни был, можно с полным основанием подозревать, что он никогда не читал этих стихов; ибо он заявляет, что ценит их за некий высший род совершенства, и рекомендует их как подлинные излияния души, выражающие реальную страсть на языке природы. Но правда в том, что в этих элегиях нет ни страсти, ни природы, ни нравов. Там, где есть вымысел, нет страсти: тот, кто описывает себя как пастуха, а свою Неэру или Делию как пастушку, и говорит о козах и ягнятах, не испытывает никакой страсти. Тот, кто ухаживает за своей дамой с помощью римских образов, заслуживает того, чтобы ее потерять; ибо она может с полным основанием усомниться в его искренности. У Хэммонда мало чувств, почерпнутых из природы, и мало образов из современной жизни. Он не создает ничего, кроме холодного педантизма. Трудно было бы найти во всех его произведениях три строфы, заслуживающие того, чтобы их запомнили.