«Собрание сочинений Джона Драйдена, том 17»

Не требовалось столь великой подготовки для убийства одного человека, который пришел туда, не подозревая ни о чем, что было задумано против него; и который, держа шляпу в одной руке, а другой — полу плаща, который он завернул под левую руку, был не в состоянии обороняться. В этой позе он направился к старому кабинету, очень вежливо приветствуя, как было в его обычае, тех джентльменов, которые делали вид, что сопровождают его из уважения, до самой двери. И когда, приподнимая занавеси с помощью одного из них, он наклонился, чтобы войти, его внезапно схватили за руки и за ноги; и в тот же миг ударили в тело спереди пятью или шестью кинжалами, а сзади — в затылок и горло, что помешало ему произнести хоть одно слово из всего того, что его заставляют говорить, или даже вытащить свой меч. Все, что он мог сделать, это тащить за собой своих убийц, с последним и сильнейшим усилием, которое он мог сделать, борясь и сопротивляясь, пока не упал у изножья кровати, где некоторое время спустя, с глубоким стоном, он испустил дух.

Кардинал Гиз и архиепископ Лионский, которые находились в зале совета, встав на шум с намерением броситься ему на помощь, были взяты в плен маршалами д’Омоном и де Рецем; в то же время кардинал Бурбонский был также схвачен в замке, вместе с Анной д’Эсте, герцогиней Немурской, матерью Гизов, и принцем де Жуанвилем, герцогами д’Эльбёфом и Немурским, Бриссаком и Буадофеном, со многими другими лордами, которые были доверенными лицами герцога, и Перикаром, его секретарем. А тем временем великий прево королевского дома отправился со своими лучниками в палату третьего сословия, в ратушу, и там арестовал президента Нейи, прево купцов, эшевенов Компана и Кот-Бланша, которые были депутатами от Парижа, и некоторых других известных лигеров.

Когда это было сделано, сам король принес эту новость королеве-матери; сказав ей, что теперь он настоящий король, так как отсек голову герцогу де Гизу. На что эта принцесса, будучи очень удивленной и взволнованной, спросив его, принял ли он меры против будущих случайностей, он ответил ей сердитым тоном, сильно отличавшимся от его привычной манеры говорить с ней, что она может успокоиться, ибо он принял меры на случай того, что может произойти, и так угрюмо вышел, чтобы идти к мессе; однако перед уходом он послал специально к кардиналу Гонди и кардиналу-легату Морозини и проинформировал их обоих о том, что произошло, со своими доводами для оправдания своих действий.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА.

То, что правительство, в общем рассмотрении, имеет божественное происхождение, не допускает споров; ибо всякий, кто серьезно задумается над тем, что ни один человек не имеет естественного права над своей собственной жизнью, чтобы убить себя, обнаружит, как следствие, что он не имеет права отнимать жизнь у другого; и что никакой договор между человеком и человеком, или корпорациями и индивидами, или суверенами и подданными не может дать им право на это; так что ни один преступник не может быть законно и без греха наказан, если эта власть не исходит от Бога. Именно Он уполномочил магистратов и наделил их властью предотвращать будущие преступления, наказывая правонарушителей, и восстанавливать справедливость в отношении пострадавших; подданные, следовательно, подотчетны начальству, а начальник — только Ему одному. Ибо, как только суверен наделен законной властью, подданный безвозвратно отказывается от своей власти, и зависимость монарха — только от Бога. Король при коронации клянется управлять своими подданными по законам страны и поддерживать различные сословия людей под ним в их законных привилегиях; и эти сословия клянутся в верности и преданности ему, но с тем различием, что вина народа наказуема королем, а вина короля наказуема только Царем царей. Народ, следовательно, не является судьей хорошего или плохого управления своего короля; ибо это несовместимо с природой суверенитета, чтобы они были таковыми; и если временами они страдают из-за беспорядков плохого принца, они чаще пользуются благами и преимуществами хорошего, как Бог в своем провидении распорядится, либо для их благословения, либо для их наказания. Преимущества и недостатки такого подчинения, как предполагается, были сначала рассмотрены, и на этом балансе они отказались от своей власти без возможности возврата; так что тщетно партии содружества утверждать, что люди, например, ныне живущие, не могут связать свое потомство или отказаться от своей власти; ибо если подданные могут клясться только за себя, когда отец умирает, подчинение заканчивается, и сын, который не клялся, не может быть предателем или преступником ни перед королем, ни перед законами. И при таком раскладе долгоживущий принц может пережить свой суверенитет и перестать быть законно королем; но в то же время очевидно, что сын пользуется благами законов и правительства, что является молчаливым признанием подчинения. Бесконечно перечислять все экстравагантности этих людей, и нам достаточно того, что мы устроены при законном правительстве самого милостивого принца; что наша монархия наследственная; что она естественно уравновешена нашими муниципальными законами, с равной выгодой для принца и народа; что он правит, как и обещал, явными законами; и то, в чем законы молчат, я думаю, могу заключить, является частью его прерогативы; ибо то, что король не отдал, присуще ему. Вопрос о престолонаследии был достаточно обсужден, как в отношении права на него, так и в отношении интереса народа: один главный аргумент другой стороны — как часто он удалялся от прямой линии? как в случае с королем Стефаном и Генрихом IV, и его потомками дома Ланкастеров. Но легко ответить им, что вопрос факта и вопрос права — это разные соображения: оба эти короля были лишь узурпаторами по сути, и провидение Божье восстановило потомство тех, кто был лишен владений. Тем же аргументом они могли бы так же хорошо оправдать восстание и убийство покойного короля; ибо был не только бесчеловечно предан смерти принц, но и опрокинуто правительство; и сначала произвольное содружество, затем два узурпатора, поставленные против законного суверена; но, к нашему счастью, то же провидение чудесным образом восстановило законного наследника и, к их смятению, столь же чудесно сохранило его. В этой настоящей истории, не заходя дальше, мы видим Генриха III, декретом Сорбонны лишенного, насколько это было в их силах, его имперских прав: парламент Парижа, такой же, как наш первый Долгий парламент, подтверждающий их декрет; папу, санкционирующего все это своим отлучением; и Святую Лигу и Ковеант, преследующие это низложение с оружием в руках: однако безвременная смерть лишь помешала ему вновь утвердиться в славе на троне, после того как он был в явном обладании победой. Мы видим также тех же сорбоннистов, того же папу, парламент и лигу, с большей силой противостоящих несомненному праву короля Генриха IV; и мы видим его в конце концов преодолевающим все эти трудности и торжествующим над всеми этими опасностями. Бог Всемогущий заботится о своем помазаннике и истинном престолонаследии; ни папистская, ни пресвитерианская ассоциация не преуспели в конце концов в своих попытках, но обе были посрамлены и разорены, и все восстание закончилось либо подчинением, либо уничтожением заговорщиков.

Правда, как заметил мой автор в начале своей истории, что до Католической Лиги, или Святого Союза, который является предметом этой книги, существовала лига или объединение гугенотов против правительства Франции, что привело к заговору в Амбуазе; и кальвинистские проповедники (как сообщает нам Мезере, самый беспристрастный историк) высказали мнение, что они могут взяться за оружие в свою защиту и проложить путь к свободному доступу к королю, чтобы представить свои протесты. Но в то же время было приказано, чтобы они захватили герцога де Гиза и кардинала Лотарингского, его брата, которые были тогда главными министрами, чтобы они могли быть преданы суду перед Штатами; но он добавляет немедленно: кто мог поручиться за них, что пленники не были бы убиты на месте и что они не завладели бы особой королевы-матери и юного короля, что впоследствии было поставлено им в вину? Скрытыми главами этого заговора были Людовик, принц Конде, и знаменитый адмирал де Колиньи: которые, будучи недовольны при дворе, потому что их враги, Гизы, имели управление делами при королеве-регентше, к их исключению, и будучи до этого обращены в кальвинизм, использовали эту мятежную секту и предлог религии, чтобы прикрыть свое честолюбие и месть. Тот же Мезере говорит нам на одной из следующих страниц, что имя гугенотов или фиднос (откуда оно было искажено) означает «Лига» или «Ассоциация» на швейцарском языке; и было принесено вместе с сектой из Женевы во Францию. Но откуда бы они ни получили свое имя, совершенно точно, что эта пагубная порода людей не может, по своим принципам, быть хорошими подданными; ибо какое бы вынужденное послушание они ни оказывали власти, они считают свой класс выше короля; и как они поступили бы с ним, если бы он был в их власти, наш самый милостивый суверен достаточно испытал, когда был в Шотландии. Что касается их хвастовства, что они привели его, это так же верно, как и то, что кальвинисты, которые претендуют, как говорит вам мой автор в своем предисловии, что они посадили его деда, Генриха IV, на трон. Ибо как французские, так и английские пресвитериане были фундаментально и практически мятежниками; и французы имеют это преимущество перед нашими, что они пришли на помощь Генриху III в его величайшей нужде, или, скорее, были приведены королем Наваррским, их объявленным главой, в расчете на большую выгоду для их религии; тогда как наши никогда не склонялись к реставрации короля, пока сами не были растоптаны партией индепендентов и пока голос трех наций не призвал громко его, то есть когда у них не было возможности дольше удерживать его вне Англии. Но начало лиг, союзов и ассоциаций теми, кто называл себя Божьим народом, для реформации религиозного поклонения и для исправления мнимых обид в государстве, имеет более высокое происхождение и справедливо датируется временем Лютера; и частный дух, или дар толкования священных писаний частными лицами без образования, был, безусловно, первоначальной причиной таких кабал в реформатских церквях; столь опасный инструмент восстания — святое писание в руках невежественных и фанатичных людей.

Анабаптисты Германии начали этот танец, у которых всегда были на устах вера, милосердие, страх Божий и умерщвление плоти: молитвы, посты, размышления, презрение к богатству и почестям были их первыми благовидными практиками. Оттуда они выросли, мало-помалу, до отделения от других людей, которые, согласно их фарисейскому счету, были менее святы, чем они сами; и порядочность, вежливость, опрятность в одежде, хорошая обстановка и порядок в их домах были клеймами людей с плотским умом. Затем они перешли к тому, чтобы давать прозвища дням недели, и воскресенье, понедельник, вторник и т. д. как языческие имена должны быть отвергнуты ради первого, второго и третьего дней, различая только по их номерам. Так они начали играть, как бы, в перекрестные цели с человечеством; и делать все наоборот, чтобы их считали более благочестивыми и более просвещенными. Было бы чудом, учитывая их причудливые совершенства, если бы они остановились на этом. Они были теперь достаточно знающими и чистыми, чтобы распространить свою частную реформацию на церковь и государство; ибо Божий народ любит всегда иметь дело как с мирским, так и с духовным; или, скорее, они любят перебирать духовное, чтобы захватить мирское. Поэтому они имели наглость претендовать на вдохновение в толковании писаний; трюк, который с того времени стал привычно использоваться каждой сектой в свою очередь, чтобы продвигать свои интересы. Не довольствуясь этим, они присвоили себе более особую близость с Божьим святым духом; как если бы он направлял их, даже за пределами силы писаний, знать о нем больше, чем было в них преподано. Ибо теперь Библия начала быть мертвой буквой сама по себе; и никакой добродетели не приписывалось чтению ее, но все — внутреннему человеку, призыву Святого Духа и привитию слова, открывающему их понимание скрытым тайнам через веру. И здесь шарлатанский способ произнесения слов вошел впервые в употребление; как если бы было что-то большее в религии, чем могло быть выражено в понятных терминах, или бессмыслица была путем на небеса. Это по необходимости должно было породить разделения среди них; ибо вдохновение каждого человека, будучи частным для него самого, должно было сталкиваться с другим, который претендовал на ту же квалификацию; Святой Дух будучи непогрешимым во всех одинаково, хотя он говорил противоречия в разных устах. Но у них был способ зализывать раны друг друга; ошибки должны были быть прощены слабым братьям; проступок был оправдан за правильное намерение; тот, кто был более просвещен, допускал некоторый свет в менее просвещенном, и степени были сделаны в противоречивых предложениях. Но крестные отцы и крестные матери, по общему согласию, были уже отставлены, вместе с наблюдением праздников, которые, по их словам, были антихристианского установления. Они начали наконец проповедовать открыто, что у них нет другого короля, кроме Христа, и, как следствие, земные магистраты были за дверью. Все милостивые обещания в писании они применяли к себе, как к Божьим избранникам, и все суды были уделом их врагов. Эти нечестия сначала не принимались во внимание, а впоследствии терпелись их суверенами; и сам Лютер просил герцога Саксонского обходиться с ними благосклонно, как с честными людьми, которые были введены в заблуждение. Но в конце концов, когда, благодаря этим благовидным предлогам, они набрались сил, те, кто раньше заключил, что Христос — единственный король на земле, и в то же время присвоили себе, что Христос — их; вывели по хорошему следствию, что они должны поддерживать своего короля; и не только это, но и распространять эту веру в других; ибо чему Бог желает, человек должен повиноваться; и по этой причине они вступили в лигу ассоциации между собой, чтобы избавить свой Израиль из Египта; захватить Ханаан и выгнать идолопоклонников из владения. Таким образом, вы видите, по каким степеням святости они выросли в восстание, под своими последовательными главами, Мюнцером, Файфером, Иоанном Лейденским и Книппердоллингом, где какие насилия, нечестия и святотатства они совершали, те, кто не удовлетворен, могут прочитать у Слейдана. Общее предание гласит, что после того, как они были осаждены в Мюнстере и были взяты штурмом, их зачинщики были наказаны, а они рассеяны, два корабельных груза этих драгоценных святых были высажены в Шотландии, где они снова обосновались и начали заново свои пагубные принципы. Если это правда, мы можем легко понять, на какой благородный корень была привита пресвитерия. Из Шотландии они имели благословенный проход в Англию; или, по крайней мере, прибыв сюда из других частей, они вскоре пришли к значительному увеличению. Кальвин, чтобы отдать ему должное, написал королю Эдуарду VI резкое письмо против этих людей; но наши пресвитериане после него были довольны использовать их в недавних гражданских войнах, где они и все остальные сектанты были объединены в добром старом деле восстания против его покойного Величества; хотя они не могли договориться о дележе добычи, когда одержали победу: и невозможно, чтобы они когда-либо могли, ибо все претендуют на дух, ни одна партия не позволит другой быть наверху, и, действительно, они не будут терпеть друг друга; потому что писания, истолкованные каждым для своей цели, всегда являются лучшим оружием в сильнейшей руке: наблюдайте за ними все время, и Провидение — все еще преобладающий аргумент. Те, кто случается быть у власти, всегда будут настаивать на нем против тех, кто внизу; как те, кто подавлен, никогда не преминут назвать это преследованием. Они никогда не объединены, кроме как в невзгодах, ибо холод собирает вместе тела противоположных природ, а тепло разделяет их.

Как пресвитерия была пересажена в Англию, я ранее рассказывал из хороших авторов. Преследование, возникшее в правление королевы Марии, вынудило многих протестантов покинуть свою родную страну и отправиться в чужие края, где кальвинизм уже пустил корни (как во Франкфурте, Страсбурге и Женеве), эти изгнанники оказались заражены той новой дисциплиной; и, вернувшись в начале правления королевы Елизаветы, распространили заразу ее как среди духовенства, так и среди мирян этой нации.

Любой человек, который заглянет в догматы первых сектантов, обнаружит, что они более или менее пропитаны ими: здесь они поддерживались исподтишка великими людьми ради частных интересов. Какое беспокойство они доставили той королеве и как она обуздала их, известно всем, кто знаком с историями тех времен. Как король Иаков был измучен ими, известно так же любому человеку, который читал преподобного и искреннего Споттисвуда: и как они были посрамлены церковью Англии в диспуте, который он позволил им провести в Хэмптон-Корте, вплоть до обращения доктора Спаркса, который был одним из двух спорщиков их партии, и впоследствии писал против них; любой, кто пожелает, может убедиться.

Согласие их принципов с самыми ярыми иезуитами так же легко продемонстрировать, и это уже было сделано несколькими руками: я упомяну лишь некоторые из них, чтобы показать, насколько хорошо подготовленными они пришли к тому своему торжественному ковенанту, который они заимствовали сначала у Святой Лиги Франции и недавно скопировали снова в своей задуманной ассоциации против его нынешнего величества.

Беллармин, как сказал вам автор этой истории, сам был проповедником Лиги в Париже во время восстания там, в правление короля Генриха IV. Некоторые из его принципов следующие:

«В королевствах людей власть короля — от народа, потому что народ делает короля». Замечая, что он говорит: «В королевствах людей»; нет сомнения, что он ограничивает этот принцип подчинением папе; ибо его Святейшество, в том восстании, как вы читали, был объявлен Протектором Лиги: так что папа сначала отлучает (что является внезаконностью церкви), и, в силу этого отлучения, народ остается предоставленным своей собственной естественной свободе и может, без дальнейшего процесса из Рима, низложить его.

Соответственно, вы видите это на практике, в том же примере: Папа Сикст сначала поразил громом короля Генриха III и короля Наваррского; затем Сорбонна издает декреты, что они последовательно лишились короны; парламент утверждает эти декреты, и папу просят подтвердить мнение нации, то есть мятежников.

Но я изложил это слишком благоприятно для Беллармина; ибо мы слышим, как он в другом месте положительно утверждает это как вопрос веры: «Если какой-либо христианский принц отступит от католической религии и будет отвращать от нее других, он немедленно лишается всякой власти и достоинства, еще до того, как папа вынесет ему приговор; и его подданные, в случае если у них есть власть сделать это, могут и должны изгнать такого еретика из его суверенитета над христианами».

Теперь, в согласии с этим, находится принцип Бьюкенена: «Что народ может передать управление кому пожелает»; и максима Нокса: «Что если принцы являются тиранами против Бога и его истины, их подданные освобождаются от своей присяги на послушание». И Гудмана: «Что когда магистраты перестают исполнять свои обязанности, Бог дает меч в руки народа: злые принцы должны быть низложены низшими магистратами; и частный человек, имеющий внутренний призыв, может убить тирана».

Это работа мусорщика — сгребать в кучу и уносить все эти нечистоты; их легко найти у дверей всех наших сект и всех наших атеистических республиканцев. К тому же это излишний труд: они настолько далеки от того, чтобы отрекаться от подобных положений, что гордятся ими и носят их как знаки почета, подобно тому как индеец носит кольцо в носу, а солданец — пояс из отбросов. Тем временем я взываю к любому беспристрастному человеку: могут ли люди с такими принципами разумно ожидать какой-либо милости от правительства, в котором они живут и которое, подобно гадюке, готовы пожрать?

То, что я заметил о них, является лишь необходимым, чтобы показать, насколько точно их принципы соответствуют их действиям; сама история достаточно ясно показала непредвзятому читателю, что как последний мятеж, так и нынешний заговор (который есть тайна беззакония, все еще действующая в трех нациях) были изначально основаны на французской Лиге: это была их модель, по которой они строили свой Вавилон. Вы видели, как осторожно была сформулирована первая ассоциация в Пикардии; ничего не должно было предприниматься, кроме как на службе королю; и было формально признано, что как право, так и власть правительства принадлежат ему: но притворно утверждалось, что по вине истинных протестантских мятежников корона более не в состоянии ни поддерживать себя, ни защищать их; и что поэтому во имя Бога и силой Святого Духа они объединились для своей защиты и защиты своей религии. Но все это время, хотя они и делали вид, что действуют по приказу короля и под его началом, союз сохранялся в такой тайне, в какой только было возможно, и даже без участия государя; верный признак того, что в глубине души они не желали ему добра. Более того, у них была готова и уловка против его власти; ибо ясно, что они присоединили Юмьера, губернатора провинции, к нему в качестве комиссара, а короля называли лишь для вида; но в то же время обязались перед его лейтенантом быть послушными всем его приказам, собирая людей и деньги без ведома короля или какого-либо закона, кроме того, который они установили между собой. Таким образом, по сути, мятеж и объединение гугенотов были лишь первой картой и примером для папистов, чтобы те восстали со своей стороны. И была лишь та разница в причине, что кальвинисты выступали за свою реформацию силой превосходства религии и неотъемлемого права народа против короля и папы. Паписты же притязали на то же народное право для своего мятежа против короля и ради той же цели реформации, только прикрывались церковью и папой.

Наши сектанты и Долгий парламент сорок первого года, безусловно, держали в уме эти французские прецеденты. Они копировали их методы мятежа, поначалу с громкими заявлениями о долге и преданности королю; все, что они делали, было якобы ради того, чтобы сделать его славным; все, что совершалось против него, якобы делалось под его властью и от его имени; и даже войну, которую они развязали, они якобы вели за короля и парламент. Но эти события настолько печально известны и описаны столькими перьями, что для меня было бы тошнотворной работой останавливаться на них. Нарисовать сходство французских событий и наших — значило бы, по сути, переписать историю, которую я перевел; каждая страница полна этого; каждый человек видел параллель между Святой Лигой и нашим Ковенантом и не может не заметить, что, помимо названий стран, Франции и Англии, и названий религий, протестантской и папистской, едва ли можно найти хоть малейшее различие в замысле целого и в сути статей. В то же время я не могу не заметить, что наши мятежники оставили на своей памяти это вечное клеймо: в то время как все их притворство было направлено на утверждение протестантской религии и низвержение папизма, они заимствовали у папистов как модель своего замысла, так и аргументы для его защиты; и не у лояльных, принципиальных папистов, а у худших, самых фанатичных и самых жестоких представителей этой религии; у некоторых иезуитов, ордена, основанного специально для борьбы с лютеранством и кальвинизмом. Факт настолько очевидно правдив и печально известен, что у них не может хватить наглости отрицать его. Но некоторые иезуиты — это позор римской церкви, как сектанты — нашей. Их политические догматы одни и те же; и те и другие ненавидят монархию и любят демократию; и те и другие в высшей степени жестоки; они являются закоренелыми ненавистниками друг друга в религии, и все же согласны в принципах управления. И если бы после стольких «советов живописцу» я мог дать совет голландскому мастеру эмблем, он должен был бы нарисовать пресвитерианина в доспехах с одной стороны, иезуита с другой, а между ними — коронованную голову; ибо это в чистом виде королевская битва. Каждый из них стремится к уничтожению своего противника, но монарх неизбежно получает удары с обеих сторон. Но что касается тех сектантов и республиканцев сорок первого года, прежде чем оставить их, я должен попросить позволения заметить, что в большинстве своем они были кислыми мыслителями, мрачными и угрюмыми лицемерами; такими, которые могли прикрыть свои пороки видимостью великого благочестия и суровости нравов; ни безбожие, ни роскошь не поощрялись ими и не практиковались публично, что создавало им среди толпы репутацию святости; и именно этим мнением они, главным образом, и вершили свои дела. Хотя их политика была взята у Католической лиги, их христианство во многом напоминало тех анабаптистов, которые были их первоисточником в доктрине; и эти, действительно, были грозными орудиями религиозного мятежа. Но наши новые заговорщики этих последних семи лет — люди совсем другого склада: я говорю не об их проповедниках-нонконформистах, которые притворяются энтузиастами и столь же угрюмы в своем поклонении, как и те первые сектанты, а об их лидерах, главах их фракции и ее главных членах: какая еще большая распущенность жизни, более атеистические речи, более открытый разврат когда-либо наблюдались, чем те, что обычно наблюдались и наблюдаются у этих людей? Я здесь не пишу ни сатиру, ни проповедь; но я хотел бы немного отметить нелепость их управления. Строгость религии — их притворство; а люди, которые должны ее утвердить, сами еще не выбрали свою. Мятежники Долгого парламента посещали проповеди и соблюдали молитвы и посты со всей торжественностью; но эти новые реформаторы, которые должны были, по благоразумию, пойти по их стопам, потому что их цель была той же — одурачить народ внешней набожностью, — никогда не использовали средства, чтобы внушить к себе доверие толпы. Сквернословие, пьянство, богохульство и грехи похуже прелюбодеяния — вот знаки этой партии: на устах у них только свобода, на деле — только распущенность.

По этой причине они никогда не ценились фанатиками их фракции иначе как инструменты; и если бы они взяли верх после того, как роялисты были бы раздавлены, их бы отбросили как слишком легких для их общества. Что касается меня, то, как только я заметил эту фундаментальную ошибку в их политике, я перестал бояться их успеха. Ни одно правительство никогда не было разрушено открытым скандалом своих противников. Это был в точности заговор Катилины, состоящий из распутных, развратных и обанкротившихся людей: богатые среди них были дураками партии, втянутыми остальными, чье состояние было отчаянным; а остроумцы клики искали только своей личной выгоды. Они либо потеряли свои должности и, следовательно, были уязвлены, либо надеялись возвыситься за счет общего беспорядка; по этой причине они никогда не могли быть верны друг другу. В основании их лиги не было ни чести, ни совести, но каждый человек, имея в виду свое собственное продвижение, был другом лишь до тех пор, пока преследовался его интерес: так что предательство лежало в основе их замысла, сначала против монархии, а если это не удавалось, то друг против друга; в чем, пусть будет сказано к чести нашей нации, англичане не уступают ни одной другой стране. В двух словах, от них можно было ожидать ровно столько же верности в общем деле, сколько ее есть среди шайки честных бандитов-убийц и насильников: пока маячит добыча, они объединяются искренне и верно; но когда выходит прокламация о помиловании, да еще и с хорошей наградой в придачу за любого, кто принесет голову другого, сцена меняется, и они оказываются в большей опасности быть преданными, каждый своим товарищем, чем они были ранее объединенными силами своих врагов. Правда, их все еще следует считать опасными, потому что, хотя они в настоящее время рассеяны и лишены головы, время и снисходительность могут снова снабдить их командиром; и все люди убеждены, что развратная их часть не имеет принципа благочестия, который удержал бы их от насилия и убийств; а притворные святоши не имеют принципа милосердия — ибо для них является актом благочестия уничтожить своих врагов, предварительно объявив их врагами Бога. То, что мой автор говорит в целом о гугенотах, может быть справедливо применено ко всем нашим сектантам: они — злобное и кровожадное поколение; они пачкают честных людей своими перьями, когда не у власти; а когда они наверху, они вешают их, как собак. Для таких людей все средства исправления, кроме суровости, бесполезны, пока они упорствуют в своих замыслах против церкви и правительства; ибо хотя сейчас их когти подстрижены, они могут снова вырасти и стать острее. Они по своей природе все еще львы и могут настолько извлечь урок из собственных ошибок в недавнем управлении, что в другой раз могут стать более освященными предателями.

В первой части нашей истории мы видим, что Генрих III получил от них благодаря своей нерадивости и уступкам. Хотя наш последний король был не только несравненно благочестивее того государя, но и был далек от того, чтобы его обвиняли в каких-либо его пороках; все же в этом их можно сравнить, без малейшего намека на осуждение, что крайнее снисхождение и слишком большие уступки были гибелью для них обоих. И насколько король по своей природе более склонен к этой слабости чрезмерной мягкости, которая так близка к богоподобному атрибуту милосердия, настолько же он более подвержен обвинениям в тирании. Странный парадокс, но он печально подтвердился на примере этих двух государей. Ибо фракция, кажущаяся ревностной к общественной свободе, считает тираном того, кто не уступает все, что они требуют, даже свои самые несомненные и справедливые прерогативы; все то, что отличает государя от подданного; и уступка или отнятие чего является самым настоящим ниспровержением правительства.

Каждый пункт, который монарх теряет или уступает, лишь делает его слабее в защите остальных; и, кроме того, они истолковывают это так, будто то, что он отдал, было естественным правом народа, которое он или его предки узурпировали у них; что делает для него еще более опасным отпускать свою хватку, и это действительно причина, по которой так много мягких государей были заклеймены именами тиранов их посягающими на права подданными. У меня нет места, чтобы распространяться об этом деле так, как я хотел бы, и я не смею претендовать на то, чтобы настаивать на аргументе более тесно; но пропуская, как я обещал, все примечательные события в правлении покойного короля, которые напоминают действия Лиги, я кратко отмечу несколько деталей, в которых наши недавние ассоциаторы и заговорщики сделали третью копию Лиги; ибо оригинал их первой политики был, безусловно, не чем иным, как французским. Это было впервые скопировано мятежниками в сорок первом году, а с тех пор перекопировано в эти последние годы некоторыми из тех, кто недавно умер, и слишком многими другими, все еще живыми, и все еще следующими тому же замыслу; в котором, из-за нехватки времени, многие прекрасные пятна останутся незамеченными; также я не обещаю соблюдать какой-либо метод времен или брать вещи в том порядке, в котором они происходили.

Что касается лиц, которые управляли двумя ассоциациями, их и нашей, то совершенно точно, что в них найдено наименьшее сходство: и хорошо для нас, что они не были похожи; ибо у них были люди хитрости и доблести, чтобы замыслить, а затем осуществить свой заговор: наши же были лишь неумехами по сравнению с ними, которые, имея фракцию, созданную не ими, а готовую, сформированную и сделанную к их рукам (спасибо их отцам), все же провалились в каждом из своих проектов и управляли своим делом с гораздо меньшей ловкостью, хотя и с гораздо большей порочностью, чем французы. У них, действительно, во главе стоял старый заговорщик, остроумный и беспокойный, как кардинал Лотарингский, и по мужеству в исполнении примерно такой же. Но здравого смысла и руководства явно не хватало на английской стороне; так что, если мы позволим ему авторство заговора, или, по крайней мере, замысла, что является честью, которую никто не захочет у него отнять, во всех других обстоятельствах он больше напоминал старого дряхлого кардинала Бурбонского, который питал себя воображаемыми надеждами на власть, мечтал пережить короля и его преемника, гораздо более молодых и энергичных, чем он сам, и править миром после их кончины. Умереть в тюрьме или в изгнании, я думаю, не составит большой разницы; но это главное, что один был дураком всей своей партии, другой вел за собой и делал дураками всю свою фракцию. Что касается герцога Гиза или даже герцога Майенского, я не могу найти никого в их клике. Я не могу поверить, что кто-либо из ныне живущих мог иметь тщеславие претендовать на это. Не каждый век может произвести герцога Гиза — человека, который, не имея ни малейшей тени титула (если только мы не поверим мемуарам сумасбродного адвоката Давида, который дал ему один от Карла Великого), осмелился сделать себя главой партии и был таковым не только в своем собственном воображении, но и на самом деле; осмелился бросить вызов королю и был на грани того, чтобы быть объявленным его генерал-лейтенантом и преемником. Ни один из этих примеров не выдержит сравнения; и поэтому я оставляю это на похвальбу, может быть, одной партии, но я уверен, что другая будет смеяться. Многие горячие шевалье д'Омаль и амбициозные бретеры, как капитан Сен-Поль, могут быть найдены среди них; интригующие дамы и галантные кавалеры времен, такие, как описаны в армии Лиги при битве при Иври; и, помимо них, многие мелкие мошенники, сводники и дураки; но они не достойны того, чтобы их рисовали для сравнения.

Поэтому, пропуская их личности и рассматривая их замысел, очевидно, что с обеих сторон они начинали с Лиги, а заканчивали заговором. В этом они скопировали даже слово «Ассоциация», которое, как вы можете заметить, использовалось Юмьером в первой осторожной Лиге, сформированной в Пикардии; и мы видим, к чему это привело в итоге: ибо когда Генрих III, при содействии короля Наваррского, в некотором роде победил своих мятежников и был как раз на грани овладения Парижем, якобинец, подстрекаемый проповедниками Лиги, самым варварским образом убил его; и, кстати, заметьте, что он притворялся энтузиазмом или вдохновением Святого Духа Божьего для совершения своего отцеубийства. Я оставляю своим начальникам сделать вывод отсюда об опасности терпимости к нонконформистам, которые (пусть будет сказано с почтением), под предлогом шепота Святого Духа, считают себя обязанными совершать самые чудовищные преступления против личности своего государя, когда они сначала проголосовали за то, что он тиран и враг Божьего народа. Это, действительно, был не такой наглый метод, как тот, что использовался в формальном процессе мнимого верховного суда при убийстве короля Карла I, и поэтому я не сравниваю эти действия; но это очень напоминает задуманное убийство нашего милостивого короля в Рае и других местах: и чтобы глава колледжа не отсутствовал, чтобы настаивать на исполнении этой ужасной попытки, вместо отца Эдмунда Бургуэна пусть появится отец Фергюсон, который не скупился на свои духовные увещевания нашим заговорщикам и заставлял их верить, что убить короля — это лишь убрать еще одного Олоферна. Правда, якобинец был один; а в нашем заговоре участвовало много людей, и, возможно, больше, чем когда-либо называли Рамси или Уэст: но это, хотя и отнимает у справедливости сравнения, несравненно больше добавляет к его вине и делает его более грязным на нашей стороне воды.

Мой автор упоминает другой заговор против Генриха IV с целью захвата его личности в Манте молодым кардиналом Бурбонским, который был главой третьей партии, называемой в то время «Политиками», то есть, на современном английском, «Триммерами». Это тоже было частью нашего заговора; и более умеренная часть наших предателей была вовлечена в него. Но если бы он осуществился, самое меньшее, к чему он мог привести, — это свержение престолонаследия; и ни один разумный человек не поверит, что те, кто мог забыть свой долг настолько, чтобы захватить короля, могли впоследствии быть склонены к тому, чтобы его устранить, особенно когда Палатой общин было сделано столь справедливое положение, что паписты должны были пострадать за это.

Но они не только перерыли французские истории Лиги в поисках заговоров и цареубийств; я сделаю очевидным, что они изучали те отвратительные времена ради прецедентов подрыва законной власти своих государей. Наши англичане обычно не хвалятся изобретательностью; но эти были торговцами мелочами, настоящими коробейниками в политике; они должны, как наши портные, брать всю моду у французов и изучать французскую Лигу для каждого изменения, как наши закройщики ездят раз в год во Францию, чтобы привезти новейший фасон и научиться кроить и шить его.

Например: первые штаты, созванные в Блуа Генрихом III (Лига тогда была в действии, и большинство из трех сословий были втянуты в нее), потребовали от того короля, чтобы статьи, которые будут одобрены тремя сословиями, прошли как незыблемые законы, не оставляя королю власти изменять что-либо в них. Что то же самое замышлялось здесь ведущими людьми их фракции, очевидно каждому: ибо у них это было постоянно на устах в обычных разговорах; и это было предложено в печати в «Plato Redivivus» как хорошее средство для нации, в случае если бы его Величество согласился на это.

Как в первых, так и в последних штатах в Блуа продавливался билль об исключении против короля Наваррского; и в последних он был принят всеми тремя сословиями, хотя король никогда не хотел его подписывать. Цель этого билля была очень очевидна; это было введение герцога Гиза на трон после кончины короля: на что он не имел никакого права, или, по крайней мере, очень сомнительное, чего стыдилась его собственная партия. Наш билль об исключении был скопирован отсюда; но был отвергнут Палатой лордов, прежде чем дошла очередь до короля полностью его отменить.

После того как герцог Гиз вынудил короля бежать из Парижа из-за баррикад, королева-мать была тогда в интересах предателя, когда он перехитрил ее настолько, что убедил присоединиться к изгнанию герцога д'Эпернона, его врага, и заставил ее поверить, что если король Наваррский, которого она ненавидела, будет исключен, он поможет ей в приведении ее любимого внука Лотарингского к обладанию короной: им было предложено для парижан, чтобы лейтенантство города было полностью передано в их руки; чтобы новый прево купцов и нынешние шерифы фракции были утверждены королем; и в будущем они должны были выбирать не только своих шерифов, но и полковников и капитанов различных округов.

Насколько близко это было скопировано в шумных собраниях города для их шерифов, и мы, и они имеем повод помнить; и книга мистера Ханта, касающаяся их прав в городской хартии, смешанная с позорными клеветами на правительство, подтверждает, что идеи были теми же. И я мог бы привести несколько очень вероятных примеров из другого пасквиля (учитывая время, когда он был написан, которое было как раз перед обнаружением заговора), что автор его, как и редактор, был вовлечен в него, или, по крайней мере, посвящен в него; но пусть злодейство и неблагодарность будут в безопасности и процветают.

Кстати, мне приходит на ум наблюдение Филиппа де Коммина: что когда герцоги Бургундские, которые были лордами Гента, имели право выбора шерифов этого города, в тот год все было тихо и хорошо управляемо; но когда они избирались народом, следовали только смуты и мятежи.

Я мог бы продолжить это сходство немного дальше: ибо в разгар заговора, когда испанские паломники прибывали, более того, сообщалось, что они высадились; когда представители Палаты общин были либо смертельно напуганы, либо притворялись таковыми, этим воздушным вторжением, королю был фактически сделан запрос, чтобы он передал ополчение в их руки; как благоразумно он отказался, пример его отца просветил нацию.

Чтобы показать, как главы их партии вызубрили свой урок баррикад Парижа, в разгар папистского заговора Оутса, когда они заквасили город дрожжами своего мятежа и все были готовы к восстанию против правительства; пусть будет вспомнено, что как герцог Гиз и совет шестнадцати подделали список имен, которые, как они притворялись, были теми, кого король наметил к уничтожению; так и некий граф блаженной памяти вызвал распространение ложного слуха о своей собственной опасности и некоторых своих сообщников, которые должны были быть убиты папистами и королевской партией; что было замыслом, чтобы расположить к себе толпу как мучеников своего дела; и в то же время бросить гнусную тень на короля и министров, как будто они искали их крови с нехристианской жестокостью, без обычных форм правосудия. К чему можно добавить, как приложение, их притворный страх, когда они отправились в парламент в Оксфорд; перед которым некоторые из них составили свои завещания и показали их публично; другие послали обыскивать места, где должны были заседать две палаты, как будто готовился еще один пороховой заговор против них, и почти каждый из них, в соответствии со своим качеством, шел в сопровождении своей охраны янычар, как Тит: так что со своими последователями и мятежными горожанами этого города они создали грозный вид армии; по крайней мере, достаточный, чтобы поглотить гвардию и захватить личность короля, в случае если бы он не предотвратил это быстрым ударом, как только распустил тот парламент.

Я уже начинаю уставать рисовать с их уродств, как устал бы живописец, у которого перед глазами на столе были только прокаженные, калеки и отвратительные лица, которые он был обязан изобразить: все же я не должен упустить некоторые из их наиболее известных копирований. Возьмите, например, их Совет Шести, который был подражанием Лиге, создавшей свой знаменитый совет, обычно называемый «Шестнадцати»: и заметьте, что с обеих сторон они выбирали самых безрассудных и жестоких людей всей партии; более того, они не принимали во внимание даже их природные способности, но тяжелые болваны были брошены туда для балласта, чтобы составить вес. Их рвение к партии и их амбиции искупали их недостаток суждения, особенно если считалось, что они имеют какой-то интерес в народе. Громкие крикуны «за» и «против» в парламенте, без здравого смысла в обычных разговорах, если они были любимцами толпы, становились тайными советниками их клики; и дураки, которым не хватало только пестрого костюма, колпака и погремушки, чтобы сойти за таковых среди разумных людей, должны были исправлять воображаемые обиды нации, убивая или, по крайней мере, захватывая короля. Люди со скандальной жизнью, мошенники и убийцы должны были реформировать нацию и распространять протестантскую религию; а богатые идиоты — рисковать своими состояниями и ожиданиями, оставлять свой покой, честь и должности ради пустого имени главы партии; самый остроумный человек среди них — обременять и досаждать своей дряхлой старости ради глупой обиды мести и поддерживать свой характер до конца, никогда не будучи удовлетворенным никаким правительством, в котором он не был бы большим королем, чем нынешний хозяин. Чтобы нанести последний штрих к этому сходству, фортуна сделала свое дело; и та же судьба, разделения между собой, погубила оба тех совета, которые замышляли уничтожение своего короля. Герцог Майенский и его приверженцы, которые были самыми честными из лигеров, были не только за короля, но и за короля королевской крови, в случае если этот герцог не мог добиться того, чтобы выборы пали на него самого, что было невозможно, потому что он уже был женат. Остальные были кто за этого человека, кто за другого, и все скопом за дочь Испании; это разъединило их и в конце концов погубило их заговор. В нашем Совете Шести одни были за убийство, другие за обеспечение безопасности короля; одни за восстание на западе, другие за мятеж «бойких парней» из Уоппинга: короче говоря, одни были за помесь королевской власти, к исключению королевской линии, но большая часть — за неприкрытую республику. Это вызвало раскол в их совете; этот раскол был подогрет во взаимную ненависть друг к другу; и заключение было таким, что вместо одного заговора машины сыграли вдвойне и произвели два, которые осуществлялись в одно и то же время. Был высижен своего рода двуглавый заговор, с двумя головами, растущими из одного тела: такие близнецы-предательства склонны бороться, как Исав и Иаков в утробе, и оба стремясь быть перворожденными, младший тянет старшего за пятку.

Я обещал не соблюдать никакого порядка и выполняю свое слово, прежде чем осознал это. После баррикад и во многих других случаях герцог Гиз и Совет Шестнадцати, среди прочих статей, требовали от короля распустить его гвардию из сорока пяти джентльменов, как неизвестную во времена его предшественников и незаконную; а также удалить его самых верных друзей от его личности и с их мест, как военных, так и гражданских. Я оставляю любому человеку судить, не сыграли ли наши заговорщики вторую партию в том же духе; не утверждалось ли, что гвардия его величества незаконна и является обидой для подданных; и не проходили ли частые голосования в Палате общин в разное время за удаление и увольнение тех, кто во всех случаях вел себя наиболее лояльно по отношению к королю, не давая даже никакой другой причины их проступков, кроме общественной молвы; то есть слухов, сфабрикованных и распространенных их собственной фракцией, или не позволяя им обычного правосудия оправдаться от этих клевет и нападок.

Я опускаю многие незаконные тюремные заключения свободных людей их собственными представителями, которые из присяжных возвели себя в судьи; потому что я не нахожу ничего подобного в худшие и самые мятежные времена Франции. Но пусть история будет исследована, и я верю, что Бюсси ле Клерк никогда не совершал больше бесчинств при грабеже домов, чем Уоллер, притворяясь, что ищет папистские реликвии: также я не помню, чтобы французские лигеры когда-либо принимали показания еврея, как наши приняли показания Фариа. Но этому я удивляюсь меньше, учитывая, какие христианские свидетели использовались, если, по крайней мере, главный из них был когда-либо крещен. Бюсси ле Клерк, это правда, выгнал целый парламент вместе и привез их пленниками в Бастилию; и Бюсси Оутс тоже был за чистку, когда донес на достойного и лояльного члена, которого он заставил исключить из Палаты и отправить пленником в Тауэр: но то, что тогда считалось позором для него, заставит его помнить с честью потомками.

Я побеспокою читателя лишь одним наблюдением, и оно будет направлено на то, чтобы показать, как скучно и педантично они скопировали даже ложные шаги Лиги в политике и те самые максимы, которые погубили ее глав. Герцог Гиз всегда был демонстративен в своей власти в штатах, где он проводил все дела в оппозиции к королю: но, полагаясь слишком сильно на власть, которую он имел там, и не используя оружие, когда оно было у него в руках, я имею в виду, не преследуя свою победу до конца, когда он имел короля в окружении в Лувре, он упустил свою возможность, и фортуна никогда больше не давала ее ему.

Покойный граф Шефтсбери, который был несомненной главой и душой той партии, действовал по тем же максимам; будучи (как мы можем разумно заключить) боязливым рисковать своими состояниями и наблюдая, что недавний мятеж при прежнем короле, хотя и успешный в войне, все же закончился восстановлением его нынешнего величества, его целью было исключить его королевское высочество актом парламента; и вырвать такие уступки у короля, нажимая на химерические опасности папистского заговора, которые не только уничтожили бы престолонаследие, но и ниспровергли бы монархию; ибо он предполагал, что ничем не рискует, если бы мог осуществить свой замысел по форме закона и парламентским путем. В то же время он совершил печально известные ошибки: во-первых, вообразив, что его притязания прошли бы в Палате лордов, а впоследствии — королем. Когда смерть сэра Эдмондбери Годфри взбудоражила народ; когда город принял тревогу папистского заговора и управление им было в фанатичных руках; когда корпус «Белых парней» уже появлялся на западе и многие другие графства ждали только слова, чтобы восстать — тогда было время продвигать свое дело: но Всемогущий Бог, который иначе распорядился исходом, одурманил его советы и заставил его упустить свою возможность; что он сам заметил слишком поздно и хотел исправить восстанием, которое должно было начаться в Уоппинге после того, как король был бы убит в Рае.

А теперь будет справедливо, прежде чем я закончу, сказать слово или два о моем авторе. Он был ранее иезуитом. Он, среди прочих своих работ, написал историю арианства, лютеранства, кальвинизма, Священной войны и падения Западной империи. Во всех своих трудах он поддерживал светскую власть государей, и особенно своего господина французского короля, против узурпаций и посягательств папства. По этой причине, будучи в опале в Риме, он был в некотором роде вынужден оставить свой орден и из отца Мембура стал месье Мембуром. Великий король, его покровитель, щедро обеспечил его большим жалованьем, и, действительно, он заслужил это от него. Что касается его стиля, то он скорее цицероновский, обильный, цветистый и фигуральный, чем краткий: он ценится при французском дворе наравне с их лучшими писателями, что вызвало у него зависть некоторых, кто претендует на роль критиков. Будучи профессиональным врагом кальвинистов, он особенно ненавидим ими; так что их свидетельства против него кажутся подозрительными из-за предвзятости. Эта «История Лиги» в целом признана одной из его лучших работ. Он везде цитирует своих авторов на полях, чтобы показать свою беспристрастность; в чем, если я не последовал за ним, это потому, что главные из них неизвестны нам, так как до сих пор не переведены на английский язык. Его особые похвалы людям и семьям — это все, что я считаю лишним в его книге; но это тоже простительно человеку, который, создав себе много врагов, нуждается в поддержке друзей. Эта конкретная работа была написана по прямому приказу французского короля и теперь переведена по приказу нашего короля. Я надеюсь, что эффект ее в этой нации будет заключаться в том, чтобы заставить благонамеренных людей другой партии осознать свои прошлые ошибки, худших из них — устыдиться, и предотвратить потомство от подобных незаконных и нечестивых замыслов.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[10]

Our play’s a parallel: the Holy League

Begot our Covenant; Guisards got the Whig.

Vol. VII. p. 19.

[11] «Наше внимание, следовательно, было направлено на то, чтобы сделать пьесу параллелью между Святой Лигой, замышляемой домом Гизов и его приверженцами, и Ковенантом, замышляемым мятежниками во времена Карла I, и теми из Новой Ассоциации, которая была порождением Старого Ковенанта». — Т. VII, стр. 146.

[12] Я хотел бы, чтобы пыл лояльности Драйдена оставил это увещевание таким писателям, как автор «Торжествующего правосудия», отличной новой песни в похвалу сэра Джорджа Джеффриса, лорда-главного судьи Англии. На приятный новый мотив, называемый «Теперь тори, которые славятся».

Loyal Jefferies is judge again. }

Let the Brimighams grudge amain, }

Who to Tyburn must trudge amain. }

[13] «И сказал Илия Ахаву: пойди, ешь и пей, ибо слышен шум обильного дождя.

«И пошел Ахав есть и пить, а Илия взошел на верх Кармила и припал к земле, и положил лицо свое между коленями своими;

«И сказал слуге своему: пойди, посмотри к морю; и он пошел и посмотрел, и сказал: ничего нет; и он сказал: сходи опять семь раз.

«В седьмой раз он сказал: вот, небольшое облако поднимается от моря, величиною в ладонь человеческую. Он сказал: пойди, скажи Ахаву: запрягай колесницу твою и сойди, чтобы не застал тебя дождь.

«И в то же время небо сделалось мрачным от туч и ветра, и пошел большой дождь. Ахав же сел в колесницу и поехал в Изреель». — 3-я Царств, xviii. 41-46.

[14] Иоас, царь Израильский, посетив пророка Елисея, когда тот был на смертном одре, получил от умирающего провидца просьбу взять лук и выпустить стрелу на восток, и он выстрелил. «И сказал он: стрела избавления Господня и стрела избавления от Сирии; ибо ты поразишь сириян в Афеке до истребления их.

«И сказал: возьми стрелы; и он взял. И сказал царю Израильскому: бей по земле; и он ударил трижды и остановился.

«И разгневался на него человек Божий и сказал: надобно было бы бить пять или шесть раз, тогда ты бил бы Сирию до истребления ее, а теперь только три раза поразишь Сирию». — 4-я Царств, xiii. 14-20.

[15] Нашим читателям едва ли нужно напоминать, что Лига была конфедерацией, сформированной под предлогом поддержания католической религии и исключения Генриха Наваррского, впоследствии Генриха IV, с престола из-за того, что он был гугенотом. Она была рассеяна и покорена только после долгой и кровавой войны, которая закончилась его восшествием на престол в 1594 году.

[16] Людовик XIV.

[17] т.е. Ассоциация гугенотов под предводительством принца Конде, Колиньи и других.

[18] Было бы не прилично напоминать «Великому монарху» о таких аргументах, как драгуны, изгнание и галеры.

[19] Пьер Виктор Пальма Кайе учился в Женеве и был домашним слугой в доме Кальвина. Впоследствии он стал реформатским священником и капелланом Екатерины, сестры Генриха IV. Будучи пристрастным к алхимии и написав работу в защиту публичных домов, он был низложен синодом со своих священнических функций как колдун и распутник. После этого позора он отрекся от реформатской доктрины и рассматривался католиками как новообращенный такой важности, что сам Папа почтил своего прозелита поздравительным письмом. Его исторические труды: «Отчет о войне между турками и венграми», опубликованный в 1598 году; его «Септеннарная хронология», охватывающая период с 1598 по 1604 год; и его «Новеннарная хронология», дающая отчет о девятилетней войне, которая вспыхнула в 1589 году и закончилась Вервенским миром. Кайе умер в 1610 году.

[20] Он был убит Жаком Клеманом 2 августа 1589 года, когда осаждал Париж с большими шансами на успех.

[21] В это королевство Карл отправился по приглашению пресвитериан, чье духовенство, однако, обращалось с ним с непристойной строгостью, чего он никогда не простил секте.

[22] См. некоторые сведения об этих фанатиках и разорениях, которые они совершили в Мюнстере, в примечаниях к «Лани и пантере», т. X, стр. 145.

[23] В предисловии к «Religio Laici», т. X, стр. 25.

[24] Джон Споттисвуд, архиепископ Сент-Эндрюсский, который написал ценную и, учитывая времена, умеренную историю церкви Шотландии, с уклоном, как это было естественно, в интересы епископата. Это ценная запись шотландской истории. Мучительные споры Якова с пресвитерианскими священниками, конечно, занимают большое место в его анналах. Споттисвуд родился в 1565 году и умер в 1639 году, как раз перед началом тех смут, которые погубили шотландскую епископальную церковь.