«Собрание сочинений Сэмюэля Джонсона. Том 2: «Странник», Том 1»

Электронная книга Проекта «Гутенберг», «Труды Сэмюэля Джонсона, доктора права, в девяти томах, том второй», автор Сэмюэль Джонсон

Оксфордская классика английской литературы.

ТРУДЫ Д-РА ДЖОНСОНА. СТРАННИК. ТОМ I.

ТАЛБОЙС И УИЛЕР, ПЕЧАТНИКИ, ОКСФОРД.

ТРУДЫ СЭМЮЭЛЯ ДЖОНСОНА, ДОКТОРА ПРАВА.

В ДЕВЯТИ ТОМАХ.

ТОМ ВТОРОЙ.

ОКСФОРД: ИЗДАНО ТАЛБОЙСОМ И УИЛЕРОМ; И У. ПИКЕРИНГОМ, ЛОНДОН.

MDCCCXXV.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Внимательное рассмотрение эпохи, в которую появилось любое произведение нравственного наставления, и наставлений, соответствующих состоянию того времени, в высшей степени необходимо для правильной оценки достоинств писателя. Ибо, цитируя глубокомысленные замечания одного из наших ранних эссеистов, «существует своего рода хитрость, сопутствующая пороку и нелепости; и когда их изгоняют из общества в одном обличье, они редко испытывают недостаток в умении вновь проникнуть в него в другом: отсюда нравы распущенности меняются почти так же часто, как мода в одежде, и, следовательно, требуют постоянного наблюдения, чтобы обнаруживать и разоблачать их заново». Можно сказать, что дни, когда «Странник» впервые взялся вразумлять и наставлять свою страну, как нельзя лучше требовали собственного моралиста. Ибо нравы светской жизни и заметное различие между столицей и провинцией, которые вызывали сатиру и давали простор для наставлений «Зрителя» и «Болтуна», тогда быстро уступали место другим глупостям и персонажам, которые доселе не существовали. Толпа писателей, каково бы ни было их личное достоинство, предлагавших свои труды публике в период между завершением «Зрителя» и появлением «Странника», самым решительным образом способствовала распространению вкуса к литературной информации. Это был уже не кружок остроумцев в «Баттонс» или «Уиллс», которые, монополизировав все знакомство с изящной словесностью, с высокомерным и исключительным духом выносили суждения о каждом произведении для сцены или для чтения; но это была читающая публика, к которой писатели теперь начали взывать за порицанием или аплодисментами. То образование, которое в наши дни мы видим столь широко распространенным, тогда только начало свой путь; и, пожалуй, не будет слишком смелым сказать, что Джонсон почти предвидел, каким будет этот путь. Он видел публику, уже подготовленную к более серьезным дискуссиям, чем те, что могли быть поняты веком ранее. В дополнение к более общему образованию, улучшенное сообщение между самыми отдаленными частями страны и метрополией познакомило всех с распущенностью и нравами, которые во время публикации «Зрителя» были едва известны за пределами того круга, где они существовали. Поэтому страницы этого несравненного произведения изучались общими читателями как ради удовлетворения любопытства, так и ради совершенствования нравов. Текущие новости дня, сплетни на аукционе или на Молле, забавные экстравагантности в одежде и праздное щегольство моды — темы, вызывавшие скорее веселье, чем отвращение, — были теми, что наиболее благоразумно выбирались, чтобы привлечь нацию к чтению. Аддисон и Стил, следовательно, в свой век действовали мудро; их современники были бы отвращены «суровостью философии «Странника» к более веселым и легкомысленным спутникам». Страницы «Болтуна» были оживлены внешней и внутренней политикой, текущими городскими скандалами и легкими критическими статьями о последней новой пьесе; объявлениями об «оранжерее для франтов» и рецептами от любовной тоски или хандры. «Опекун» изрекал свои нравственные уроки из широкой и прожорливой пасти воображаемого льва, чей рык должен был оказать влияние «на очищение поведения и улучшение нравов». Но для Джонсона была уготована иная задача, и такая, для которой его силы и естественный склад ума были особенно приспособлены. Он презирал, как унизительное для достоинства учителя, так потакать легкомысленным умам и выменивать на праздные остроты принятие своих наставлений. Его целью было не развлекать, а наставлять, не высмеивать легкомыслие моды, а бичевать чудовищность вины. Он решил написать книгу, в которой не будет льстиво сказано ничего из того, в чем люди согласились льстить, и в которой не будет проявлено никакой нежности к общественным предрассудкам или личным глупостям. В стремлении к этой глубокой и торжественной цели мы, соответственно, находим его молящим о помощи в своих трудах того «Подателя всех благ, без чьей помощи всякий труд безрезультатен, и без чьей благодати всякая мудрость — глупость».

«Странник» был опубликован во вторник, 20 марта 1749-50 года, и выходил без перерыва каждый вторник и субботу до 14 марта 1752 года, в который он был закрыт. Автор не был истощен или утомлен; его последние страницы не становятся слабее; возможно, без предвзятости, мы можем сказать, что он явно набирался сил по мере продвижения в своей работе. Но, хотя эпоха и была подготовлена предшествующими писателями, она не была просвещена в степени, достаточной для всеобщего принятия истин столь абстрактных и столь прямо высказанных; она не могла охватить своим взором столь смелые и широкие очерки человеческой природы. В сентенциозных и дидактических статьях «Странника», где истина предстает «возвышенной и величественной, не имеющей поддержки и одинокой», более легкие читатели с сожалением упускали игривое разнообразие его предшественников. Мы можем привести, пожалуй, не более сильное доказательство превосходства Джонсона над своим временем, чем тот факт, что скудная, банальная и сухая статья Ричардсона была единственной, которая получила немедленную популярность. Продажи «Странника» редко превышали пятьсот экземпляров; в то время как зафиксировано, что «Зрители» иногда продавались по двадцать тысяч в день. Но Джонсон писал не только для своего поколения, но и для потомства, и потомство воздаст ему его долей бессмертия.

«Странник», за некоторыми тривиальными исключениями, является работой одного и не имеющего помощников автора, который сочинил его во время выполнения задачи, утомившей «объединенные академии и долгие череды ученых составителей». Он писал, как он патетически описывает себя, «под гнетом болезни, препятствуемый врожденной праздностью, и когда большая часть его времени уходила на обеспечение дня, который проходил над ним». Единственными вкладами в помощь его работе, все из которых он признает в своем заключительном «Страннике», были следующие статьи.

В номере 10 четыре записки были написаны мисс Малсо, дочерью Томаса Малсо, эсквайра, происходившего из древнего рода в Туивелле, Нортгемптоншир. Она более известна публике как миссис Чапон. Вышеупомянутые статьи, как говорят, были ее первыми литературными произведениями.

За номер 30 д-р Джонсон был обязан мисс Кэтрин Тэлбот, единственной дочери преподобного Эдварда Тэлбота, архидиакона Беркшира и проповедника в Роллсе. Она была обеспечена щедрым завещанием архиепископа Секера, у которого она преимущественно проживала; и ее сочинение в «Страннике», как и все другие ее работы, дышит духом благочестия, характерным для ее образцового покровителя и защитника.

Номера 44 и 100 были предоставлены миссис Элизабет Картер, справедливо прославленной переводчицей Эпиктета, чье выдающееся положение в литературе уступало лишь ее любезному поведению в более мягких обязанностях семейной жизни. Ричардсон, автор «Клариссы», «Памелы» и т. д., написал номер 97, на который уже было сделано упоминание. Второе письмо, подписанное Amicus, в номере 107, было от неизвестного корреспондента.

Остальная часть «Странника» была создана одним умом, чьи ресурсы были развиты, но не исчерпаны работой. Дать историю его развития; записать похвалы, которыми он был сразу же встречен философским читателем; пустой шум, который светские, невежественные и завистливые люди подняли против него; издания, через которые он прошел; страны, по которым он распространялся, и эффекты, которые он произвел на наш национальный стиль, было бы одним из самых интересных исследований, но детали были бы несовместимы с пределами Предисловия. Каждая маленькая деталь, связанная с ним, снова и снова обсуждалась с тем восхищением или враждебностью, которые могут вызвать только великие произведения. Само название дало повод для порицания, для распутных подражаний и для язвительных оскорблений. «Странник», — говорит бойкая леди Монтегю, — «безусловно, сильное несоответствие: он всегда плетется по проторенной дороге своих предшественников, следуя за «Зрителем» (с той же скоростью, с какой вьючная лошадь следовала бы за охотничьей) в стиле, который подобает удлинять статью». Формальное опровержение столь легкомысленного обвинения было бы равно по нелепости самой атаке. Отрывок приводится лишь в качестве свидетельства литературы того времени. Ибо если столь живой и проницательный писатель мог настолько упустить из виду замысел и план «Странника», чего можно было ожидать от его менее культурных читателей? Итальянцы перевели его как Il Genio errante, и, весьма неудачно, как Il Vagabondo. Его принятие было примером высокого презрения нашего Автора к классу, который не мог понять его значения. «Я сел ночью, — заметил он сэру Джошуа Рейнольдсу, — на край своей постели и решил, что не усну, пока не определю его название. «Странник» показался лучшим, что пришло на ум, и я взял его». Он был тогда не в легкомысленном настроении духа. Он чувствовал себя «одиноким странником в дикой природе жизни, без какого-либо направления или фиксированной точки зрения; мрачным созерцателем мира, к которому он имел мало отношения». Это описание самого себя он дал под гнетущим воспоминанием об определенной утрате: но он задолго до этого глубоко чувствовал «горечь бытия». Он чувствовал свое собственное несчастье и, будучи полностью убежден, что человек несчастен, он смело объявил о своем убеждении.

Распространилось убеждение, почти столь же широкое, как и сами сочинения Джонсона, о его поспешной и небрежной манере письма. Он был представлен самим Босуэллом как человек, который отправлял свои статьи в печать и никогда впоследствии даже не перечитывал их. Что касается «Странника», это мнение прямо противоречит фактам. Труд, который он вложил в его переработку, свидетельствовал о самом тревожном рвении к его полезности. Он почти переписал его. Сравнение оригинального фолианта «Странника» с копиями, находящимися сейчас в обращении, доказало бы почти буквальную точность этого утверждения. Г-н Чалмерс в своих «Британских эссеистах» и д-р Дрейк в своих «Эссе о «Страннике» привели образцы. Возможно, будет столь же удовлетворительно заявить, что количество исправлений превысило шесть тысяч. Везде, где трудился Джонсон, должны были последовать исправление и совершенство. И в «Страннике» никакой труд не был применен не по назначению; ибо его полезность универсальна. Едва ли найдется ситуация в жизни, для регулирования которой нельзя было бы извлечь оттуда какое-то верное правило. Он не блестит для вульгарного глаза, но это глубокая шахта, где, если мы должны трудиться, наши труды вознаграждаются богатейшей рудой.

Разностороннее знание характера — первое требование для учителя нравственной благоразумия. Это было одним из самых ранних достижений Джонсона, ибо его мудрость не была той «мудростью губ, которой не хватает опыта». Он не был ученым-затворником, незнакомым с миром и его путями, но мог по фактическому обзору описать с равной верностью тех, кто блистал в высшем слое общества, и тех, кто боролся с нуждой в низших слоях жизни. Его предметом изучения был исключительно человек: и его всеобъемлющий и обобщающий ум побуждал его анализировать первичные элементы человеческой природы, а не тонко изображать оттенки смешанного характера.

Предположения миссис Пиоцци имеют, возможно, не больше оснований в фактах, чем мудрые догадки клуба Рамфорд, которые наивно воображали себя единственными «смешными» людьми в мире. «Не только каждый человек, — замечает «Странник», — имеет в могучей массе мира огромное количество людей в том же положении, что и он сам, для которых его ошибки и неудачи, побеги и уловки были бы немедленно и очевидно полезны; но существует такое единообразие в состоянии человека, рассматриваемом отдельно от привходящих и отделимых украшений и маскировок, что едва ли существует какая-либо возможность добра или зла, которая не была бы общей для рода человеческого».

Является ли его взгляд на наше состояние на земле слишком мрачным или нет, может обсуждаться как вопрос без какого-либо умаления его искреннего желания исправить наши ошибки и утешить наши печали. Ибо, хотя другие философы оплакивали человеческие слабости и ошибки, а другие сатирики высмеивали человеческие глупости, немногие сочувствовали несчастным и виновным с той же теплосердечной добротой, что и Джонсон. Он был действительно сам, как он описал другого,

Услужлив, невинен, искренен,

Друг всякого, у кого нет друзей.

Его собственный темперамент был болезненно меланхоличным, но его сочинения содержат лучшие противоядия от этого прискорбного недуга. Он высмеивает его, когда ему предаются по случаю каждой случайной и тривиальной досады; он презирает его как «лицемерие страдания», когда его принимают те малодушные существа, которые жалуются ради роскоши жалости: и он предлагает самые спасительные средства от него, когда это реальная и глубоко укоренившаяся болезнь, в активном и почетном предприятии. Прежде всего, он всегда внушает своим читателям, исходя из взгляда на преходящую природу земных наслаждений, мудрость покоя их надежд на твердые перспективы будущего.

Руссо называли «апостолом скорби». Но его убежденность в пустоте почестей и славы, и его презрение к случайным различиям богатства и ранга побудили его поместить все возможное наслаждение человека и искать единственное утешение его неизбежного несчастья в немедленном потакании аппетитам; в то время как его гений, к несчастью, позволил ему бросить соблазнительный ореол вокруг самых простых чувственных удовольствий.

Здесь самоистязающий софист, дикий Руссо,

Апостол скорби, тот, кто бросил

Очарование на страсть, и из горя

Выжал сокрушительное красноречие, впервые вдохнул

Дыхание, которое сделало его несчастным; однако он знал

Как сделать безумие прекрасным, и набросить

На заблудшие дела и слова небесный оттенок

Слов, подобных солнечным лучам, ослепительным, когда они проходили

Мимо глаз, которые проливали над ними слезы чувственно и быстро.

Чайльд-Гарольд, Песнь 3, Строфа 77.

Это описание было сделано бардом, который, не будучи предубежденным против автора «Новой Элоизы», все же остро видел практические последствия, которые его философия производила в массе общества, и как она стремилась принизить наши моральные и интеллектуальные натуры. Байрон хорошо знал, и ему не нужно было говорить, что сентиментальность Руссо была лишь высоко отполированным инстинктом; хотя, подобно насмешливому и не знающему жалости Демокриту, он горько улыбался среди гробниц, где гордость и удовольствия человека были одинаково опустошены. Но Джонсон стремился облегчить горе, над которым он плакал; и никто никогда не погружался в чувственность от уныния, вызванного его сетованиями на человеческие страдания. Ни в одном из своих разнообразных сочинений он не заманивал других с путей добродетели, не сглаживал дорогу к погибели, не покрывал цветами шипы вины и не учил искушение более сладким нотам, более мягким ласкам или более сильным соблазнам. Он никогда не улыбается, подобно Буало, пороку, как будто наполовину довольный комическими образами, которые он запечатлевает в его воображении; и, подобно Свифту, он не калечит человеческую природу, чтобы затем хмуриться с тираническим торжеством над ранами, которые он нанес. Он оплакивает наши несчастья с нежной жалостью Каупера, который, предупреждая нас о низменных стремлениях и пустых радостях жизни, стремится, отвлекая нас от их обманчивого владычества, подготовить нас к «другому и лучшему миру».

(1) «Чемпион» Филдинга. 1741. 12-й формат, том I, стр. 258.

(2) Д-р Дрейк в своих «Эссе о «Страннике» и т. д. перечисляет восемьдесят два периодических издания, опубликованных в тот период. О сравнительном состоянии женской литературы см. самого д-ра Джонсона в «Страннике» 173.

(3) «Странник», номер 208.

(4) «Болтун», номер 94.

(5) «Опекун», номера 98, 114, 124, 140.

(6) Предисловие Чалмерса к «Праздному»; «Британские эссеисты», том XXXIII.

(7) Молитва о «Страннике».

(8) См. «Жизнь д-ра Джонсона» Босуэлла, том I, и Предисловие Чалмерса к «Страннику».

(9) Нравственные наставления, помимо естественной испорченности наших нравов, абстрагированы от идей чувств. — Аддисон.

(10) «Странник», номер 96.

(11) Этот факт был сообщен на основании авторитета г-на Пейна (первоначального издателя «Странника») г-ном Николсом г-ну Чалмерсу.

См. «Литературную жизнь д-ра Джонсона» д-ра Дрейка в его «Эссе о «Страннике» и т. д.

Его «Странник», который почти весь является эссенцией мысли, не разбавленной теми низшими ингредиентами, которые так часто увеличивают количество, не добавляя ценности человеческим сочинениям, поначалу испытал всеобщую холодность, обескураживание и даже порицание и насмешки. Censura Literaria, том VIII, стр. 361, первое издание.

(12) Addisoniana, 12-й формат, том II, стр. 52.

(13) «План английского словаря».

(14) «Предисловие к английскому словарю».

(15) Предисловия Чалмерса к «Страннику» и «Искателю приключений».

(16) Босуэлл, том I, III и IV.

(17) «Студент», том II, номер под названием Clio. 1750. «Джентльменский журнал» того времени. «Переписка Ричардсона» миссис Барбо. Д-р Юнг был среди первых и самых горячих поклонников «Странника». См. Босуэлла, том I.

(18) Мы имеем в виду печально известный «Журнал Странника», который, к малой чести нравственности того времени, недавно получил разрешение вновь распространять свое пагубное влияние.

(19) Труды, 8-й формат, том IV, стр. 259. См. также «Эдинбургское обозрение» за июль 1803 года.

(20) «Жизнь» Босуэлла, том III, и Чалмерс о «Страннике». Эссеисты, том XIX. См. также «Праздный», № 1, в начале.

(21) В письме к г-ну Томасу Уортону, говоря о смерти жены Додсли и намекая на потерю своей собственной, он заканчивает цитатой, где пафос и смирение смешаны,

Увы! что значит увы? Ибо мы подвержены смертному уделу. Босуэлл, том I.

(22) Чалмерс, как выше, и д-р Дрейк.

(23) Г-н Чалмерс приводит № 180 «Странника», а д-р Дрейк — несколько абзацев из № 185.

(24) Это мнение поддерживается в «Страннике», № 129, и в «Жизни» Босуэлла, том III.

(25) Сидни.

(26) См. ее «Анекдоты» и «Странник», 188, примечание.

(27) Стансы на смерть г-на Левета.

(28) См. его многочисленные письма по этому поводу г-ну Босуэллу, которому выпало несчастье быть ипохондриком. См. также «Странник», 186. Введение.

(29) Крайняя чувственность Руссо — постоянная тема для декламации Мэри Уолстонкрафт в ее «Защите прав женщины». — Fas est et ab hoste doceri (Учиться можно и у врага).

(30) Сальватор Роза сделал Демокрита среди гробниц предметом одной из своих торжественных и поражающих сердце картин. Красноречивое описание см. в «Жизни и временах Il famoso pittore di cose morale» леди Морган, том II.

(31) «Странник», № 77.

(32) Ita feri ut se sentiat emori (Ударь так, чтобы он почувствовал, что умирает).

СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОГО ТОМА.

Numb.Page 1.Difficulty of the first address. Practice of the epick poets. Convenience of periodical performances. 1 2.The necessity and danger of looking into futurity. Writers naturally sanguine. Their hopes liable to disappointment. 6 3.An allegory on criticism. 11 4.The modern form of romances preferable to the ancient. The necessity of characters morally good. 15 5.A meditation on the Spring. 20 6.Happiness not local. 25 7.Retirement natural to a great mind. Its religious use. 30 8.The thoughts to be brought under regulation; as they respect the past, present, and future. 35 9.The fondness of every man for his profession. The gradual improvement of manufactures. 40 10. Four billets, with their answers. Remarks on masquerades. 44 11.The folly of anger. The misery of a peevish old age. 50 12.The history of a young woman that came to London for a service. 55 13.The duty of secrecy. The invalidity of all excuses for betraying secrets. 61 14.The difference between an author's writings and his conversation. 66 15.The folly of cards. A letter from a lady that has lost her money. 72 16.The dangers and miseries of a literary eminence. 78 17.The frequent contemplation of death necessary to moderate the passions. 83 18.The unhappiness of marriage caused by irregular motives of choice. 87 19.The danger of ranging from one study to another. The importance of the early choice of a profession. 93 20.The folly and inconvenience of affectation. 99

21.

The anxieties of literature not less than those of publick stations. The inequality of authors' writings. 104 22.An allegory on wit and learning. 109 23.The contrariety of criticism. The vanity of objection. An author obliged to depend upon his own judgment. 113 24.The necessity of attending to the duties of common life. The natural character not to be forsaken. 117 25.Rashness preferable to cowardice. Enterprize not to be repressed. 122 26.The mischief of extravagance, and misery of dependence. 127 27.An author's treatment from six patrons. 132 28.The various arts of self-delusion. 136 29.The folly of anticipating misfortunes. 142 30.The observance of Sunday recommended; an allegory. 146 31.The defence of a known mistake highly culpable. 150 32.The vanity of stoicism. The necessity of patience. 156 33.An allegorical history of Rest and Labour. 161 34.The uneasiness and disgust of female cowardice. 165 35.A marriage of prudence without affection. 171 36.The reasons why pastorals delight. 176 37.The true principles of pastoral poetry. 180 38.The advantages of mediocrity; an eastern fable. 185 39.The unhappiness of women whether single or married. 190 40.The difficulty of giving advice without offending. 194 41.The advantages of memory. 199 42.The misery of a modish lady in solitude. 204 43.The inconveniences of precipitation and confidence. 208 44.Religion and Superstition; a vision. 213 45.The causes of disagreement in marriage. 218 46.The mischiefs of rural faction. 222 47.The proper means of regulating sorrow. 227 48.The miseries of an infirm constitution. 231 49.A disquisition upon the value of fame. 235 50.A virtuous old age always reverenced. 240 51.The employments of a housewife in the country. 244 52.The contemplation of the calamities of others, a remedy for grief. 250 53.The folly and misery of a spendthrift. 254 54.A death-bed the true school of wisdom. The effects of death upon the survivors. 258 55.The gay widow's impatience of the growth of her daughter. The history of Miss May-pole. 263 56.The necessity of complaisance. The Rambler's grief for offending his correspondents. 268 57.Sententious rules of frugality. 273 58.The desire of wealth moderated by philosophy. 277 59.An account of Suspirius, the human screech-owl. 281 60.The dignity and usefulness of biography. 285 61.

A Londoner's visit to the country. 290 62.A young lady's impatience to see London. 295 63.Inconstancy not always a weakness. 300 64.The requisites to true friendship. 304 65.Obidah and the hermit; an eastern story. 309 66.Passion not to be eradicated. The views of women ill directed. 313 67.The garden of Hope; a dream. 317 68.Every man chiefly happy or miserable at home. The opinion of servants not to be despised. 322 69.The miseries and prejudice of old age. 326 70.Different men virtuous in different degrees. The vicious not always abandoned. 330 71.No man believes that his own life will be short. 334 72.The necessity of good humour. 338 73.The lingering expectation of an heir. 342 74.Peevishness equally wretched and offensive. The character of Tetrica. 347 75.The world never known but by a change of fortune. The history of Melissa. 352 76.The arts by which bad men are reconciled to themselves. 357 77.The learned seldom despised but when they deserve contempt. 361 78.The power of novelty. Mortality too familiar to raise apprehensions. 366 79.A suspicious man justly suspected. 370 80.Variety necessary to happiness; a winter scene. 375 81.The great rule of action. Debts of justice to be distinguished from debts of charity. 369 82.The virtuoso's account of his rarities. 383 83.The virtuoso's curiosity justified. 388 84.A young lady's impatience of controul. 393 85.The mischiefs of total idleness. 398 86.The danger of succeeding a great author: an introduction to a criticism on Milton's versification. 402 87.The reasons why advice is generally ineffectual. 408 88.A criticism on Milton's versification. Elisions dangerous in English poetry. 412 89.The luxury of vain imagination. 417 90.The pauses in English poetry adjusted. 421 91.The conduct of Patronage; an allegory. 426 92.The accommodation of sound to the sense, often chimerical. 431 93.The prejudices and caprices of criticism. 438 94.An inquiry how far Milton has accommodated the sound to the sense. 442 95.The history of Pertinax the sceptick. 449 96.Truth, Falsehood, and Fiction; an allegory. 453 97.Advice to unmarried ladies. 458 98.The necessity of cultivating politeness. 464 99.The pleasures of private friendship. The necessity of similar dispositions. 468 100.

Modish pleasures. 472 101.A proper audience necessary to a wit. 476 102.The voyage of life. 481 103.The prevalence of curiosity. The character of Nugaculus. 486 104.The original of flattery. The meanness of venal praise. 491 105.The universal register; a dream. 495

СТРАННИК.

№ 1. ВТОРНИК, 20 МАРТА 1749-50.

Почему же мне угодно бежать по этому полю,

По которому великий воспитанник Аурунки правил коней,

Если есть досуг, и вы, спокойные, допускаете доводы, я изложу.

Ювенал. Сатира I, 19.

Зачем в этом поле проторенном блуждать,

Зачем оружие, часто тщетно использованное, я намерен держать;

Если время позволит, и благосклонность будет внимать,

Некоторое удовлетворение это эссе может дать.

Элфинстон.

Трудность первого обращения по любому новому случаю ощущается каждым человеком в его сделках с миром и признается установленными и регулярными формами приветствия, которые необходимость ввела во все языки. Суждение утомлялось от недоумения, будучи вынужденным делать выбор, где не было мотива для предпочтения; и было найдено удобным, чтобы был установлен какой-то легкий метод введения, который, если ему и не хватало очарования новизны, мог бы пользоваться безопасностью предписания.

Пожалуй, немногие авторы представлялись публике, не желая, чтобы такие церемониальные способы входа были установлены в древности, которые могли бы избавить их от тех опасностей, которые желание понравиться наверняка порождает, и предотвратить тщетные уловки смягчения порицания извинениями или возбуждения внимания резкостью.

Эпические писатели нашли проэмиальную часть поэмы таким дополнением к своему предприятию, что они почти единодушно приняли первые строки Гомера, и читателю нужно лишь сообщить о предмете, чтобы знать, каким образом поэма начнется.

Но это торжественное повторение до сих пор является особым отличием героической поэзии; оно никогда не было законно распространено на низшие разряды литературы, но, по-видимому, считается наследственной привилегией, которой могут пользоваться только те, кто претендует на нее в силу своего родства с гением Гомера.

Правила, которые неразумное использование этой прерогативы подсказало Горацию, могут быть действительно применены к руководству кандидатов на низшую славу; всем, возможно, следует помнить, что они не должны поднимать ожидания, которые не в их силах удовлетворить, и что приятнее видеть дым, разгорающийся в пламя, чем пламя, оседающее в дым.

Это правило давно принято, как из уважения к авторитету Горация, так и из-за его соответствия общему мнению мира; однако всегда были некоторые, кто считал не отступлением от скромности рекомендовать свои собственные труды и воображал себя имеющими право по неоспоримому достоинству на освобождение от общих ограничений и на возвышения, не допускаемые в обычной жизни. Они, возможно, верили, что когда, подобно Фукидиду, они завещали человечеству κτημα ες αει, «достояние навеки», было дополнительным одолжением информировать их о его ценности.

Может быть, действительно, не менее опасно требовать в определенных случаях слишком мало, чем слишком много. Есть что-то захватывающее в духе и бесстрашии, чему мы часто уступаем, как непреодолимой силе; и не может разумно ожидать доверия других тот, кто слишком явно не доверяет самому себе.

Плутарх в своем перечислении различных случаев, когда человек может без справедливого оскорбления провозглашать свои собственные достоинства, упустил случай автора, выходящего в мир; если только это не может быть включено в его общее положение, что человек может законно хвалить себя за те качества, которые не могут быть известны иначе, как из его собственных уст; как когда он находится среди незнакомцев и не может иметь возможности для фактического проявления своих сил. Что случай автора параллелен, вряд ли будет признано, потому что он неизбежно обнаруживает степень своего достоинства своим судьям, когда предстает на своем суде. Но следует помнить, что если его судьи не склонны благоволить ему, их вряд ли убедят выслушать дело.

В любви, состоянии, которое наполняет сердце степенью беспокойства, близкой к состоянию автора, считалось максимой, что успех легче всего достигается косвенными и незаметными подходами; тот, кто слишком рано объявляет себя любовником, создает препятствия своим собственным желаниям, и те, кого разочарования научили опыту, стараются скрыть свою страсть, пока не поверят, что их дама желает этого открытия. Тот же метод, если бы он был применим к писателям, спас бы от многих жалоб на суровость века и капризы критики. Если бы человек мог незаметно проникнуть в расположение публики и только провозглашать свои претензии на литературные почести, когда он уверен, что не будет отвергнут, он мог бы начать как автор с лучшими надеждами, так как его недостатки могли бы избежать презрения, хотя он никогда не достигнет большого уважения.

Но поскольку мир предполагает, что каждый пишущий человек жаждет аплодисментов, как некоторые дамы приучили себя верить, что каждый человек намерен на любовь, кто выражает любезность, неудача любого начинания в обучении вызывает безграничное презрение, которому большинство умов предается без колебаний, как честному триумфу над несправедливыми претензиями и чрезмерными ожиданиями. Уловки тех, кто ставит себя в это опасное состояние, поэтому умножались пропорционально их страху, а также их амбициям; и на них следует смотреть с большим снисхождением, поскольку они побуждаются одновременно двумя великими двигателями человеческого ума — желанием добра и страхом зла. Ибо кто может удивляться, что, будучи привлеченными с одной стороны и напуганными с другой, некоторые должны стремиться завоевать расположение, подкупая судью видом уважения, которого они не чувствуют, чтобы вызвать сострадание, признаваясь в слабости, в которой они не убеждены; а другие — привлечь внимание показом открытости и великодушия, дерзким заявлением о своих собственных заслугах и публичным вызовом почестей и наград?

Остаточное и высокомерное выставление себя напоказ было обычным прибежищем дневных писателей, в оправдание практики которых можно сказать, что то, чего ей не хватает в благоразумии, восполняется искренностью, и которые, по крайней мере, могут оправдываться тем, что если их хвастовство обманывает кого-то в чтении их выступлений, они обкрадывают их лишь на немного времени.

——Quid enim? Concurritur—horæ

Momento cita mors venit, aut victoria læta.

Гораций. Кн. I, Сатира 7.

Битва начинается, и в мгновение ока

Смерть или радостная победа заканчивают бой.

Фрэнсис.

Вопрос о достоинстве дня решается быстро, и мы не осуждены трудиться над половиной фолианта, чтобы убедиться, что писатель нарушил свое обещание.

Это одна из многих причин, по которым я намерен попытаться развлечь моих соотечественников коротким эссе по вторникам и субботам, что я надеюсь не сильно утомить тех, кому я не придусь по душе; и если меня не похвалят за красоту моих работ, то, по крайней мере, простят за их краткость. Но сосредоточены ли мои ожидания больше на прощении или на похвале, я не считаю нужным раскрывать; ибо, точно взвесив причины для высокомерия и покорности, я нахожу их почти равновесными, что мое нетерпение испытать исход моего первого выступления не позволит мне дольше ждать трепета весов.

Существует, действительно, много удобств, почти специфических для этого метода публикации, которые могут естественно льстить автору, будь он уверенным или робким. Человек, которому широта его знаний или живость воображения, по его собственному мнению, уже обеспечили похвалы мира, охотно выбирает тот способ демонстрации своих способностей, который скорее всего даст ему возможность услышать голос славы; это усиливает его бодрость при мысли о том, в скольких местах он услышит то, что сейчас пишет, прочитанным с восторгом завтра. Он часто будет тешить себя размышлением, что автор большого трактата должен продвигаться с тревогой, чтобы до завершения его работы внимание публики не сменило свой объект; но что тот, кто не ограничен ни одной темой, может следовать национальному вкусу через все его вариации и поймать aura popularis, ветер благосклонности, с какой бы стороны он ни дул.

И перспектива не менее вероятно облегчит сомнения осторожных и ужасы боязливых; ибо для таких краткость каждой отдельной статьи является мощным поощрением. Тот, кто сомневается в своих способностях организовать несхожие части обширного плана или боится потеряться в сложной системе, может все же надеяться приспособить несколько страниц без недоумения; и если, перелистывая хранилища своей памяти, он обнаружит, что его коллекция слишком мала для тома, он все же может иметь достаточно, чтобы составить эссе. Тот, кто побоялся бы тратить слишком много времени на эксперимент, исход которого он не знает, убеждает себя, что несколько дней покажут ему, чего ожидать от его знаний и его гения. Если он считает свое собственное суждение недостаточно просвещенным, он может, следя за замечаниями, которые произведет каждая статья, исправить свои мнения. Если он должен с излишней непредусмотрительностью обременять себя громоздким предметом, он может оставить его, не признаваясь в своем невежестве, и перейти к другим темам, менее опасным или более податливым. И если он обнаружит, со всем своим усердием и всеми своими уловками, что не может заслужить уважения или не может достичь его, он может сразу оставить замысел и, без ущерба для других или себя, удалиться к развлечениям с большим удовольствием или к исследованиям с лучшей перспективой.

№ 2. СУББОТА, 24 МАРТА 1749-50.

Stare loco nescit, pereunt vestigia mille

Ante fugam, absentemque ferit gratis ungula campum.

Стаций.

Нетерпеливый скакун дышит в каждой вене,

И, бья копытом, кажется, ударяет по далекой равнине;

Холмы, долины и потоки кажутся уже пройденными,

И прежде чем он стартует, тысяча шагов потеряны.

Поуп.

То, что ум человека никогда не удовлетворяется объектами, непосредственно находящимися перед ним, но всегда вырывается из настоящего момента и теряется в схемах будущего счастья; и что мы забываем надлежащее использование времени, находящегося сейчас в нашей власти, чтобы обеспечить наслаждение тем, которое, возможно, никогда не будет нам даровано, часто отмечалось; и поскольку эта практика является удобным предметом насмешек для веселых и декламации для серьезных, она высмеивалась со всей приятностью остроумия и преувеличивалась со всеми амплификациями риторики. Каждый пример, с помощью которого ее нелепость могла бы показаться наиболее вопиющей, был старательно собран; она была отмечена каждым эпитетом презрения, и все тропы и фигуры были призваны против нее.

Порицание охотно допускается, потому что оно всегда подразумевает некоторое превосходство: люди тешат себя воображением, что они сделали более глубокий поиск или более широкий обзор, чем другие, и обнаружили ошибки и глупости, которые ускользают от вульгарного наблюдения. И удовольствие от разгула на общие темы настолько заманчиво для писателя, что он не может легко отказаться от него; ряд общепринятых настроений позволяет ему блистать без труда и побеждать без борьбы. Так легко смеяться над глупостью того, кто живет только в идее, отказывается от немедленного покоя ради далеких удовольствий и, вместо того чтобы наслаждаться благами жизни, позволяет жизни ускользать в приготовлениях к их наслаждению; это дает такие возможности для триумфального ликования, чтобы проиллюстрировать неопределенность человеческого состояния, разбудить смертных от их сна и сообщить им о безмолвной быстроте времени, что мы можем поверить, что авторы желают скорее передать, чем исследовать столь выгодный принцип, и более склонны следовать по пути столь гладкому и цветистому, чем внимательно рассматривать, ведет ли он к истине.

Это качество заглядывания в будущее кажется неизбежным условием существа, чьи движения постепенны, а жизнь прогрессивна: поскольку его силы ограничены, он должен использовать средства для достижения своих целей и намереваться сначала то, что он выполняет последним; поскольку при постоянном продвижении от своей первой стадии существования он постоянно варьирует горизонт своих перспектив, он должен всегда открывать новые мотивы действия, новые возбуждения страха и соблазны желания.

Цель, следовательно, которая в настоящее время вызывает наши усилия, окажется, когда она будет достигнута, лишь одним из средств к какой-то более отдаленной цели. Естественные полеты человеческого ума — не от удовольствия к удовольствию, а от надежды к надежде.

Тот, кто направляет свои шаги к определенной точке, должен часто обращать свои глаза к тому месту, которого он стремится достичь; тот, кто переносит усталость труда, должен утешать свою усталость созерцанием его награды. В сельском хозяйстве, одном из самых простых и необходимых занятий, никто не пашет землю, кроме как потому, что он думает о жатве, той жатве, которую могут перехватить болезни, которую могут смыть наводнения или которую смерть или бедствие могут помешать ему собрать.

Тем не менее, поскольку немногие максимы широко принимаются или долго сохраняются, кроме как из-за некоторого соответствия истине и природе, должно быть признано, что это предостережение против слишком пристального взгляда на отдаленные преимущества не лишено своей уместности или полезности, хотя оно, возможно, было изложено с излишней легкомысленностью или подкреплено с излишне малым различением; ибо, не говоря уже о той ярости желания, которая пробивается через право и неправо к своему удовлетворению, или той тревожной беспокойности, которая справедливо обвиняется в недоверии к небесам, предметах слишком торжественных для моей нынешней цели; часто случается, что, рано предаваясь восторгу успеха, мы забываем меры, необходимые для его обеспечения, и позволяем воображению буйствовать в наслаждении каким-то возможным благом, пока время его получения не ускользнуло.

Однако было бы предпринято мало предприятий большого труда или риска, если бы мы не имели силы преувеличивать преимущества, которые мы убеждаем себя ожидать от них. Когда рыцарь Ла-Манчи серьезно рассказывает своему спутнику о приключениях, которыми он должен прославить себя таким образом, что его призовут на поддержку империй, будут умолять принять наследницу короны, которую он сохранил, иметь почести и богатства, чтобы разбрасывать их вокруг себя, и остров, чтобы даровать его достойному оруженосцу, очень немногие читатели, среди своего веселья или жалости, могут отрицать, что они допускали видения того же рода; хотя они, возможно, не ожидали событий столь же странных или средствами столь же неадекватными. Когда мы жалеем его, мы размышляем о наших собственных разочарованиях; и когда мы смеемся, наши сердца сообщают нам, что он не более смешон, чем мы сами, за исключением того, что он рассказывает то, о чем мы только думали.

Понимание человека, естественно сангвинического, может, действительно, быть легко испорчено роскошным потаканием надежде, как бы необходимой для производства всего великого или превосходного, как некоторые растения уничтожаются слишком открытым воздействием того солнца, которое дает жизнь и красоту растительному миру.

Пожалуй, никакой класс человеческого вида не требует большего предостережения против этого предвосхищения счастья, чем те, кто стремится к имени авторов. Человек с живой фантазией, как только находит намек, движущийся в его уме, совершает мгновенные экскурсии в прессу и в мир, и, с небольшим поощрением от лести, проталкивается в будущие века и предсказывает почести, которые будут ему возданы, когда зависть угаснет, фракции будут забыты, а те, кого пристрастность сейчас позволяет заслонять его, уступят место бездельникам столь же короткой продолжительности, как и они сами.

Те, кто продвинулся настолько, чтобы апеллировать к трибуналу последующих времен, вряд ли будут излечены от своего заблуждения, но все усилия должны быть использованы для предотвращения болезни, от которой, когда она достигла своего пика, возможно, не будет найдено никакого средства в садах философии, как бы она ни хвасталась своим лекарством для ума, своими катартиками порока или смягчителями страсти.

Я буду, следовательно, пока я еще лишь слегка затронут симптомами болезни писателя, стараться укрепить себя против инфекции, не без некоторой слабой надежды, что мои консерванты могут распространить свои добродетели на других, чье занятие подвергает их той же опасности:

Laudis amore tumes? Sunt certa piacula, quæ te

Ter pure lecto poterunt recreare libello.

Гораций. Послания I, 36.

Слава — ваша страсть? Мощное очарование мудрости,

Если прочитать трижды, обезоружит ее силу.

Фрэнсис.

Это мудрый совет Эпиктета, что человек должен приучать себя часто думать о том, что является наиболее шокирующим и ужасным, чтобы такими размышлениями он мог быть сохранен от слишком пылких желаний кажущегося добра и от слишком большого уныния в реальном зле.

Нет ничего более ужасного для автора, чем пренебрежение, по сравнению с которым упрек, ненависть и оппозиция — имена счастья; однако эту худшую, эту самую низкую судьбу каждый, кто осмеливается писать, имеет основания опасаться.

I nunc, et versus tecum meditare canoros.

Гораций. Кн. II, 76.

Иди теперь и обдумывай свои мелодичные стихи.

Элфинстон.

Может быть не лишним для того, кто делает новый вход в литературный мир, настолько подозревать свои собственные силы, чтобы верить, что он, возможно, может заслужить пренебрежение; что природа, возможно, не квалифицировала его сильно расширить или украсить знание, ни послала его вперед, имеющим право по неоспоримому превосходству регулировать поведение остального человечества; что, хотя должно быть признано, что мир все еще находится в невежестве, он не предназначен рассеять облако, ни сиять как одно из светил жизни. Для этого подозрения каждый каталог библиотеки предоставит достаточную причину; так как он найдет его переполненным именами людей, которые, хотя сейчас забыты, были когда-то не менее предприимчивы или уверены, чем он сам, одинаково довольны своими собственными произведениями, одинаково обласканы своими покровителями и польщены своими друзьями.

Но хотя и может случиться, что автор способен преуспеть, все же его достоинство может пройти без внимания, сбитое в разнообразии вещей и брошенное в общую мешанину жизни. Тот, кто стремится к славе через писательство, просит внимания множества, колеблющегося в удовольствиях или погруженного в дела, без времени для интеллектуальных развлечений; он апеллирует к судьям, предубежденным страстями или испорченным предрассудками, которые исключают их одобрение любого нового выступления. Некоторые слишком ленивы, чтобы читать что-либо, пока его репутация не установлена; другие слишком завистливы, чтобы способствовать той славе, которая причиняет им боль своим увеличением. То, что ново, противопоставляется, потому что большинство не желает быть наученным; а то, что известно, отвергается, потому что недостаточно учитывается, что люди чаще требуют напоминания, чем информирования. Ученые боятся объявить свое мнение рано, чтобы не поставить свою репутацию под угрозу; невежественные всегда воображают, что дают некоторое доказательство деликатности, когда отказываются быть довольными: и тот, кто находит свой путь к репутации через все эти препятствия, должен признать, что он обязан другим причинам, помимо своего усердия, своих знаний или своего остроумия.

№ 3. ВТОРНИК, 27 МАРТА 1750.

Virtus,

Intaminatis fulget honoribus,

Nec sumit aut ponit secures

Arbitrio popularis auræ.

Гораций. Кн. III, Ода II, 18.

Не разочарованная в замыслах,

С врожденными почестями добродетель сияет;

Ни не берет власть, ни не откладывает ее,

Как головокружительная толпа улыбается или хмурится.

Элфинстон.

Задача автора — либо учить тому, что не известно, либо рекомендовать известные истины своей манерой их украшения; либо впустить новый свет в ум и открыть новые сцены для перспективы, либо варьировать одежду и ситуацию обычных объектов, чтобы придать им свежую грацию и более мощные притяжения, распространить такие цветы над регионами, через которые интеллект уже совершил свой прогресс, чтобы соблазнить его вернуться и взглянуть во второй раз на вещи, поспешно пройденные или небрежно рассмотренные.

Любой из этих трудов очень труден, потому что, чтобы они не были бесплодными, люди должны быть не только убеждены в своих ошибках, но и примирены со своим проводником; они должны не только признать свое невежество, но, что еще менее приятно, должны допустить, что тот, от кого они должны учиться, более знающий, чем они сами.

Можно было бы вообразить, что такое занятие само по себе достаточно утомительно и опасно; что никто не найдется столь злонамеренным, чтобы бездумно добавлять вес к камню Сизифа; и что немногие усилия будут использованы, чтобы препятствовать тем успехам к репутации, которые должны быть сделаны такой ценой времени и мысли, с таким большим риском в неудаче и с такой малой выгодой от успеха.

И все же существует некая порода людей, которые либо воображают своим долгом, либо делают своим развлечением препятствовать восприятию любого труда, несущего знание или гений; они стоят подобно часовым на подступах к славе и гордятся тем, что первыми сообщают Невежеству и Зависти о добыче.

Этим людям, отличающим себя наименованием Критиков, новому автору необходимо найти способ заручиться рекомендацией. Вероятно, самых злобных из этих преследователей можно было бы несколько смягчить и склонить к тому, чтобы на короткое время они умерили свой пыл. Рассмотрев ради этой цели множество средств, я обнаружил в летописях древности, что Аргуса усыпляли музыкой, а Цербера задабривали лепешкой; и потому я склонен полагать, что современных критиков, которые, если и не обладают глазами Аргуса, то имеют его бдительность, и могут лаять так же громко, как Цербер, хотя, быть может, и не способны кусаться с той же силой, можно было бы укротить методами того же рода. Я слышал, как одних умиротворяли кларетом и ужином, а других погружали в сон мягкими нотами лести.

Хотя природа моего предприятия дает мне достаточно оснований страшиться объединенных нападок этого ядовитого поколения, я до сих пор не убедил себя прибегнуть к бегству или переговорам. Ибо я сомневаюсь, могут ли они действовать против меня на законном основании, и подозреваю, что они присвоили себе поддельные полномочия, нарекли себя служителями Критики без каких-либо подлинных доказательств делегирования прав и выдают свои собственные решения за декреты высшего суда.

Критика, от которой они ведут свое право вершить судьбы писателей, была старшей дочерью Труда и Истины: при рождении она была вверена попечению Справедливости и воспитана ею во дворце Мудрости. Вскоре, будучи отмеченной небожителями за свои необыкновенные качества, она была назначена наставницей Фантазии и уполномочена отбивать такт хору Муз, когда те пели перед троном Юпитера.

Когда Музы снизошли посетить сей дольний мир, они прибыли в сопровождении Критики, которой по ее нисхождении из родных краев Справедливость вручила скипетр, дабы та несла его высоко в правой руке; один конец его был окроплен амброзией и обвит золотой листвой амарантов и лавров; другой же конец был опоясан кипарисом и маком и погружен в воды забвения. В левой руке она несла неугасимый факел, изготовленный Трудом и зажженный Истиной, чьим особым свойством было немедленно являть все вещи в их истинном виде, как бы они ни были замаскированы для обычных глаз. Все, что Искусство могло усложнить, а Глупость — запутать, при первом же отблеске факела Истины представало в своих отчетливых частях и первозданной простоте; он пронзал лабиринты софистики и разом показывал все нелепости, служившие им убежищем; он проникал сквозь одежды, которые Риторика часто продавала Лжи, и обнаруживал несоразмерность частей, которые искусственные покровы были призваны скрыть.

Снабженная всем необходимым для исполнения своей должности, Критика спустилась, чтобы обозреть творения тех, кто объявил себя служителями Муз. Все, что представало перед ней, она созерцала в ровном свете факела Истины, и когда ее проверка убеждала ее в том, что законы истинного письма были соблюдены, она касалась произведения амарантовым концом скипетра и обрекала его на бессмертие.

Но чаще случалось, что в трудах, требовавших ее осмотра, была предпринята некая подмена; что ложные краски были наложены с великим тщанием; что обнаруживалось некое тайное несоответствие между словами и чувствами, или некое несходство идей с первоначальными объектами; что нелепости были связаны воедино, или что некоторые части не служили ничему, кроме как увеличению объема целого, не способствуя его красоте, основательности или полезности.

Везде, где делались подобные открытия — а они делались всякий раз, когда совершались эти ошибки, — Критика отказывала в прикосновении, дарующем санкцию бессмертия, и, когда ошибки были частыми и грубыми, переворачивала скипетр и позволяла каплям Леты стекать с мака и кипариса — роковой плесени, которая немедленно начинала истощать произведение, пока оно в конце концов не оказывалось полностью уничтоженным.

Были и такие сочинения, представленные на испытание, в которых при самом ярком освещении их достоинства и недостатки казались столь равно смешанными, что Критика стояла со скипетром, взвешенным в руке, в сомнении, пролить ли на них Лету или амброзию. В конце концов число их возросло до такой степени, что она утомилась рассматривать столь сомнительные притязания и, опасаясь ненадлежащего использования скипетра Справедливости, передала дело на рассмотрение Времени.

Действия Времени, хотя и весьма медлительные, были, за немногими капризами, сообразны Справедливости: и многие, кто считал себя в безопасности благодаря короткой отсрочке, пали под его косой, когда они с триумфом шествовали со своими томами в будущее. Было заметно, что одни уничтожались понемногу, а другие сокрушались навсегда одним ударом.

Критика, долгое время не сводившая глаз со Времени, в конце концов осталась столь довольна его поведением, что удалилась с земли вместе со своей покровительницей Астреей, оставив Предрассудки и Дурной Вкус бесчинствовать в качестве сообщников Мошенничества и Зла; с тех пор она довольствовалась тем, что изливала свое влияние издалека на некоторые избранные умы, подготовленные к его восприятию знанием и добродетелью.

Перед своим уходом она сломала свой скипетр, осколки которого, составлявшие амброзийный конец, были подхвачены Лестью, а те, что были заражены водами Леты, с равной поспешностью захвачены Злобой. Последователи Лести, которым она раздала свою часть скипетра, не имели и не желали света, но касались без разбора всего, что случалось выставить Напоказ Власти или Интересу. Спутники Злобы были снабжены Фуриями факелом, который обладал свойством, присущим адскому блеску: его свет падал только на недостатки.

Ни свет, но тьма лишь видимая

Служила лишь тому, чтоб зрелища скорби явить.

Мильтон.

С этими обломками власти рабы Лести и Злобы выступили по приказу своих госпож, чтобы даровать бессмертие или обречь на забвение. Но скипетр теперь утратил свою силу; и Время выносит свой приговор неспешно, не обращая никакого внимания на их определения.

№ 4. СУББОТА, 31 МАРТА 1750 ГОДА.

Simul et jucunda et idonea dicere vitæ.

Гораций. «Наука поэзии», 334.

Соединить пользу с приятным.

Крич.

Произведения художественной литературы, которыми нынешнее поколение, по-видимому, особенно восхищается, — это те, что изображают жизнь в ее истинном состоянии, разнообразную лишь случайностями, которые ежедневно происходят в мире, и движимую страстями и качествами, которые действительно можно встретить в общении с людьми.

Этот род писательства можно не без основания назвать комедией романа, и он должен вестись почти по правилам комической поэзии. Его область — приводить к естественным событиям простыми средствами и поддерживать любопытство без помощи чудес: поэтому он лишен машин и уловок героического романа и не может ни использовать великанов, чтобы похитить даму с брачного ложа, ни рыцарей, чтобы вернуть ее из плена; он не может ни сбивать своих персонажей с пути в пустынях, ни поселять их в воображаемых замках.

Я помню замечание Скалигера о Понтане, что все его сочинения наполнены одними и теми же образами; и что если отнять у него лилии и розы, сатиров и дриад, у него не останется ничего, что можно было бы назвать поэзией. Подобным же образом почти все вымыслы прошлого века исчезнут, если лишить их отшельника и леса, битвы и кораблекрушения.

Почему этот дикий полет воображения так долго находил признание в просвещенных и ученых веках, понять нетрудно; но мы не можем удивляться, что пока находились читатели, авторы были готовы продолжать его; ибо когда человек практикой приобретал некоторую беглость языка, ему не оставалось ничего иного, как уединиться в своем кабинете, дать волю изобретательности и разогреть свой ум неправдоподобностями; так создавалась книга без страха перед критикой, без труда учения, без знания природы или знакомства с жизнью.

Задача наших нынешних писателей совсем иная; она требует, наряду с тем знанием, которое можно почерпнуть из книг, того опыта, который никогда не достигается уединенным прилежанием, но должен проистекать из общего общения и точного наблюдения за живым миром. Их труды, как выражается Гораций, «plus oneris quantum veniæ minus», несут мало снисхождения, а потому и более трудны. Они заняты портретами, оригинал которых знает каждый, и может обнаружить любое отклонение от точности сходства. Другие сочинения находятся в безопасности, если не считать злобы ученых, но эти подвергаются опасности со стороны любого рядового читателя; как плохо исполненная туфля была раскритикована сапожником, который случайно остановился на своем пути у Венеры Апеллеса.

Но страх не быть одобренным как верные копиисты человеческих нравов — не самая важная забота, которую должен иметь перед собой автор такого рода. Эти книги пишутся главным образом для молодых, невежественных и праздных, которым они служат лекциями о поведении и введением в жизнь. Они — развлечение для умов, не обремененных идеями, а потому легко поддающихся впечатлениям; не закрепленных принципами, а потому легко следующих течению прихоти; не просвещенных опытом, а следовательно, открытых для любого ложного внушения и предвзятого изложения.