«Собрание сочинений Джона Драйдена, том 17»

СОЧИНЕНИЯ ДЖОНА ДРАЙДЕНА.

СОЧИНЕНИЯ ДЖОНА ДРАЙДЕНА, ВПЕРВЫЕ СОБРАННЫЕ В ВОСЕМНАДЦАТИ ТОМАХ.

С ПРИМЕЧАНИЯМИ: ИСТОРИЧЕСКИМИ, КРИТИЧЕСКИМИ И ПОЯСНИТЕЛЬНЫМИ, А ТАКЖЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЕМ АВТОРА, СОСТАВЛЕННЫМ УОЛТЕРОМ СКОТТОМ, ЭСКВАЙРОМ.

ТОМ XVII.

ЛОНДОН: ОТПЕЧАТАНО ДЛЯ УИЛЬЯМА МИЛЛЕРА, АЛБЕМАРЛ-СТРИТ, ДЖЕЙМСОМ БАЛЛАНТАЙНОМ И КО. ЭДИНБУРГ. 1808.

СОДЕРЖАНИЕ СЕМНАДЦАТОГО ТОМА.

PAGE.

The Life of Plutarch, 1

Dedication to the Duke of Ormond, &c. 5

Specimen of the Translation of the History of the League, 77

Dedication to the King, 81

The Author’s Advertisement to the Reader, 93

The History of the League, Book III. 101

Postscript to the History of the League, 150

Controversy between Dryden and Stillingfleet concerning the Duchess of York’s Paper, 185

Copy of a Paper written by the late Duchess of York, &c. 189

An Answer to the Duchess’s Paper by the Rev. Edward Stillingfleet, 194

A Defence of the Paper written by the Duchess of York, against the Answer made to it, 208

An Answer to the Defence of the Third Paper, 252

The Art of Painting, by C. A. Du Fresnoy, with Remarks, translated into English; with an original Preface, containing a Parallel between Painting and Poetry, 279

A Parallel of Poetry and Painting, 286

The Preface of M. de Piles, the French Translator, 333

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЛУТАРХА.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЛУТАРХА.

В 1683 году вышел первый том перевода «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, выполненного несколькими переводчиками. Среди лиц, участвовавших в этом предприятии, мистер Мэлоун перечисляет: «Ричарда Дьюка и Найтли Четвуда, членов Тринити-колледжа в Кембридже; Пола Рико, эсквайра; Томаса Крича из Уодхэм-колледжа в Оксфорде, переводчика Горация и др.; Эдварда Брауна, доктора медицины, автора «Путешествий по Германии» и др.; доктора Адама Литтлтона, автора латинского словаря; Джона Кэрила, эсквайра, которого я считаю другом Поупа; мистера Джозефа Эрроусмита; Томаса Раймера, эсквайра; доктора Уильяма Олдиса; Джона Ивлина, эсквайра; и мистера Сомерса, впоследствии лорда Сомерса, который перевел «Жизнеописание Алкивиада», хотя его имя не стоит на титульном листе». Помимо перечисленных лиц, в работе участвовали еще двадцать девять человек, так что общее число переводчиков составило сорок один. Драйден не перевел ни одного из жизнеописаний».

Драйден был побужден почтить этот труд, столь достойный тех, кто за него взялся, посвящением и жизнеописанием Плутарха. Посвящение адресовано великому герцогу Ормонду, которого Драйден воспел в «Авессаломе и Ахитофеле» под именем Барзиллая. Читатель найдет некоторые сведения об этом вельможе в примечании к соответствующему пассажу (том IX, стр. 294). Не будет несправедливостью по отношению к другим великим качествам Ормонда сказать, что его великодушное и неустанное покровительство Драйдену не забудется в числе первых. Чувства поэта к этому знатному семейству были выражены в предисловии к «Басням», его последнему крупному произведению.

Публикация и перевод «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха были завершены лишь в 1686 году, когда вышел последний том. К работе было предпослано следующее примечательное объявление, которое мистер Мэлоун, основываясь на внутренних свидетельствах, приписывает нашему автору, хотя оно носит имя Джейкоба Тонсона, издателя книги, и написано от его лица.

«Представляю вам первый том «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, переведенных с греческого на английский; позволю себе заметить, что это первая попытка сделать это с оригиналов. Вы можете ожидать продолжение в четырех томах, один за другим, по мере того как они будут выходить из печати. Не мое дело и не мое притязание судить о труде такого качества; я также не берусь рекомендовать его миру иначе, как в качестве добросовестного и внимательного издателя, исполняя доверенное мне поручение на благо моей страны и ради общего блага. Я еще не настолько бесчувствен к авторитету и репутации столь великого имени, чтобы не заботиться о чести автора, а также о пользе и удовлетворении книготорговца и читателя в этом предприятии. Для достижения этих целей я со всем возможным уважением и усердием просил, ходатайствовал и добился помощи лиц, равных этому предприятию, и не только знатоков языка, но и мужей, известных своей славой и способностями в стиле и украшении речи; но я предпочту отослать вас к ученым и изобретательным переводчикам этой первой части (чьи имена вы найдете на следующей странице) как к образцу того, чего вы можете ожидать от остальных».

«После того как должное воздано греческому автору, мне не нужно говорить, какая польза и наслаждение достанутся английскому читателю от этой версии, когда он увидит это прославленное произведение на своем родном языке, а сам дух оригинала будет перенесен в перевод; одним словом, «Достославные мужи Плутарха» станут еще более знаменитыми благодаря переводу, который придает дополнительный блеск даже самому Плутарху».

«Что же касается части книготорговца, я должен оправдаться, что сделал все, что от меня зависело; то есть я был в точности верен всем своим обязательствам в отношении корректности и пристойности труда; и я сказал себе то, что говорю теперь публике: невозможно, чтобы книга, которая выходит в свет с таким количеством обстоятельств достоинства, полезности и уважения, не принесла плодов».

ЕГО СВЕТЛОСТИ ГЕРЦОГУ ОРМОНДУ И ПРОЧ.

МИЛОРД,

Лукреций, пытаясь доказать из принципов своей философии, что мир имел случайное начало от скопления атомов и что люди, как и остальные животные, были произведены из жизненного тепла и влаги матери-земли, обязан из тех же принципов ответить на возражение: почему люди не создаются ежедневно таким же образом? На что он отвечает нам, что это происходит потому, что живительное тепло и творческая способность земли ныне истощились; солнце — дряхлый любовник, а земля миновала время своего деторождения.

Хотя религия лучше просветила нас относительно нашего происхождения, все же ясно видно, что не только тела, но и души людей ослабели по сравнению с силой первых веков; что мы не только уступаем в росте и силе тем исполинским героям, но и в их разуме и остроумии. Оставив в стороне тех счастливых патриархов, которые были юношами в восемьдесят лет и имели после этого семь или восемьсот лет в запасе, чтобы порождать сыновей и дочерей, и рассматривая человека только в отношении его ума, и притом не выше эпохи Сократа, какая огромная разница между произведениями тех душ и нашими? Насколько лучше Платон, Аристотель и остальные философы понимали природу; Фукидид и Геродот украшали историю; Софокл, Еврипид и Менандр развивали поэзию, чем те карлики ума и учености, которые сменили их в последующие времена? Тот век был наиболее знаменит среди греков, который закончился со смертью Александра; среди римлян ученость, казалось, вновь возродилась и процветала в столетии, которое породило Цицерона, Варрона, Саллюстия, Ливия, Лукреция и Вергилия; и после короткого промежутка лет, в течение которого природа, казалось, взяла передышку для второго рождения, при Веспасианах и тех превосходных принцах, которые последовали за ними, возникла плеяда достопамятных умов, таких как два Плиния, Тацит и Светоний; и, словно Греция соревновалась с римской ученостью, под тем же благоприятным созвездием родился знаменитый философ и историк Плутарх, человека более всесторонне знающего или более добродетельного античность не производила, и ни один последующий век не сравнялся с ним.

Его «Жизнеописания», как в его собственном представлении, так и в представлении других, считающиеся благороднейшим из его трудов, были давно переведены на английский язык; но поскольку этот перевод был сделан лишь с французского, он страдал от двойного недостатка: во-первых, это была лишь копия с копии, и притом весьма неумело снятая с греческого оригинала; во-вторых, английский язык был тогда не отшлифован и далек от того совершенства, которого он достиг с тех пор; так что первая версия не только безграмотна и не изящна, но во многих местах почти невразумительна. По этим причинам, и чтобы столь полезное историческое произведение не лежало погребенным под грудой устаревших слов, некоторые изобретательные и ученые джентльмены взялись за эту задачу; и то, что было бы трудом всей жизни одного человека, будет, благодаря совместным усилиям многих, выполнено в течение года. Насколько они преуспели в этой похвальной попытке, не мне судить, ибо я слишком заинтересованная сторона, чтобы быть судьей. Но я имею честь быть уполномоченным переводчиками этого тома посвятить их труды и мои собственные, со всем смирением, имени и покровительству Вашей Светлости; и никогда ни один человек не был более честолюбив в отношении дела, которого он был так мало достоин. Фортуна наконец удовлетворила то горячее желание, которое я всегда имел, чтобы показать свою преданность Вашей Светлости, хотя я и отчаиваюсь выразить Вам свою признательность. И из всех других возможностей мне выпала самая благоприятная для меня самого, ибо, никогда не будучи в состоянии создать что-либо свое, что было бы достойно Вашего внимания, я восполняю это помощью моих друзей и удостоен чести представить их труды. Автор, которого они перевели, давно знаком Вам, ибо Вы были сведущи во всех видах истории, как древней, так и современной, и сформировали идеал своей благороднейшей жизни на основе содержащихся в них наставлений и примеров, как в управлении общественными делами, так и в частных отправлениях добродетели; в наслаждении Вашей лучшей долей и в перенесении худшей; в приучении себя к непринужденному величию; в отражении Ваших врагов, в поддержке Ваших друзей; и во всех превратностях судьбы, в любом цвете Вашей жизни, сохраняя нерушимую верность Вашему Государю. Давно я разучился искусству восхваления, но здесь сердце диктует перу; и я взываю к Вашим врагам (если столько великодушия и доброго нрава могли оставить Вам хоть кого-то из них), не сознают ли они сами, что я не льстил.

Это век, действительно, который пригоден только для сатиры, и самая острая из моих никогда не преминет пронзить его злодейства и его неблагодарность по отношению к правительству. Мало в нем людей, способных вынести бремя справедливой и заслуженной похвалы; но среди этих немногих всегда должны быть исключены прославленные имена Ормонда и Оссори; отец и сын, достойные только друг друга. Никогда одна душа не была более полно влита в грудь другой; никогда не было сделано столь сильного отпечатка добродетели, как отпечаток Вашей Светлости на нем; но хотя клеймо было глубоким, субъект, который его принял, был слишком тонкого состава, чтобы быть долговечным. Если бы не приоритет времени и природы, можно было бы усомниться, кто из вас был более превосходен; но небо похитило копию, чтобы сделать оригинал более драгоценным. Я не смею больше доверять себе в этой теме; ибо после многих лет траура моя скорбь еще так свежа, что я готов обвинить Провидение в потере этого героического сына: три народа имели общее участие в его смерти, но я имел столь особенное, что все мои надежды почти умерли вместе с ним; и я потерял так много, что я вне опасности второго кораблекрушения. Но он почивает с независтной похвалой; и оставил Вашей Светлости печальное наследство всех тех слав, которые он унаследовал от Вас: приращение, в котором Вы не нуждались, будучи столь богаты прежде своими собственными добродетелями и той высокой репутацией, которая является их продуктом.

Длинная череда благородных предков не была необходима, чтобы сделать Вас великим, но небо добавило это как излишек, когда Вы родились. Того, что Вы сделали и выстрадали для двух королевских господ, было достаточно, чтобы сделать Вас прославленным; так что Вы можете смело пренебречь знатностью своего рождения и полагаться на свои действия ради своей славы. Вы погасили долг, который были должны своим прародителям, и отражаете больше блеска на их память, чем получили от них.

Вашу родную страну, которую Провидение не дало Вам возможности сохранить при одном короле, оно дало Вам возможность восстановить при другом. Вы не могли спасти ее от наказания, которое было заслужено ее мятежом, но Вы подняли ее из руин после ее раскаяния; так что трофеи войны были уделом завоевателя, но триумфы мира были зарезервированы для побежденного. Несчастья Ирландии были обязаны ей самой, но ее счастье и восстановление — Вашей Светлости. Мятеж против законного принца был наказан узурпирующим тираном, но плоды его победы были наградами лояльного подданного. Насколько это благородное королевство процветало под управлением Вашей Светлости, и жители, и корона осознают: богатства Ирландии увеличились благодаря этому, и доходы Англии возросли. То, что было бременем и тяготой правительства, превращено в преимущество и опору; торговля и интересы обеих стран объединены во взаимной выгоде; они сговариваются сделать друг друга счастливыми; зависимость одной является улучшением ее торговли, превосходство другой не умаляется этим взаимодействием, и общие потребности удовлетворяются обеими. Ирландия больше не отпрыск, чтобы сосать питание из материнского дерева; она также не перекрыта и не лишена роста высшими ветвями; но корни Англии, ныряя, если я смею сказать, под моря, поднимаются на должном расстоянии на соседнем берегу, и там прорастают, и приносят продукт, едва ли уступающий стволу, из которого они произошли.

Я могу поднять похвалу выше и не бояться оскорбить истину; Ирландия — лучший кающийся, чем Англия. Преступление мятежа было общим для обеих стран, но раскаяние одного острова было устойчивым; раскаяние другого, к его стыду, претерпело рецидив; что показывает, что обращения их мятежников были подлинными, а наши — лишь поддельными. Сыновья виновных отцов там загладили нелояльность своих семей; но здесь потомки помилованных мятежников только ждали своего времени, чтобы скопировать нечестие своих родителей и, если возможно, превзойти его. Они презирают владение своими вотчинами на основании актов милости и амнистии; и, поддерживая свои старые предательские принципы, делают очевидным, что они все еще умозрительные предатели; ибо, являются ли они ревностными сектантами или нечестивыми республиканцами (из которых двух сортов они преимущественно состоят), оба наших реформатора церкви и государства претендуют на власть, превосходящую королевскую. Фанатики выводят свою власть из Библии и утверждают, что религия предшествует любому светскому обязательству; в силу чего аргумента, принимая как должное, что их собственное поклонение является единственно истинным, они присваивают себе право распоряжаться светской властью по своему усмотрению — как той, что подчинена духовной; так что те же доводы и писания, которые выдвигаются папами для низложения принцев, производятся сектантами для изменения престолонаследия. Епископальная реформация освободила королей от узурпации Рима, ибо она проповедует послушание и смирение перед законной светской властью; но мнимая реформация наших раскольников состоит в том, чтобы усадить самих себя на папский престол и сделать своих принцев лишь своими доверенными лицами; так что, будь они или Папа наверху в Англии, королевская власть была бы одинаково подавлена: тюрьма наших королей была бы той же самой; изменились бы только тюремщики. Широкие республиканцы — это, как правило, люди атеистических принципов, номинальные христиане, которые обязаны купели только тем, что их так называют; в остальном гоббсисты в своей политике и морали. Каждая церковь обязана им тем, что они признают себя ничьими, потому что их жизни слишком скандальны для любой. Некоторые из сектантов настолько горды, что думают, что не могут грешить; те люди Содружества настолько нечестивы, что заключают, что греха нет. Распутство, буйство, мошенничество и разврат — их повседневная практика; их более торжественные преступления — это противоестественные похоти и ужасные убийства. И все же это покровители нонконформистов; это мечи и щиты Божьего дела, если Его дело — это дело сепаратистов и мятежников. Не то чтобы эти сообщники не знали друг друга в глубине души так же хорошо, как Симеон знал Левия: республиканцы удовлетворены тем, что раскольники — лицемеры, а раскольники уверены, что республиканцы — атеисты; но их общие принципы управления — это цепи, которые связывают их; ибо оба считают королей созданиями своего собственного изготовления и, по выводу, находящимися в их собственном распоряжении; с той разницей, однако, что ханжеская партия прикрывает свои претензии призывом от Бога, а развратная партия — поручением от народа. Так что если бы эта дурно задуманная и двусмысленная ассоциация когда-либо взяла верх, они бы неизбежно боролись за верховное право; и как это было раньше на их деньгах, так теперь это было бы в их интересах; «Бог с нами» было бы установлено с одной стороны, а «Содружество Англии» — с другой. Но я тем меньше удивляюсь смешению этих двух природ, потому что два диких зверя разных видов и полов, запертые вместе, забудут свою вражду, чтобы удовлетворить свою общую похоть; и неважно, какой монстр произведен между ними, лишь бы животный аппетит был удовлетворен. Я больше удивляюсь третьей партии, которые были лояльны, когда мятеж был наверху, и стали мятежниками (по крайней мере, в принципе), с тех пор как лояльность восторжествовала. Те из них, чьи услуги не были вознаграждены, имеют некоторое оправдание для недовольства; и все же они дают миру понять, что их честью был не их принцип, а их интерес. Если они старые роялисты, это знак того, что их добродетель износилась и больше не выдержит; если сыновья роялистов, они, вероятно, были привиты на вигские подвои и выродились — как китайские апельсины в Португалии; материнская часть взяла в них верх, и они выродились из лояльности своих отцов.

Но если они таковы, как многие из них, очевидно, являются, чья служба была не только полностью, но и щедро вознаграждена почестями и должностями, их неблагодарность не имеет аналогов; они уничтожили свои прежние заслуги, отреклись от дела, за которое сражались, солгали своей юности, обесчестили свою старость; они выработали себя из нынешних наслаждений ради воображаемых надежд и никогда не могут быть доверены своими новыми друзьями, потому что предали своих старых. Большие и сильные связи, которые некоторые из них имели, являются более глубокими клеймами их отступничества; ибо архангелы были первыми и самыми славными из всего творения; они были утренней работой Бога и имели первые отпечатки его образа, какие существа могли быть созданы; они были сродни самой вечности, и им не хватало только этого приращения, чтобы быть божествами. Их падение было поэтому более позорным, чем падение человека, потому что у них не было глины для оправдания; хотя я надеюсь и желаю, чтобы последняя часть аллегории не подтвердилась и чтобы покаяние могло быть еще позволено им. Но я не люблю останавливаться на столь печальном объекте; пусть эта часть пейзажа будет брошена в тени, чтобы усиления другой могли казаться более красивыми. Ибо, как противоположности, чем ближе они расположены, тем ярче, и Венера иллюстрируется соседством прокаженного, так и незапятнанная лояльность Вашей Светлости будет сиять яснее, когда будет поставлена в сравнение с их пятнами.

Когда недуг, поразивший благороднейшие части Британии, выбросился в конечности и первые его язвы появились в Шотландии, все же никакие его последствия не достигли Вашей провинции; Ирландия осталась незапятнанной этой чумой; забота врача предотвратила болезнь и сохранила страну от заражения. Когда та язва была скорее остановлена, чем вылечена (ибо причины ее все еще оставались), и когда опасные симптомы появились в Англии; когда королевская власть была здесь попрана ногами; когда один заговор преследовался открыто, а другой тайно разжигался, даже тогда Ирландия была свободна от нашей заразы. И если некоторые ядовитые существа были произведены в этой нации, все же оказалось, что они не могли жить там; они излили свой яд без эффекта; они отчаялись быть успешно злыми в своей собственной стране и перевезли свои показания в другую, где знали, что они продажны; где обвинение было торговлей, где подлоги поощрялись, где лжесвидетельства вознаграждались, где присяга сходила за доказательство и где товар смерти был прибыльным. То, что их свидетельство было по крайней мере дискредитировано, происходило не из его бессвязности, ибо они были известны своей собственной партией, когда впервые появились; но их глупость тогда управлялась хитростью их наставников; им все еще верили бы, если бы они все еще следовали своим инструкторам; но когда их свидетель обрушился на своих друзей, тогда они были провозглашены злодеями, отвергнуты и отречены теми, кто послал за ними; они казались тогда впервые обнаруженными в том, чем они были известны слишком хорошо прежде; они были осуждены как изобретатели того, что только они предали; более того, само их остроумие было преувеличено, чтобы, будучи принятыми за дураков, они не могли быть сочтены слишком простыми, чтобы подделать обвинение. Некоторые из них все еще продолжают здесь, ненавидимые обеими сторонами, не веримые никем; (ибо даже их лучшие в конце концов разоблачаются;) и некоторые из них получили свою плату в своей собственной стране. Ибо лжесвидетельство, которое является злобой к человечеству, всегда сопровождается другими преступлениями; и хотя оно не наказуемо нашими законами смертью, все же влечет за собой вереницу пороков. Грабитель, убийца и содомит часто вешали лжесвидетельствующего злодея; и то, что один грех взял в долг, другой грех оплатил. Эти странствующие саранчи в конце концов поглощены в своем собственном Красном море. Ирландия, как и Англия, избавлена от этой летучей чумы; ибо меч правосудия в руке Вашей Светлости, подобно жезлу Моисея, простерт против них; и третья часть владений Его Величества обязана своим миром Вашей лояльности и бдительности.

Но какой Плутарх может произвести этот век, чтобы увековечить жизнь столь благородную? Пусть наконец найдется какой-нибудь превосходный историк, какой-нибудь писатель, не недостойный своего предмета; но пусть его занятие будет надолго отложено! Пусть многие счастливые годы продлят Вас для этой нации и Вашей собственной; пусть Ваши похвалы будут воспеваемы поздно, чтобы мы могли наслаждаться Вами живым, а не обожать Вас мертвым! И поскольку еще не восстал среди нас никакой историк, который был бы равен столь великому предприятию, будем надеяться, что Провидение не назначило работника, потому что его занятие должно быть надолго отложено; потому что оно приберегло Вашу Светлость для дальнейших доказательств Вашего неустанного долга и дальнейшего наслаждения Вашей судьбой; в которой, хотя никто не был менее завидуем, потому что никто другой не использовал ее более благородно, все же некоторые капли яда века были пролиты на Вас. Сторонники короны расположены слишком близко к ней, чтобы быть освобожденными от шторма, который разражался над ней. Это правда, Вы стояли, окутанные своей собственной добродетелью, и злоба Ваших пасквилянтов не могла пробиться через все эти складки, чтобы достичь Вас. Ваша невинность защитила Вас от их нападок, и Ваше перо так благородно оправдало эту невинность, что она не нуждается в другом помощнике. Разница так же ясно видна между софистикой и истиной, как она видна между стилем джентльмена и неуклюжей жесткостью педанта. Из всех историков, Боже, избавь нас от фанатиков; и из всех фанатиков — от наших сектантов! Истины никогда не следует ожидать от авторов, чьи умы искривлены энтузиазмом; ибо они судят обо всех действиях и их причинах по своим собственным извращенным принципам, а кривая линия никогда не может быть мерой прямой. Мистер Гоббс имел обыкновение говорить, что человек всегда против разума, когда разум против человека: так и эти авторы стремятся скрыть истину, потому что истина обнаружила бы их. Они не историки действия, а адвокаты партии; они наняты своими принципами и подкуплены своими интересами; их повествования — это открытие их дела; и на фронтисписе их историй должно быть написано пролог к защите: «Я за истца» или «Я за ответчика».

Мы уже видели большие тома государственных коллекций и церковных легенд, набитых разоблаченными подлогами в одних частях и зияющих пропусками истины в других; написанных, я полагаю, не с такой тщетной надеждой обмануть потомство, а чтобы продвинуть какой-то замысел в нынешнем веке; ибо эти авторы-фокусники рассказывают истории, чтобы сохранить свой трюк нераскрытым и сделать свою передачу более чистой. Какую клевету Ваша Светлость может ожидать от таких писателей, уже очевидно: но с ними будет так же, как с плохими художниками; картина, столь непохожая во всех своих чертах и пропорциях, отражает не на оригинале, а на художнике; ибо злоба сделает произведение более непохожим, чем невежество; и тот, кто изучает жизнь, но халтурит, может нарисовать некоторое слабое подражание ей, но тот, кто намеренно избегает природы, должен впасть в гротеск и не сделать никакого сходства. Что касается меня, я из первого сорта и поэтому не осмеливаюсь предлагать свою неумелость для столь превосходного замысла, как Ваша прославленная жизнь. Молиться за ее процветание и продолжение — мой долг, как и мое честолюбие — появляться по всем случаям,

Вашей Светлости покорнейший и преданный слуга,

Джон Драйден.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПЛУТАРХА.

Не знаю, по какой судьбе так случается, что историки, дарующие бессмертие другим, так плохо вознаграждаются потомством, что их действия и их судьбы обычно забываются; ни сами они не поощряются, пока живут, ни их память не сохраняется в целости для будущих веков. Это неблагодарность человечества к своим величайшим благодетелям, что те, кто учит нас мудрости самыми верными путями (показывая нам, чего мы должны избегать или к чему стремиться, на примерах самых знаменитых людей, которых они записывают, и на опыте их ошибок и добродетелей), должны, как правило, жить в бедности и без внимания; как если бы они были рождены только для публики и не имели интереса в своем собственном благополучии, но должны были быть зажжены, как свечи, и растратить себя на благо других. Но это жалоба слишком общая, и обычай был слишком давно установлен, чтобы его можно было исправить; к тому же он не вполне касается нашего автора. Он родился в век, который был чувствителен к его добродетели, и нашел Траяна, чтобы вознаградить его, как Аристотель нашел Александра. Но историки, которые последовали за ним, были либо слишком завистливы, либо слишком небрежны к его репутации; никто из них, даже его собственные соотечественники, не дали нам никакого особого отчета о нем; или если они это сделали, то их труды не дошли до нас: так что мы вынуждены собирать по крупицам из Плутарха то, что он рассеял в своих писаниях относительно себя и своего происхождения; что (за исключением того небольшого мемориала, который Суда и некоторые немногие другие оставили о нем) есть все, что мы можем собрать, относящееся к этому великому философу и историку.

Он родился в Херонее, небольшом городе в Беотии, в Греции, между Аттикой и Фокидой, достигающем обоих морей. Климат не очень облагодетельствован небесами, ибо воздух густой и туманный; и, следовательно, жители, участвуя в его влиянии, грубые едоки и тупоумные, мускулистые и бездумные — как раз конституция героев, созданных для исполнительной и грубой работы войны; но настолько глупые в проектировочной части, что во всех революциях Греции они никогда не были хозяевами, кроме тех немногих лет, когда ими руководили Эпаминонд или Пелопид. И все же этот туманный воздух, эта страна жирных баранов, как называет ее Ювенал, произвела трех умов, которые были сравнимы с любыми тремя афинянами: Пиндара, Эпаминонда и нашего Плутарха; к которым мы можем добавить четвертого, Секста Херонского, наставника ученого императора Марка Аврелия и племянника нашего автора.

Херонея, если мы можем верить Павсанию в девятой книге его описания Греции, в древности называлась Арне, от Арне, дочери Эола; но будучи расположенной к западу от Парнаса в той низменной стране, естественная нездоровость воздуха была усилена вечерними испарениями, бросаемыми на него с той горы, которую наши поздние путешественники описывают как полную влаги и болотистой почвы, заключенной в неровности ее подъемов; и будучи также подверженным ветрам, которые дули с той стороны, город был постоянно нездоровым; по какой причине, говорит мой автор, Харон, сын Аполлона и Теро, заставил его перестроить и повернул его к восходящему солнцу, откуда город стал здоровым и, следовательно, густонаселенным; в память о чем он впоследствии сохранил его имя. Но поскольку этимологии неопределенны, а греки, превыше всех народов, склонны к баснословным производным имен, особенно когда они стремятся к чести своей страны, я думаю, мы можем разумно довольствоваться тем, чтобы взять название города от его восхитительного или веселого положения, как слово «Харон» достаточно подразумевает.

Но чтобы не терять времени на эти грамматические этимологии, которые обычно являются неопределенными догадками, принято считать, что Плутарх родился здесь; год неопределен; но без спора в правление Клавдия.

Иоганн Герхард Фоссий отнес его рождение к концу правления этого императора; некоторые другие писатели его жизни оставили его нерешенным, тогда ли это было или в начале империи Нерона; но самый точный Руальд (как я нахожу это в парижском издании сочинений Плутарха) явно доказал, что он родился в середине правления Клавдия или несколько позже; ибо Плутарх в надписи в Дельфах (о чем позже) вспоминает, что Аммоний, его учитель, спорил с ним и его братом Ламприем об этом, когда Нерон совершал свое путешествие в Грецию, что было на двенадцатом году его правления; и вопрос, обсуждавшийся, не мог быть решен с такой ученостью, как это было, простыми мальчиками; поэтому ему было тогда шестнадцать или, скорее, восемнадцать лет.

Ксиландр заметил, что Плутарх сам, в «Жизнеописании Перикла» и в «Жизнеописании Антония», упомянул как Нерона, так и Домициана как своих современников. Он также оставил запись в своих «Застольных беседах», что его семья была древней в Херонее и что на протяжении многих поколений они занимали самые значительные должности в этом мелком содружестве; главная из которых была известна под именем Архонта среди греков, под именем Претора города среди римлян, и достоинство и власть были не сильно отличны от власти нашего лорд-мэра Лондона. Его прадед, Никарх, возможно, занимал эту должность во время раздела империи между Августом Цезарем и Марком Антонием; и когда последовавшие гражданские войны между ними, Херонея была так сурово использована наместником или комиссаром Антония там, что все граждане, без исключения, были рабски заняты тем, чтобы нести на своих плечах определенную долю зерна из Херонеи к побережью напротив острова Антикира, с бичом, занесенным над ними, если в какое-либо время они были нерадивы. Каковую обязанность, после однократного выполнения, будучи предписанной во второй раз с той же суровостью, как раз когда они готовились к своему путешествию, прибыла долгожданная новость, что Марк Антоний проиграл битву при Акции; после чего как офицеры, так и солдаты, принадлежавшие ему в Херонее, немедленно бежали ради своей собственной безопасности; и провизия, таким образом собранная, была распределена среди жителей города.

Этот Никарх, прадед Плутарха, среди других сыновей имел Ламприя, человека, выдающегося своей ученостью, и философа, о котором Плутарх часто упоминал в своих «Застольных беседах»; и среди прочего есть такое наблюдение о нем: что он спорил лучше всего и распутывал трудности философии с наибольшим успехом, когда был за ужином и хорошо согрет вином. Эти застольные развлечения были частью образования тех времен, их дискуссии были обычно обсуждением и решением какого-либо вопроса, либо философского, либо филологического, всегда поучительного и обычно приятного; ибо кубки ходили по кругу вместе с дебатами, и люди были веселы и мудры вместе, согласно пословице. Отец Плутарха также упоминается в тех беседах, которого наш автор представляет как спорящего о различных пунктах философии; но его имя нигде не встречается ни в одной части работ, оставшихся нам. Но все же он говорит о нем как о человеке, не невежественном в учености и поэзии, как может показаться из того, что он говорит, когда он представлен спорящим в «Застольных беседах»; где также его благоразумие и человечность восхваляются в следующем рассказе: «Будучи еще очень молодым», говорит Плутарх, «я был включен в комиссию с другим в посольстве к Проконсулу, и мой коллега, заболев, был вынужден остаться позади; так что все дело было совершено мной одним. По моему возвращении, когда я должен был дать отчет содружеству о моих действиях, мой отец, встав со своего места, открыто приказал мне не называть себя в единственном числе — «я сделал так или так, я сказал Проконсулу» — но «так мы сделали и так мы сказали», всегда ассоциируя моего спутника со мной, хотя он отсутствовал в управлении». Это было сделано, чтобы соблюсти, как я полагаю, пункт хороших манер с его коллегой; пункт уважения к правительству города, которое уполномочило обоих, чтобы избежать зависти; и, возможно, более особенно, чтобы снять самоуверенность дерзкого молодого министра, обычно слишком склонного переоценивать свои собственные услуги и цитировать себя по каждому незначительному поводу.

Отец Плутарха имел много детей помимо него; Тимон и Ламприй, его братья, были воспитаны вместе с ним, все трое обучены свободным наукам и всем частям философии. Очевидно из нашего автора, что они жили вместе в большой дружбе и в большом почтении к своему деду и отцу. Какую привязанность Плутарх питал в частности к своему брату Тимону, можно собрать из этих его слов: «Что касается меня, хотя фортуна в нескольких случаях была благоприятна ко мне, я не имею обязательства столь великого перед ней, как доброта и полная дружба, которую мой брат Тимон всегда питал и все еще питает ко мне; и это настолько очевидно, что не может не быть замечено каждым из наших знакомых». Ламприй, младший из трех, представлен им в его «Моралиях» как человек сладкого и приятного общения, склонный к веселью и насмешкам; или, как мы говорим по-английски, человек с хорошим нравом и хороший компаньон.

Вся семья была таким образом пристрастна к философии, неудивительно, если наш автор был посвящен рано в учебу, к которой он был естественно склонен; в преследовании которой он был так счастлив попасть в хорошие руки вначале, будучи рекомендованным к заботе Аммония, египтянина, который, преподавав философию с большой репутацией в Александрии и оттуда путешествуя в Грецию, поселился наконец в Афинах, где он был хорошо принят и повсеместно уважаем. В конце жизни Фемистокла Плутарх рассказывает, что, будучи молодым, он был пансионером в доме этого Аммония; и в своих «Застольных беседах» он вводит его спорящим со своими учениками и дающим им наставления: ибо обычай тех времен был очень сильно отличен от наших, где большая часть нашей молодежи тратится на изучение слов мертвых языков. Греки, которые считали всех варварами, кроме самих себя, презирали использование иностранных языков; так что первыми элементами их воспитания было знание природы и приспособление этого знания, посредством моральных заповедей, к службе публике и частным отправлениям добродетели: мастера тратили одну часть своего времени на чтение и беседы со своими учениками, а остальное — на назначение им различных упражнений либо в ораторском искусстве, либо в философии, и заставляя их декламировать и спорить между собой. Благодаря этому свободному роду образования учеба была настолько далека от того, чтобы быть бременем для них, что в короткое время она стала привычкой; и философские вопросы и критические замечания о человечности были их обычными развлечениями за едой. Мальчики жили тогда, как лучшие люди живут сейчас; и их общение было настолько воспитанным и мужественным, что они не погружались с головой в мир, когда вырастали, а легко скользили в него и не находили никаких изменений в своей компании. Среди прочего, чтение и цитирование поэтов не были забыты за их ужинами и во время их прогулок; но Гомер, Еврипид и Софокл были развлечением их часов свободы. Розги и линейки не использовались Аммонием, будучи должным образом наказанием рабов, а не исправлением благородных свободных людей; по крайней мере, чтобы быть упражняемыми только родителями, которые имели власть жизни и смерти над своими собственными детьми; как видно из примера этого Аммония, так рассказанного нашим автором:

«Наш мастер», говорит он, «один раз заметив на своей послеобеденной лекции, что некоторые из его учеников поели более обильно, чем подобало умеренности студентов, немедленно приказал одному из своих вольноотпущенников взять своего собственного сына и выпороть его на наших глазах: потому что, сказал философ, мой молодой джентльмен не мог съесть свой обед без острого соуса или уксуса; и в то же время он бросил свой взгляд на всех нас; так что каждый преступник был дан понять, что он имел долю в упреке и что наказание было так же заслужено всеми остальными, если бы философ не знал, что это превышало его полномочия налагать его».

Плутарх, следовательно, имея помощь такого мастера, за несколько лет продвинулся до восхищения в знании; и это без предварительного путешествия в чужие края или приобретения какого-либо иностранного языка; хотя римский язык в то время был не только вульгарным в самом Риме, но и повсеместно через протяженность той огромной империи, и в Греции, которая была членом ее, как наш автор заметил к концу своих «Платонических вопросов». Ибо, как истинный философ, который заботился о вещах, а не о словах, он стремился даже не культивировать свой родной язык с какой-либо большой точностью; и сам признается, в начале жизни Демосфена, что во время своего пребывания в Италии и в Риме он не имел ни досуга учиться, ни даже упражняться в римском языке (я полагаю, он имеет в виду писать на нем, а не говорить), как по причине дел, которыми он управлял, так и чтобы он мог оправдать себя перед теми, кто желал быть наставленным им в философии: до такой степени, что до упадка своего возраста он не начинал быть сведущим в латинских книгах; при чтении которых случилось несколько странно с ним, что он учился не знанию вещей через слова, но через понимание и использование, которое он имел вещей, достиг знания слов, которые означали их: точно так же, как Адам (откладывая в сторону Божественное озарение) называл существа их собственными именами, через первое понимание их природ. Но что касается деликатесов языка, поворотов выражений, фигур и связей слов, в которых состоит красота того языка, он прямо говорит нам, что хотя он очень восхищался ими, все же они требовали слишком большого труда для человека в возрасте и погруженного в дела, чтобы достичь совершенно; каковой комплимент я был бы готов поверить от философа, если бы я не рассматривал, что Дион Кассий, более того, даже Иродиан и Аппиан после него, так же как Полибий до него, написав римскую историю на греческом языке, показали столь же явное презрение к латыни, в отношении другого, как французы сейчас делают к английскому, который они презирают говорить, пока живут среди нас; но, с большим преимуществом для своих тривиальных концепций, втягивая дискуссию в свой собственный язык, научились презирать наши лучшие мысли, которые должны приходить деформированными и хромыми в разговоре к ним, будучи переданными на языке, которым мы не владеем. Это значит присвоить себе превосходство в природе над нами, как несомненно греки делали над своими завоевателями, установив свой язык как стандарт; будучи ставшим настолько модой говорить и писать по-гречески во времена Туллия, что с некоторым негодованием я читал его Послания к Аттику, в которых он желает, чтобы его собственный консулат был написан его другом на греческом языке, что он впоследствии выполнил сам; тщетная попытка, по моему мнению, для любого человека стремиться преуспеть в языке, на котором он не был рожден говорить. Это, хотя и является отступлением, все же заслуживает того, чтобы быть рассмотренным на досуге; ибо честь нашего ума и писаний, которые являются более солидного склада, чем у наших соседей, вовлечена в это.

Но вернемся к Плутарху. Как было его доброй удачей быть сформированным сначала мастерами, самыми превосходными в своем роде, так было его собственной добродетелью впитывать с невероятным желанием и серьезным приложением ума их мудрые наставления; и было также его благоразумием так управлять своим здоровьем посредством умеренности в диете и телесных упражнениях, чтобы сохранить свои части без распада до глубокой старости; быть живым и энергичным до конца и сохранить себя для своих собственных наслаждений и для пользы человечества: что было нетрудно для него выполнить, получив от природы конституцию, способную к труду, и от домашнего примера своих родителей скудную трезвость диеты, умеренность в других удовольствиях и, прежде всего, привычку командовать своими страстями ради своего здоровья. Таким образом принципиальный и обоснованный, он рассмотрел с самим собой, что более широкое общение с учеными людьми было необходимо для его совершенствования; и поэтому, имея душу, ненасытную к знанию, и будучи честолюбивым преуспеть во всех видах науки, он принял решение путешествовать. Египет был в то время, как и прежде, знаменит ученостью; и вероятно, таинственность их доктрины могла искусить его, как это сделало Пифагора и других, общаться со священством той страны, что, по-видимому, было особенно его делом в трактате «Исида и Осирис», который он оставил нам; в котором он показывает себя не скудно сведущим в древней теологии и философии тех мудрых людей. Из Египта, возвращаясь в Грецию, он посетил по пути все академии или школы различных философов и собрал из них многие из тех наблюдений, которыми он обогатил потомство.

Помимо этого, он применил себя с чрезвычайным усердием, чтобы собрать не только все книги, которые были превосходны в своем роде и уже опубликованы, но также все изречения и дискуссии мудрых людей, которые он слышал в разговоре или которые он получил от других по традиции; как также записи и публичные инструменты, сохраненные в городах, которые он посетил в своих путешествиях, и которые он впоследствии рассеял через свои работы. Для каковой цели он совершил особое путешествие в Спарту, чтобы обыскать архивы того знаменитого содружества, чтобы понять досконально модель их древнего правительства, их законодателей, их королей и их Эфоров; переваривая все их достопамятные дела и изречения с такой заботой, что он не опустил даже тех из их женщин или их частных солдат; вместе с их обычаями, их декретами, их церемониями и манерой их публичной и частной жизни, как в мире, так и на войне. Те же методы он также принял в других содружествах, как его «Жизнеописания» и его «Греческие и римские вопросы» достаточно свидетельствуют. Без этих помощей было бы невозможно для него оставить в письме так много частных наблюдений о людях и нравах, и так же невозможно было бы собрать их без общения и коммерции с учеными антиквариями своего времени. К ним он добавил любопытную коллекцию древних статуй, медалей, надписей и картин, как также пословичных изречений, эпиграмм, эпитафий, апофтегм и других украшений истории, чтобы он мог не оставить ничего не подметенным за собой. И поскольку он постоянно был в компании с людьми учености, во всех профессиях, так его память была всегда на пределе, чтобы принять и разместить их дискуссии; и его суждение постоянно занято отделением своих понятий и различением, какие были пригодны для сохранения, а какие для отвержения.

Благодаря этому он в короткое время значительно расширил свои познания в каждой науке. В начале трактата, который он сочинил о довольстве и душевном покое, он упоминает те сборники, или общие места, которые он давно составил для своих личных нужд; и именно из этого богатого кабинета он извлек те превосходные фрагменты, которые передал потомству и которые дают нам повод оплакивать утрату остального, что было скрыто от нас либо пагубным временем, либо небрежностью переписчиков. В связи с этим, хотя мы можем без сомнения воздать ему должное в том, что он не был невежествен ни в одной области знаний, мы можем справедливо добавить и то, что всякий, кто рассмотрит весь корпус его трудов — будь то замысел, метод или построение его рассуждений, исторические или нравственные, вопросы естественной философии или решения математических задач; будь то критика мнений других сект или утверждение доктрин собственной, — во всем этом обнаружит как гармонию порядка, так и красоту легкости: его доводы столь тверды и убедительны, его индукции столь приятны и доступны для всех читателей, что следует признать его мастером каждого предмета, который он рассматривал, и не рассматривал ни одного, который не поддавался бы улучшению ради наставления. Ибо мы можем заметить в его сочинениях стремление запечатлеть свои наставления в душах читателей, поселить мораль в семьях, более того, возвысить ее до тронов суверенных государей и сделать ее правилом и мерой их правления. Обнаружив, что в то время было в ходу множество философских сект, он исследовал основы всех их принципов и мнений; и, не ограничиваясь этим изысканием, он проследил их до самых истоков, так что пифагорейская, эпикурейская, стоическая и перипатетическая философия были ему знакомы. И хотя легко заметить, что он был преимущественно склонен следовать Платону, чью память он так чтил, что ежегодно праздновал день его рождения, а также день рождения Сократа, он все же скромно удерживал себя в границах поздней Академии и довольствовался, подобно Цицерону, лишь изложением и взвешиванием мнений, оставляя суждение своим читателям свободным, не дерзая решать догматически. И все же следует признать, что посреди этой умеренности он противостоял двум крайностям — эпикурейской и стоической сектам; обеим он благоразумно противоборствовал в нескольких своих трактатах, и обеим по одной и той же причине — потому что они претендуют на слишком большую достоверность в своих догмах и навязывают их с чрезмерным высокомерием; чего он, следуя академикам, больше сомневавшийся и меньше претендовавший, никак не мог поддержать. Пирронисты, или более грубый род скептиков, которые ставят под сомнение всякую достоверность и пугаются даже понятий здравого смысла, казались ему с другой стороны столь же абсурдными; ибо есть своего рода самоуверенность в том, чтобы не признавать ничего более вероятным с одной стороны, чем с другой, чего его Академия избегала, склоняя чашу весов в ту сторону, где были видны наиболее веские доводы и вероятность истины. Поэтому моральная философия была его главной целью, поскольку ее принципы допускали меньше сомнений и поскольку они наиболее способствовали благу человеческой жизни. Ибо, по примеру Сократа, он обнаружил, что спекуляции естественной философии были более восхитительны, чем тверды и полезны; что они были туманны и тернисты, и содержали много софистики в объяснении явлений; что математика, действительно, могла вознаградить его труды многими доказательствами, но хотя они делали его мудрее, они не делали его добродетельнее, а потому не достигали цели счастья: по этой причине, хотя он далеко продвинулся в этом изучении, он сделал его лишь своим отдыхом, а не делом. Какая-нибудь задача из нее была его обычным развлечением за ужином, которое он также смешивал с приятными и более легкими беседами; ибо он не был угрюмым философом, а проводил время так весело, как только мог, сообразуясь с добродетелью. Он не забывал быть приятным, пока наставлял, и развлекал своих друзей с такой жизнерадостностью и добрым нравом, что его ученость не была для них тошнотворной; и они не боялись его общества в другой раз. Он не был настолько суров, чтобы презирать богатство, но, владея большим состоянием, жил, хотя и не пышно, но в достатке; и не позволял своим друзьям нуждаться в той части его имущества, которую он считал излишней для философа.

Религия, которую он исповедовал, говоря самое худшее о ней, была языческой. Я говорю: религия, которую он исповедовал; ибо никак не вероятно, чтобы столь великий философ и столь мудрый человек верил в суеверия и нелепости язычества; но он приспосабливался к употреблению и принятым обычаям своей страны. Он действительно был жрецом Аполлона, как сам признает; но это не доказывает, что он был политеистом.

Я всегда думал, что мудрецы во все времена не сильно различались в своих мнениях о религии; я имею в виду, поскольку она основана на человеческом разуме: ибо разум, насколько он правилен, должен быть одинаковым у всех людей; и истина, будучи лишь одной, они, следовательно, должны мыслить в одном русле. Таким образом, нет сомнений, что религия Сократа, Платона и Плутарха в главном не различалась; они, несомненно, верили в тождество одного Высшего Интеллектуального Существа, которое мы называем Богом. Но поскольку те, кто писал «Жизнь Плутарха» на других языках, довольствуются лишь утверждением, что наш автор верил в одного Бога, не цитируя те его отрывки, которые прояснили бы этот вопрос, я приведу вам два из них, среди многих, из его «Моралий». Первый — в его книге «О прекращении оракулов», где, споря против стоиков (от имени платоников), которые возражали против множественности миров этим доводом: «Если бы существовало много миров, то как могло бы случиться, что существует только одна Судьба и одно Провидение, чтобы направлять их всех? (ибо платониками было признано, что существует только одно); и почему не должно быть много Юпитеров или богов, необходимых для управления многими мирами?» На это Плутарх отвечает: «Что этот их придирчивый вопрос был лишь пустяком; ибо какая необходимость предполагать много Юпитеров для этого множества миров, когда одного превосходного Существа, наделенного умом и разумом, такого, как он, которого мы признаем Отцом и Господом всего сущего, достаточно, чтобы направлять и править этими мирами; тогда как если бы было больше Высших Агентов, их указы должны были бы быть тем более абсурдными и противоречащими друг другу». Я не претендую на то, чтобы этот отрывок был переведен слово в слово, но таков смысл всего сказанного, хотя порядок предложения инвертирован. Другой более ясен; он находится в его комментарии к слову «ei», или тем двум буквам, начертанным на воротах храма в Дельфах; где, приведя различные мнения относительно него, как, во-первых, что «ei» означает «если», потому что все вопросы, которые задавались Аполлону, начинались с «Если»; как, предположим, они спрашивали: «Если греки победят персов», «Если такой-то брак состоится» и т. д.; а впоследствии, что «ei» может означать «ты есть»; как второе лицо настоящего времени от «eimi», подразумевая тем самым бытие или вечность бытия, принадлежащую Аполлону как богу (в том же смысле, в каком Бог выразил Себя Моисею: «Я есмь послал тебя»), Плутарх добавляет (склоняясь к этому последнему мнению) следующие слова: ««ei en» (говорит он) означает «ты есть один», ибо нет многих божеств, но только одно»: продолжает: «Я имею в виду не одно в совокупном смысле, как мы говорим — одна армия, или одно тело людей, состоящее из многих индивидов, но то, что есть, должно по необходимости быть одним; и быть — означает быть одним. Одно — это то, что является простым существом, несложным, или свободным от смешения; поэтому быть одним в этом смысле совместимо только с природой, чистой в самой себе и не способной к изменению или распаду».

То, что он не был христианином, очевидно; однако нигде не встречается, чтобы он говорил с поношением о нашей религии, подобно другим писателям его века и тем, кто следовал за ним. Феодорит говорит о нем: «Что он слышал о нашем святом евангелии и вставил многие из наших священных таинств в свои труды»; во что мы можем легко поверить (потому что христианские церкви были тогда распространены в Греции, и Плиний Младший в то же время общался среди них в Азии), хотя та часть трудов нашего автора, откуда Феодорит мог почерпнуть эти отрывки, ныне не сохранилась. Но нам не следует удивляться, что философ не был склонен легко принять божественные таинства нашей веры. Современный Бог, каким был для него наш Спаситель, был труднопереварим для человека, который, вероятно, презирал суетность и баснословные рассказы всех древних. Кроме того, распятый Спаситель человечества; доктрина, засвидетельствованная неграмотными учениками; автор ее — иудей, чей народ в то время был презренным, а его учение — лишь новшеством среди этого презираемого народа, которому ученые его собственной страны не верили и которое магистраты его народа карали позорной смертью; место его чудес — в темном уголке мира; его бытие от вечности, но рождение во времени; его воскресение и вознесение; эти и многие другие подробности могли легко подавить веру философа, который верил не более чем в то, что мог вывести из принципов природы; и то с сомнительным академическим согласием, или, скорее, склонностью согласиться с вероятностью, которой, как он судил, недоставало в этой новой религии. Эти обстоятельства, если их рассмотреть, хотя и не оправдывают его абсолютным непобедимым невежеством, все же сводятся, по крайней мере, к его степени: ибо он либо считал их недостойными взвешивания, либо отвергал их, когда взвешивал; и в обоих случаях он должен был по необходимости быть невежественным, потому что не мог знать без откровения, а откровение не было ему дано.

Но оставляя душу Плутарха, с нашими благочестивыми пожеланиями, его Создателю, мы можем проследить остальные его мнения в религии лишь из его философии, которую мы в целом назвали платонической; хотя нельзя также отрицать, что в ней был оттенок эклектической секты, которая была начата Потамоном при империи Августа и которая выбирала из всех других сект то, что казалось наиболее вероятным в их мнениях, не придерживаясь исключительно ни одной из них и не отвергая все подряд. Я коснусь лишь его веры в духов. В двух своих трактатах об оракулах, одном — о причине их прекращения, другом — о том, почему они не давались в стихах, как в прежние времена, он, кажется, утверждает пифагорейское учение о переселении душ. Мы ранее показали, что он признавал единство Божества, которое, согласно его атрибутам, называет разными именами; как Юпитер — от его всемогущей силы, Аполлон — от его мудрости, и так далее; но под ним он помещает тех существ, которых называет Гениями, или Демонами, среднего рода между божественным и человеческим: ибо он считает абсурдным, чтобы не было середины между двумя крайностями бессмертного и смертного существа; что в природе не может быть столь огромного пробела без какого-то промежуточного вида жизни, причастного им обоим. Как, следовательно, мы находим, что связь между душой и телом осуществляется животными духами, так между божественностью и человечностью существует этот вид демонов, которые, будучи прежде людьми и следуя строгим правилам добродетели, очистились от грубости и скверны своего земного бытия, возвышаются до этих Гениев и оттуда либо поднимаются выше в эфирную жизнь, если продолжают оставаться добродетельными, либо снова низвергаются в смертные тела и погружаются в плоть, после того как утратили ту чистоту, которая составляла их славное бытие. И этот род Гениев — те, кто, как воображает наш автор, председательствовали над оракулами; духи, в которых остается так много от их земных принципов, что они подвержены страстям и склонностям; обычно благодетельные, иногда злонамеренные к человечеству, в зависимости от того, очищаются ли они или собирают шлак и склоняются к смертным телам. Прекращение, или, скорее, уменьшение оракулов (ибо некоторые из них все еще оставались во времена Плутарха) он приписывает либо смерти этих демонов (как видно из истории египтянина Тамуса, которому было приказано объявить, что великий бог Пан умер), либо тому, что они покидали те места, где прежде давали свои оракулы, откуда они были изгнаны более сильными гениями в изгнание на определенный кругооборот веков. К этому последнему роду относилась война гигантов против богов; лишение Сатурна власти Юпитером; изгнание Аполлона с небес; падение Вулкана и многие другие; все это, по словам нашего автора, были битвы этих Гениев, или Демонов, между собой. Но предполагая, как это очевидно делает Плутарх, что эти духи управляли под началом Высшего Существа делами людей, заботясь о добродетельных, наказывая злых и иногда общаясь с лучшими (как, в частности, гений Сократа всегда предупреждал его о приближающихся опасностях и учил его избегать их), я не могу не удивляться, что каждый, кто до сих пор писал жизнь Плутарха, и в особенности Руальд, самый знающий из них всех, столь уверенно утверждает, что эти оракулы давались злыми духами, согласно Плутарху. Как христиане, действительно, мы можем думать, что они таковы; но что Плутарх так думал — это самая очевидная ложь. Достаточно убедить разумного человека в том, что наш автор в старости (и что тогда он не впал в маразм, мы можем видеть по трактату, который он написал о том, что старики должны управлять общественными делами), я говорю, что тогда он посвятил себя в священные обряды Дельф и умер, насколько нам известно, жрецом Аполлона. Теперь нельзя вообразить, что он считал бога, которому служил, какодемоном, или, как мы называем его, дьяволом. Ничто не могло быть дальше от мнения и практики этого святого философа, чем столь грубое нечестие. История Пифии, или жрицы Аполлона, которую он рассказывает непосредственно перед окончанием того трактата о прекращении оракулов, подтверждает мое утверждение, а не колеблет его; ибо там сказано: «Что, входя с большим нежеланием в священное место, чтобы получить вдохновение, она вышла с пеной у рта, глазами, вылезающими из орбит, вздымающейся грудью, ее голос был неразборчив и пронзителен, как будто у нее внутри было землетрясение, стремящееся наружу; и, короче говоря, так мучимая богом, которого она не могла вынести, она умерла в безумии через несколько дней». Ибо он сказал ранее, «что прорицательница не должна иметь никаких возмущений ума или нечистых страстей в то время, когда она должна вопрошать оракул; и если они у нее были, она была не более пригодна для вдохновения, чем инструмент, расстроенный для того, чтобы издавать гармоничный звук». И он дает нам повод подозревать, по тому, что он говорит в конце этого рассказа, «что эта Пифия жила не целомудренно некоторое время до этого». Так что ее смерть кажется скорее наказанием, наложенным за распутную жизнь какой-то святой силой, чем простой злонамеренностью духа, естественно наслаждающегося проказами. Есть другое наблюдение, которое, действительно, ближе к их цели, которое я отступлю настолько, чтобы рассказать, потому что оно отчасти относится к нашей собственной стране: «Есть много островов (говорит он), которые лежат разбросанными вокруг Британии, наподобие наших Спорад. Они безлюдны, и некоторые из них называются островами Героев, или Гениев. Один Деметрий был послан императором [который, по вычислению времени, должен быть либо Калигулой, либо Клавдием] исследовать те части; и прибыв на один из островов, соседний с вышеупомянутым, который был населен немногими британцами (но те почитались священными и неприкосновенными всеми их соотечественниками), сразу после его прибытия воздух стал черным и неспокойным, были видны странные призраки, ветры подняли бурю, и огненные смерчи, или вихри, появились, танцуя к земле. Когда эти чудеса прекратились, островитяне сообщили ему, что кто-то из воздушных существ, высших нашей природы, перестал жить. Ибо как свеча, пока еще горит, дает приятный безвредный свет, но вредна и неприятна, когда погашена, так эти герои светят благосклонно на нас и делают нам добро, но при их смерти переворачивают все вверх дном; поднимают бури и заражают воздух ядовитыми испарениями». Под этими святыми и неприкосновенными людьми, нет сомнения, он подразумевает наших друидов, которые были ближе всего к пифагорейцам из всех сект; и это мнение о Гениях могло, вероятно, быть одним из их мнений. Однако это не доказывает, что все демоны были столь злонамеренными; только те, кто должен был быть осужден впоследствии в человеческие тела за свои проступки в своем воздушном бытии.