«Работы Чарльза Дадли Уорнера: Он-лайн индекс»

Мы весь день работаем в поле зрения Короско. Чуть выше него, на скалах в русле, лежит красивая дахабия, принадлежащая группе английских джентльменов, которая села на мель неделю назад; задела скрытые скалы вечером, когда экипаж тянул ее бечевой, была снесена течением дальше, и теперь лежит высоко и почти на суше, так как Нил ежедневно мелеет, в положении, в котором ей придется ждать подъема воды следующим летом. Лодка совершенно не повреждена, и, без сомнения, ее можно было снять в первый же день, если бы у экипажа было хоть немного технических навыков. Губернатор Дерра прислал сто пятьдесят человек, которые два или три дня тянули и толкали ее, но безрезультатно. Полдюжины янки с парой домкратов и, вероятно, просто с бревнами в качестве катков, спустили бы ее на воду. Эта катастрофа крайне досадна для джентльменов, которые, впрочем, раздобыли лодку поменьше из Вади-Хальфы, чтобы продолжить свое путешествие. Мы несколько часов проходим мимо этих двух лодок, и нам это удается не без запутывания такелажа, сдирания краски, поломки палубных перил и расходования целого словаря арабских ругательств. Наши арабы никогда не видят больше одной вещи за раз. Если они освобождают нос, то штаги и корма должны заботиться о себе сами. Если по простому недосмотру мы позволяем рее другой лодки вспороть наш такелаж, на то воля Божья. Пока мы находимся в этой путанице и волнении, дахабия генерала Макклеллана и еще полдюжины лодок в компании проносятся мимо нас, идя по ветру и течению.

Это яркое и восхитительное воскресное утро, когда мы все еще тянемся бечевой выше Короско. Сегодня тот день, который паломники в Мекку проводят на горе Арафат. Завтра они приносят жертву; наш экипаж отпразднует это, зарезав овцу и съев ее — и трудно понять, в чем для них заключается жертва. Мусульмане вдоль этого берега сбились со счета, перепутали день и принесли жертву вчера.

Впрочем, не только это заставляет нас помнить об этом месте. Мы видели здесь красивую женщину. Учитывая ее одежду, прическу, то, как она была воспитана, и ее внешность, довольно красивую женщину; ослепительную красавицу по сравнению с ее подругами. У нее легкое косоглазие, которое проявляется лишь на мгновение, а затем исчезает. Если эти слабые путевые заметки когда-нибудь попадутся ей на глаза, я прошу ее знать, что из-за этого небольшого зрительного дефекта она подобна вращающемуся маяку, становясь еще ярче, когда вспыхивает.

Мы потеряли время сегодня утром, нас кружило в водоворотах и выбрасывало на песчаные косы из-за противоречивых мнений наших навигаторов, ни у одного из которых, кажется, нет ни капли ума. Впрочем, они обычно сходятся в одном: не делать ничего из того, что приказывает лоцман. Наш лоцман от Филе до Вади-Хальфы и обратно — барабра, один из реисов с порогов, парень очень высокий и худой, как жердь, с иссохшим лицом и высоким лбом. Его одежда — белая хлопковая ночная рубашка без рукавов, коричневый халат с широкими рукавами, оба доходящие до щиколоток, и белая чалма. Он босой и с голыми ногами, и в его многочисленных вылазках в реку для исследования песчаных кос я заметил дыру, где он проткнул коленом свою ночную рубашку. В его росте и во всей его манере держаться есть что-то, не знаю что, от театральности Востока.

Сегодня у него была ссора с экипажем по вышеупомянутой причине, в которой он, несомненно, был совершенно прав, ссора, сопровождавшаяся, как обычно, необычайным расходом слов и брани. В своих пылких замечаниях он в конце концов бросил сомнения в адрес матери одного из членов экипажа и, вероятно, получил в ответ что-то такое, что разъярило его еще больше. Пока шла перепалка, экипаж собрался вокруг своего блюда на носовой палубе, усевшись кружком и зачерпывая правой рукой большие порции пюре. Лоцман расхаживал по верхней палубе, и его голос, подобный шуму многих вод, поднимался во всё более громких стенаниях, по мере того как другая сторона становилась тише и была занята обедом, время от времени бросая ему в ответ колкости, сопровождаемые хором смеха. Он шагал взад-вперед, размахивая руками и заявляя, что покинет лодку, что не останется там, где с ним так обращаются, что бросится в реку.

«Когда сделаешь это, лучше оставь одежду позади», — предложил Абд-эль-Атти.

После этого жестокого сарказма он уже не мог сдерживаться. Он расхаживал взад-вперед, повысил голос, рвал на себе волосы и рвал одежды — высший акт восточного отчаяния. Я часто читал об этом представлении как в Писании, так и в других восточных писаниях, но никогда не видел его прежде. То, как он рвал волосы и рвал одежды, происходило следующим образом, а именно: он почти полностью размотал свою чалму, делая это с видом полного безразличия; а затем тщательно намотал ее снова вокруг своей гладко выбритой головы. Это означало рвание волос. Затем он взмахнул своими длинными руками вверх, поднял одежду над головой и с отчаянной силой, казалось, собирался разорвать ее пополам. Но он не распорол ни шва и не порвал ни нитки. Ночная рубашка не выдержала бы таких вольностей.

В разгар своего самого страстного порыва он подошел вперед, набил трубку, а затем вернулся к своему рванию, метанию и стенаниям. Картина сильного человека в горе всегда трогательна.

Местность здесь очень красивая, изогнутый берег на многие мили представляет собой сплошную пальмовую рощу и имеет значительную полосу почвы, которую орошение сакиями делает очень плодородной. За ней возвышаются горы из скал, уступами; и когда мы взбираемся на них, мы видим лишь пустыню из камней, усыпанную рыхлым сланцем, а дальше вглубь страны — черные холмы из песчаника, которые густо покрывают всю страну вплоть до Красного моря.

Под уступами находятся жилища людей, квадратные ограждения из камня и глины значительных размеров, с внутренними дворами и загонами. Одно из них — единственный признак роскоши, который мы видели в Нубии, — имело крыльцо перед входом, покрытое пальмовыми ветвями. Мужчины хорошо сложены и довольно привлекательны на вид, а некоторые из них хорошо одеты — они, несомненно, совершали путешествие в Каир; женщины же безобразны без исключения. Нет никакого удовольствия постоянно так отзываться о женщинах; и меня иногда подмывает сказать, что я вижу здесь коричневых и очаровательных дев с глазами газели и формами гурий, которые радуют взор более удачливых путешественников по этой праздной земле; но когда я думаю о том, сколько искажений потребовалось бы, чтобы создать хоть одной из этих созданий репутацию красавицы за границей, я отступаю от этой затеи.

Они прилично покрыты черными хлопковыми мантиями, которые они делают вид, что натягивают на лицо; но они, пожалуй, скорее дикие, чем скромные, и обладают своего рода животной застенчивостью. Их головы — зрелище, достойное созерцания. Волосы заплетены в косички, длинные по бокам и подстриженные спереди, в стиле, принятом в наши дни для детей (и женщин) в цивилизованных странах и скопированном с молодых принцев, узников Тауэра. На конце каждой круглой пряди волос — комочек глины. Все это пропитано касторовым маслом, и когда на него светит солнце, это столь же приятно для одного чувства, сколь и для другого. У них приплюснутые носы, высокие скулы и всегда великолепные зубы; и все они, молодые девушки, как и старые женщины, держат табак за нижней губой и сплевывают сок с невозмутимой и научной точностью. Они носят две или три нитки дешевых бус и ожерелий, браслеты из рога и жирной кожи, а иногда и кольцо-другое на пальце. Кольца в носу они носят, если они у них есть; если нет, они держат отверстие открытым, вставляя в него зернышко дурры.

Возвращаясь к лодке, мы встретили группу из двадцати или тридцати этих привлекательных созданий, которые возвращались с похорон мальчика из деревни. Они шагали по песку, болтая пронзительными и дикими голосами. Горе не было для них столь тяжким, чтобы они забыли потребовать бакшиш, и (не сдерживаемые мужчинами в городе) их требовательные крики были похожи на карканье ворон; а их шум, когда они получали от нас мало, был еще хуже. Нежная и любящая женщина, сраженная горем от смерти, в этих краях, когда ей отказывают в бакшише, — это разъяренная, вопящая хищная птица. Они оставили нас с презрением в глазах и бранью на устах.

В месте ниже Короско мы увидели необычный обычай, в котором женщины предстали в более выгодном свете. Целая толпа женщин, тридцать или сорок, в сопровождении детей, шла беспорядочной процессией к Нилу и несла младенца, которому было всего сорок дней от роду. Мы сначала подумали, что они собираются окунуть младенца в отца Нила, как введение к источнику всех благословений Египта. Однако вместо этого они сели на берегу, взяли сурьму и намазали ее в глаза малышу. Они совершают этот обряд у Нила, когда мальчику исполняется сорок дней, и делают это для того, чтобы у него была счастливая жизнь. Сурьма, кажется, увеличивает зрачок, и, несомненно, она предназначена для того, чтобы рано открыть мальчику глаза.

В одном из маленьких поселений сегодня мужчины были очень гостеприимны и принесли нам тарелки (соломенные) со сладкими сушеными финиками. Те, что мы не съели, наш матрос запихнул в карман; наши матросы никогда не упускают случая поживиться и, что касается способности «жить за счет страны», из них вышли бы хорошие солдаты. Нубийские финики считаются лучшими в Египте. Они длиннее фиников из Дельты, но твердые и совершенно сухие. Они заменяют здесь кофе в качестве знака гостеприимства. Всякий раз, когда туземец приглашает вас выпить «кофе», и вы соглашаетесь, он приносит вам тарелку фиников и, вероятно, тарелку жареной дурры, похожей на наш попкорн. Кофе здесь, кажется, не в ходу; даже губернаторы угощают нас финиками и попкорном.

Мы поднимаемся вверх по реке достаточно медленно, чтобы познакомиться с каждым мужчиной, женщиной и ребенком на берегах; и ценная же компания знакомых у нас будет. У меня нет желания навязывать их публике, но только с помощью этих деталей я могу надеяться дать вам хоть какое-то представление о нубийской жизни.

Мы останавливаемся на ночь. Лунный свет и звездное небо — нечто превосходное. С высокого берега, под которым мы пришвартованы, широкая река, пустыня напротив и горы предстают в далеком африканском спокойствии — спокойствии, нарушаемом лишь визгом сакий, пронзающим воздух выше и ниже нас.

В сакии рядом с нами, покрытой сеткой от северного ветра, сидит маленький мальчик, терпеливый и черный, сидящий на шесте колеса и подгоняющий тощий скот по кругу. Малыш один и на некотором расстоянии от деревни, и для него это, должно быть, одинокая работа. Лунный свет сквозь щели пальмовых листьев нежно касается его трогательной фигурки, когда мы заглядываем в проем, и его маленький голосок произносит одно слово Египта — «бакшиш».

Привлеченные светом — редкая вещь в здешнем жилище, — мы идем к деревне. В конце высокого ограждения дома горит огонь, который подпитывается стеблями дурры, и вокруг него сидят пять женщин, болтая; огонь освещает их черные лица и волосы, блестящие от касторового масла. Четверо из них молодые; а одна старая и худая, и на ней из одежды только кусок мешковины. Их мужья в Каире или вверх по реке на торговой дахабии (так они говорят нашему проводнику); и эти бедные создания оставлены здесь (может быть, на годы, может быть, навсегда), чтобы добывать себе пропитание из земли. Это вполне в моде у мужей в этой стране; но женщины привязаны к своим домам; у них нет желания уезжать куда-то еще. И я не сомневаюсь, что в Каире они тосковали бы по свободной и простой жизни Нубии.

Все эти женщины хотят бакшиш и, несомненно, будут ссориться из-за дележа нескольких пиастров, которые они получили от нас. Будучи такими женщинами, как я описал, и употребляя табак, как также было достаточно описано, присев вокруг этих углей, эта группа составляет столь же варварскую картину, какую можно увидеть где угодно. Мне не нужно было заходить так далеко, чтобы найти такую жалкую группу; я мог бы найти такую же несчастную в Свинограде (в каждом городе есть свой Свиноград)? Да, но это характерно для страны. Эти люди так же хороши, как и все здесь. (Мы были осторожны, чтобы общаться только с первыми семьями.) У этих женщин есть ожерелья, браслеты и кольца в ушах, как у любых женщин, и кольца в волосах, вплетенные вместе с глиной и касторовым маслом. А в Свинограде у вас не было бы такого раздолья диких скал, которые возвышаются над этими хижинами, откуда шакалы, волки и газели спускаются к реке, ни ряда пальм, ни Нила и песков за ним, желтых в лунном свете.

ГЛАВА XXII. — ЖИЗНЬ В ТРОПИКАХ. ВАДИ-ХАЛЬФА.

НАШ экипаж — это команда, способная очаровать мир благородным мореходством. Это как первоклассный оркестр, в котором все исполнители — артисты. У нас все капитаны. Реис — просто старший брат. Лоцмана вообще не слушают. С таким количеством намерений на борту ежечасное чудо, что мы вообще движемся.

Мы приближаемся к столице Нубии, пытаясь обогнуть крутой изгиб реки, при встречном ветре, быстром течении и песчаных косах со всех сторон. Большая часть экипажа в воде впереди, пытаясь вытянуть нас вокруг точки песчаной косы, на которой пенится поток, а затем кружится в водовороте ниже. Я вижу сейчас лоцмана, длинного лоцмана, который зашел в воду, чтобы прощупать глубину, в своей белой ночной рубашке, его бритая голова, лишенная чалмы, блестит на солнце, он стоит по колено в воде, дико размахивая руками над головой, выкрикивая мольбы, предупреждения, команды, проклятия матросам в реке и командирам на лодке. Я вижу экипаж по пояс в воде, ослабляющий канат, который у них вытянут вперед, останавливающийся, чтобы обсудить ситуацию. Я вижу степенного реиса на носу, спорящего с неистовым лоцманом, рулевого с вечной улыбкой, спокойно созерцающего опасность, и лодку, беспомощно раскачивающуюся и садящуюся на мели. «Глупцы», — бормочет Абд-эль-Атти, который быстро перебирает четки, как он всегда делает в волнительных ситуациях.

Когда мы наконец проходим точку, мы так внезапно ловим бриз и уходим с ним, что у людей нет времени подняться на борт, и они вынуждены бежать обратно по песчаным косам к берегу и устраивать гонку, чтобы встретить нас в Дерре. Мы видим, как они бегут гуськом, пробираясь под пальмами у берега, останавливаясь, чтобы время от времени схватить кабачок или горсть бобов для котелка.

Столица Нубии — это Нью-Йорк этого региона, не такой большой, не такой хорошо спланированный и не так красиво построенный, но центр моды и место жительства высшего общества. Губернатор живет в побеленном доме, и здесь есть платан восьмисотлетней давности, который, я полагаю, старше груши Стайвесанта в Нью-Йорке. Дома не взгромождены в воздухе, как доходные дома для бедных, а аристократически держатся земли в одноэтажных комнатах; и они красиво вылеплены из прочной глины. Весь город лежит под пальмовой рощей. Элегантность столицы, однако, не в зданиях, а в ее женщинах; дамы, которые приходят к реке наполнить свои кувшины, одеты по последней моде. Их волосы скручены, обмазаны глиной и касторовым маслом, но, помимо этого и других одежд, они носят верхнее платье черного цвета, которое волочится по земле на ярд позади и придает им грацию и достоинство, которые всегда придают придворные платья. Вы вряд ли увидите более длинные юбки на Бродвее или в парижском салоне. Я сам не сомневаюсь, что бродвейская мода пришла из Дерра, всё, кроме шиньонов. Здесь дамы носят свои собственные волосы.

Не делая остановки в этом городе, столь опасном для того, кто восприимчив к прелестям моды, мы поплыли дальше и остановились на ночь возле Ибрима, высокого обрыва или ряда обрывов, южный холм которого увенчан руинами и укреплениями, в последний раз занятыми мамлюками полвека назад и более. Ночь сияла красотой; широкая река была гладким зеркалом, в котором отражались горы и мерцающие сонмы небес. И мы увидели явление, которого я никогда не видел в другом месте. Не только скалистые уступы воспроизводились с идеальной четкостью очертаний, но даже в разнообразии оттенков, в черном и красновато-коричневом цвете.

Возможно, потребуются показания всех участников группы, чтобы подтвердить более удивительный факт, что все мы были на палубе на следующее утро до пяти часов, чтобы увидеть Южный Крест. Луна зашла, и эти знаменитые звезды южного неба сверкали цветом и блеском, как огромные алмазы. «Другие миры, кроме нашего»? Я думаю, да! Все эти мириады горящих светил только для того, чтобы освещать нашу дахабию и горстку нубийцев, которые спят! Южный Крест лежал чуть выше горизонта и недалеко от других звезд первого качества. В этом созвездии, я полагаю, всего три звезды первой величины и одна второй, и они образуют, по сути, не крест, а неправильный четырехугольник. Нужно яркое воображение и помощь маленьких звезд, чтобы получить из него хотя бы подобие креста. Но если вы добавите к нему, как мы сделали, для подножия креста, бриллиант в соседнем созвездии, у вас получится благородный крест.

Это созвездие не такое прекрасное, как Орион, и, несмотря на всё, что мы видели, мы не променяли бы наше северное небо на южное; но этим утром у нас было редкое сочетание. Утренняя звезда пылала на востоке; а Большая Медведица (которая каждую ночь опускалась всё ниже и ниже, пока не скрылась за горизонтом), поднявшись высоко над полюсом за ночь, наполнила северное небо светом. В этой прозрачной атмосфере всё небо с севера на юг, казалось, было заполнено звездами первой величины.

В течение утра мы гуляли по западному берегу через плантацию касторового масла; многие растения были приличного размера деревьями, со стволами от двух с половиной до трех дюймов в диаметре и, по-видимому, двадцать пять футов высотой. Они росли в желтом песке, который орошался сакиями, но был тогда сухим, и некоторые растения вяли. Мы подобрали спелые семена и отломили несколько толстых веток; и в Ниле не хватило бы воды, чтобы смыть запах после этого.

Возвращаясь по большой песчаной равнине к ряду гор пустыни, мы подошли к искусственному кургану — по сути, куче золы — высотой пятьдесят или шестьдесят футов. У его основания находится жилище из нескольких отсеков, образованное путем втыкания стеблей касторового масла в землю, с крышей из того же материала. Здесь мы нашли несколько женщин с очень аккуратными комочками глины на концах их косичек и множеством ожерелий, колец в волосах и других украшений — среди них кусочки золота. Женщины были гостеприимны, скорее скромны, чем застенчивы, и поставили перед нами тарелки с сушеными финиками; и никто не сказал «бакшиш». Лучший класс людей, чем те, что ниже, и более чисто нубийские.

Возможно, стоило бы раскопать этот курган. Рядом с ним три небольших оазиса, орошаемых сакиями, которые берут воду из колодцев глубиной не более двадцати футов. Вода прозрачна, как кристалл, но не холодная. Это древнеегипетские колодцы, которые были вновь открыты несколько лет назад; а зольный курган, несомненно, является обломками деревни и старого египетского поселения.

Ночью мы находимся в дюжине миль от Абу-Симбела (Ипсамбула), ветер — который обычно зимой дует с большой и постоянной силой с севера в этой части реки — решил позволить нам увидеть страну.

Утренняя прогулка ведет нас через каменистую пустыню; битый сланец распределен по песку так равномерно, как будто всё это когда-то было под водой, а сланец был высохшей грязью, потрескавшейся на солнце. Жалкие жилища туземцев находятся под уступами за полоской пахотной земли. Женщины застенчивы и дики, как ястребы, но в моде; они носят множество стеклянных бус и волочат свои одежды по пыли.

Именно возле этой деревни у нас есть возможность свершить правосудие. Когда экипаж тянул бечеву и перебрасывал канат через сакию, последний матрос увидел на берегу нож в ножнах и сунул его в карман, продолжая идти. Через пять минут владелец ножа обнаружил кражу и пришел к лодке с жалобой. Матрос отрицал, что взял нож, но под угрозой порки отдал его. Инцидент, однако, взбудоражил город, мужчины и женщины вышли, обсуждая это на высоких тонах, и некоторые глупые парни угрожали закидать нашу лодку камнями. Абд-эль-Атти ответил, что остановится и даст им шанс это сделать. После этого они извинились; и так как ветра не было, драгоман попросил разрешения остановиться и свершить правосудие.

На берегу был организован суд. Абд-эль-Атти сел на ком земли, сжимая марлинь-спайк, экипаж уселся кружком в высоких бобах, и преступник был привлечен к ответу. Владелец дал показания о своем ноже, женщина поклялась, что видела, как матрос взял его, Абд-эль-Атти огласил приговор и встал, чтобы исполнить его своим колом. Вора повалили на землю и держали двое матросов. Абд-эль-Атти, решительный и торжественный, как палач, поднял дубинку и опустил ее с огромным ударом — не на спину жертвы, впрочем, тот в тот же миг вывернулся. Это поведение сильно разозлило министра правосудия, который после этого с яростью набросился на свою цель и, несомненно, ударил бы его, если бы преступник не вскочил и не побежал с криками, а за ним матросы и Абд-эль-Атти. Земля была неровной, ноги у Абд-эль-Атти не длинные, а дыхание короткое. Парня ловили, и он снова и снова убегал, но наказание было просто потасовкой; всякий раз, когда Абд-эль-Атти в суматохе мог получить шанс ударить, он делал это, но обычно попадал по земле, иногда по халату парня и, может быть, раз или два по человеку внутри, но никогда не причиняя ему вреда. Он всё время ревел, что он не вор, и, казалось, был гораздо больше задет обвинением в том, что он вор, чем палкой. Избиение было, короче говоря, лишь фарсом, смешным от начала до конца, и не плохим образцом египетского правосудия. И это удовлетворило всех.

Установив таким образом дружеские отношения с этой деревней, один из жителей принес на лодку письмо для драгомана, чтобы тот перевел. Оно было получено две недели назад из Александрии, но никто не мог его прочитать, пока наша лодка не остановилась здесь. К счастью, у нас здесь возникла вышеупомянутая небольшая трудность. Содержание письма дало деревне работу на месяц. Оно принесло известие о смерти двух жителей этого места, которые жили в качестве слуг в Александрии, один из них — человек восьмидесяти лет, и его сын в возрасте шестидесяти лет.

Я никогда не видел, чтобы горе распространялось так быстро и внезапно, как это произошло с откупориванием этого сосуда с плохими новостями. Мгновенно во всем поселении начались плач и дикий траур. Не прошло и десяти минут, как деревня была погружена в горе. И за невероятно короткое время новость распространилась вверх и вниз по реке, и охваченные горем начали прибывать из других мест. Откуда они пришли, я понятия не имею; не казалось, что мы прошли мимо стольких женщин за неделю, сколько мы видели сейчас. Они стекались со всего берега, длинными вереницами, шагая по песку, вскидывая одежды, бросая пыль на головы (и всё это прилипало), воя, слетаясь, как дикие гуси к месту сбора, и наполняя воздух своим гамом. Они прибывали в течение часа или двух.

Мужчины не принимали участия в этой активной демонстрации. Они сидели с важным видом перед домом, в котором собрались скорбящие родственники; и там я нашел Абд-эль-Атти, который тоже сидел и рассуждал о неизбежном приходе смерти, говоря, что в этом случае не о чем сожалеть, ибо время этих людей пришло. Если бы оно не пришло, они бы не умерли. Разве не так?

Женщины толпились в ограждении и начали скорбеть в энергичной манере. Главные из них, сгруппировавшись в неровный круг, громко кричали: «О, если бы он умер здесь!»

«О, если бы я видела его лицо, когда он умирал»; повторяя эти стенания снова и снова, вскидывая руки, а затем ноги в своего рода варварском танце, пока они скорбели, и издавая длинные и пронзительные завывания в конце каждой фразы.

Сегодня они забивают теленка и пируют, а завтра начнутся причитания и африканские танцы, которые продлятся целую неделю. Эти люди живут одними чувствами. Впрочем, это языческий, а не мусульманский обычай; не знаю, негритянского он происхождения или древнеегипетского, но, скорее всего, последнего. Древнеегипетские женщины на гробницах изображены скорбящими именно так; и, несомненно, иудеи также оплакивали своих покойников, когда «возвышали голоса свои» и посыпали головы пеплом, как мы видели это у нубийцев. Для восточной женщины «возвысить голос» — бескорыстное удовольствие. Тяжелая часть траура ложится на плечи женщин, которые, по-видимому, получают от этого наслаждение. Это их главное занятие после ношения воды и помола дурры, и, вероятно, так было и у древнего народа; эти люди, безусловно, сохраняют древние обычаи; они, например, укладывают волосы почти так же, как египтяне, вплоть до использования касторового масла.

В этой деревне, как и в других местах Нубии, старые женщины занимаются помолом зерна. Эти иссохшие скелеты сидят на земле перед камнем с углублением; в нем они растирают дурру с помощью камня поменьше; затем муку смачивают и растирают в пасту. Девушки и женщины помоложе большую часть времени бездельничают в своих нарядах. Но, с другой стороны, на них дети и доставка воды; и надо признать, что некоторые из них работают в поле — выкапывают траву и всякую всячину на «зелень» и топливо, причем больше, чем мужчины. Мужчины же выполняют тяжелую работу по орошению.

Но мы не можем остаться, чтобы скорбеть вместе с теми, кто оплакивает усопших целую неделю в таком стиле; и вечером, когда поднимается сильный ветер, мы расправляем парус и отправляемся в путь, при «лунном свете» пролетая вверх по реке мимо черных и причудливых берегов; а до полуночи минуем пустынный Абу-Симбел, чьи колоссы сидят в лунном свете с тем же бесстрастным видом, который они сохраняют уже много веков.

Утром, при попутном ветре, мы совершаем последний этап нашего путешествия. Мы почти достигли предела судоходства для дахабии. Местность здесь менее интересна, чем ниже по течению. Река очень широкая, и мы видим далеко за пустыню по обе стороны. Полоска возделанной земли узка и время от времени исчезает вовсе. К востоку, с тех пор как мы миновали Абу-Симбел, видны пирамидальные холмы, некоторые с усеченными вершинами, разбросанные по пустыне без всякого плана. Не требуется большого воображения, чтобы предположить, что эти математически выверенные холмы — пирамиды, воздвигнутые народами, жившими до Менеса, и что вся эта пустошь, которую они усеивают, — некрополь того забытого народа.

Матросы празднуют завершение путешествия церемонией, исполненной важности и достоинства. Главный действующий герой — Фарраг, остряк команды. Внезапно он предстает в образе губернатора Вади-Хальфы: с рогами на голове, раскрашенным лицом, длинной бородой, волосами, присыпанными мукой, и в лохматой овечьей шкуре. Он прибыл на борт, чтобы собрать налоги. Он открывает суд в окружении матросов, держа в руках длинный свайку, которую делает вид, что курит как чубук. Его подражание городским сановникам вдоль реки очень комично, и его замечания встречают взрывами хохота. Один из членов команды выступает в роли судебного пристава и вызывает всех офицеров и слуг лодки, которых бросают на палубу, подвергают бичеванию и отпускают после уплаты бакшиша. Путешественникам также приходится предстать перед судом и заплатить штраф за проезд через владения губернатора. К губернатору относятся с большим почтением до самого конца фарса, когда один из его слуг поджигает ему бороду, а другой тушит ее ведром воды.

Конец нашего путешествия очень похож на конец всего остального — в нем мало что есть. Когда мы следуем за чем-либо до самого конца, мы неизбежно разочаровываемся — просто потому, что такова природа вещей: сужаться к острию. Полагаю, так всегда бывает с путешественником, и чем дальше он проникает в какой-нибудь полудикий континент, тем более убогими и грубыми он находит условия жизни. Когда мы подходим к концу, разве не должны мы ожидать конца?

Мы проделали тысячу миль, конечно, не для того, чтобы увидеть Вади-Хальфу, а чтобы увидеть эту тысячу миль. И все же Вади-Хальфа, обозначенная на карте как ворота великого Второго порога, начало судоходства, пункт назначения стольких жаждущих путешественников, место прибытия и отправления караванов, могла бы быть чуть менее незначительной, чем она есть. Здесь есть густые заросли пальм, под которыми лежит город, а за ним, в нескольких милях, на противоположном, западном берегу, находится скала Абусир, возвышающаяся над порогом; если бы не этот величественный ориентир, эта доминирующая скала, путешественник не почувствовал бы, что куда-то прибыл, и был бы настолько ослаблен шоком от прибытия в никуда в конце столь долгого пути (как человек, наносящий удар по воздуху), что у него едва хватило бы сил повернуть назад.

Однако во время нашего прибытия в Вади-Хальфе наблюдается некоторое оживление. Правительственная экспедиция собирается отправиться в Дарфур. Когда мы швартуемся у восточного берега, то видим на западном берегу белые палатки военного лагеря, расставленные ровными рядами на желтом песке; рядом с ними правительственный склад и телеграф, а перед ними — установленная гаубица и пулемет Гатлинга. Трудно представить более сильный контраст. Вот Вади-Хальфа, дремлющий африканский городок, скопление глинобитных хижин под деревьями, вялый, апатичный, сидящий у ворот огромного края, без цели и амбиций. А там, вдали, — частица жизни из нашего беспокойного века. Там палатки, пушки, инструменты, солдаты и слуги нового порядка вещей для Африки. Мы слышим сигнал трубы к построению. Флаг, установленный в песке перед палаткой командира, должен быть донесен до экватора.

Но это не военная экспедиция. Это просто отряд научных наблюдений. Поскольку султан Дарфура убит, а войска хедива заняли его столицу и официально присоединили эту империю к Египту, необходимо знать что-то о ее размерах, ресурсах и населении, о чем мы имеем лишь неопределенные сведения торговцев. Некоторые полагают, что аннексия Дарфура увеличивает население растущей империи хедива на пять миллионов человек. Чтобы знать, что он завоевал, он отправил исследовательские экспедиции, и это одна из них. Она находится под командованием Перди-бея при содействии подполковника Мейсона, двух молодых американских офицеров на службе хедива, которые сражались по разные стороны в нашей Гражданской войне. Они снабжены инструментами для проведения всевозможных наблюдений и должны составить отчет о людях, а также о физических характеристиках и потенциале страны. Они рассчитывают отсутствовать три года и, после исследования Дарфура, направятся еще дальше на юг и, возможно, внесут вклад в решение проблемы Нила. В качестве эскорта у них всего сто солдат, но большой обоз верблюдов и интендантов. По своей цели это экспедиция, которой мог бы гордиться любой цивилизованный правитель. Это смелая попытка цивилизации дотянуться до варварства. Народы с каждым днем становятся ближе друг к другу. Пока мы сидим здесь, в телеграфе, сообщения летят из Каира в Хартум.

ГЛАВА XXIII. — ПРИБЛИЖЕНИЕ КО ВТОРОМУ ПОРОГУ.

Есть два способа увидеть Второй порог и скалу Абусир, которая находится примерно в шести милях выше Вади-Хальфы: один — на небольшой лодке, другой — на дромадере через пустыню. Мы выбрали второй, и американские офицеры предоставили нам верховых животных и составили компанию. Их лагерь представлял собой оживленное зрелище, когда мы переправились туда утром. Они по реквизиции мобилизовали три или четыре сотни верблюдов и пытались выбрать из них полдюжины пригодных для езды. Верблюды, по правде говоря, были в основном вьючными и не обученными верховому седлу; к тому же половина из них были жалкими, изможденными скелетами, умирающими от голода; ибо арабы, в чьи обязанности входило их кормить, разворовали правительственные припасы. Экспедиция, отправившаяся на юг две недели назад, потеряла более сотни верблюдов от голода, прежде чем достигла Семне, в тридцати пяти милях вверх по реке. Они стали настолько слабыми, что валились с ног и умирали на первом же трудном переходе. Несмотря на свои размеры и костлявый вид, верблюд — самое разочаровывающее из животных. По выносливости он как овца. По нраву — мстителен.

Мнения экспертов расходятся относительно различий между верблюдом и дромадером. Некоторые говорят, что в Египте нет верблюдов, что все они дромадеры, имеющие один горб; а настоящий верблюд — это бактриан, у которого два горба. Однако здесь принято называть верблюдами тех, кто является вьючным животным, а дромадерами — тех, кто обучен для верховой езды; различие здесь такое же, как между ломовой лошадью и верховой.

Погонщики верблюдов, которые являются такими же дикими арабами, каких вы встретите где угодно, выбирают многообещающего зверя и тащат его к палатке. Он сопротивляется; он бунтует против седла; он ревет все время, пока его закрепляют, а когда его заставляют опуститься на колени, нередко вырывается от погонщиков и ковыляет прочь в пустыню. Верблюд делает так всегда; и каждое утро в походе он получает свою ношу только после борьбы. Шум погонщиков немногим меньше рева зверей, и с их длинными волосами, лохматыми грудями и голыми ногами они выглядят не менее варварски.

Взобраться на верблюда несложно, но это таит в себе несколько приятных сюрпризов для новичка. Верблюд лежит на земле, подобрав все ноги под себя, как складной нож. Вы усаживаетесь в широкое седло и скрещиваете ноги перед лукой. Не успеваете вы приготовиться, как под вами начинается нечто вроде локального землетрясения. Верблюд внезапно поднимает заднюю часть и перебрасывает вас на шею; а прежде чем вы успеваете оправиться, он выпрямляет передние колени и дает вам толчок через хвост; и, пока вы еще не уверены, что произошло, он начинает двигаться с той вывихнутой походкой, которая раскачивает вас, заставляя совершать движения вперед-назад в просторном седле. Не имея шарнирной спины, приспособленной к такому движению, вы хлещете зверя своим курбашем, чтобы заставить его сменить аллюр. Он не прочь это сделать и тут же переходит на быструю рысь, которая подбрасывает вас на фут в воздух при каждом шаге, болтает из стороны в сторону, вбивает позвоночник в мозг и заставляет зубы стучать, как кастаньеты. Превосходное упражнение. Когда с вас довольно, вы натягиваете поводья и смиренно интересуетесь, каков же языческий метод езды на дромадере.

Все довольно просто. Встряхните свободный повод (у него нет ни уздечки, ни удил) у его шеи, взмахнув кнутом, и животное тут же перейдет на легкий ход; то есть довольно легкий ход, как у лошадки-качалки. Но все зависит от верблюда. Мне довелось сесть на того, на котором было приятно ехать, после того как я привел его к нужному аллюру. Мы плыли по гладкому песку с ровным килем и (хотя выражение не морское) на мягких лапах. Но для верблюда это тяжелая работа — постоянно погружать свои губчатые ноги в податливый песок.

Наш путь лежал через пустынную и холмистую пустыню (по тропе южных караванов), на некотором расстоянии от реки; и я полагаю, что шесть миль такого пути стоят сотни. Солнце палило нещадно, желтый песок светился под ним, а даль, состоящая из такого же песка и ощетинившихся выступов черных скал, мерцала в волнах жара. Ни дерева, ни травинки, ничего, кроме синего неба, склонившегося над бесплодной землей. И все же, каким сладким был воздух, каким чистым дыхание пустыни, какими заряженными электрической жизнью были солнечные лучи!

Скала Абусир, ultima Thule путешествий ради удовольствия по Нилу, представляет собой отвесную скалу высотой, пожалуй, от двухсот до трехсот футов над Нилом; но этого достаточно, чтобы сделать ее одной из самых обширных смотровых площадок в Египте. Отсюда можно увидеть больше пустыни, чем почти откуда-либо еще. Второй порог расстилается под нами. Это даже в меньшей степени «водопад», чем Первый. Река шириной от полумили до мили и на протяжении пяти миль усеяна трапповыми породами, валунами и разбитыми обломками, через которые Нил стремительно пробивается сотней протоков. Здесь нет водопадов сколько-нибудь заметной высоты. Здесь, на плоской скале, где мы обедаем, дует прохладный северный ветер. Здесь, на этом орлином насесте, откуда открывается горизонт пустыни и реки на сто миль, восторженные посетители вырезали свои бессмертные имена, следуя инстинкту честолюбия, который почти универсален, в убеждении, несомненно, что имя будет иметь для нас, пришедших позже, то же значение, что и в глазах того, кто его вырезал. Но я не могу вспомнить ни одного имени, которое там прочитал; мне жаль, что я не могу, ибо кажется жалким и жестоким делом оставлять их там, в их отдаленной безвестности.

С этой скалы мы с тоской смотрим на юг, в необъятную Африку, на землю, по которой мы больше не можем путешествовать, которую, вероятно, никогда больше не увидим; на далеком горизонте видны синие пики Донголы, а за ними, как мы знаем, руины Мероэ, того древнего города, столицы эфиопской царицы Кандакии, чье темное лицо озаряется мимолетным проблеском из Священного Писания.

На берегу в Вади-Хальфе стоит полдюжины торговых судов, нагруженных африканскими товарами для Каира, и ранним утром среди купцов и владельцев караванов стоит большой шум. Внезапно возникает спор среди большой группы людей вокруг парома, и начинается та возбужденная война, или движение, которая на Востоке всегда грозит перерасти в насилие, но никогда не перерастает; изливаются Ниагары разговоров; приливы и отливы разношерстной толпы, а также бурные и не лишенные грации жесты создают необычную картину.

На берегу навалены тюки с товарами, ящики с бренди и хлопчатобумажные ткани из Англии, чтобы согреть туземцев Судана изнутри и снаружи; греческие купцы, блистающие в шелковых одеждах, прохаживаются среди своих товаров, неспешно торгуясь об их перевозке. Группы верблюдов стоят на коленях на песке со своими бедуинскими погонщиками. Последние — из арабов-бишари, вольные сыны пустыни. Они не носят тюрбанов, и их единственная одежда — длинная полоса коричневого хлопка, перекинутая через плечо так, чтобы правая рука оставалась свободной, а затем обернутая вокруг талии и бедер. Черные волосы носят длинными, заплетенными в пряди, которые блестят от масла и заложены за уши. Этот признак изнеженности опровергается их статными, атлетическими фигурами, смелым, сильным взглядом и прямым, решительным носом.

Вади-Хальфа (wady — это долина, а haifa — своего рода жесткая трава) имеет почтовое отделение и мечеть, но нет базара или какого-либо центра притяжения. Ее глинобитные дома растянулись вдоль берега на полторы мили и уходят вглубь долины, под прекрасную пальмовую рощу; но здесь нет улиц и дорог через глубокий песок. Изредка встречается признак богатства в виде обширного дома, то есть состоящего из нескольких замкнутых дворов и помещений внутри одной большой глинобитной стены; и в одном мы видели сад, орошаемый сакией, и два окна с решетками на втором этаже, выходящие в него, как будто у кого-то здесь был гарем, достаточно красивый, чтобы уединиться.

Мы нанесли визит кади, судебному чиновнику этого округа, чей дом — образец лучшего, и настолько хорош, насколько это необходимо в этой стране солнца. С одной стороны открытого двора находится его гарем; в другой — приемная, где он вершит суд. Это глинобитная хижина, в которой нет абсолютно ничего, кроме циновок из соломы. Кади послал за коврами, и мы сидели на глиняной скамье снаружи, пока слуги приносили нам финики, воздушную кукурузу и даже кофе; а затем они уселись в ряд перед нами и уставились на нас, как и мы на них. Дамы прошли в гарем и познакомились с единственной женой судьи и его чумазыми детьми. Эти люди не лишены сердечности и учтивости в манерах; но как просты здесь условия жизни; и какая это по-настоящему африканская картина: глинобитные хижины, песок, пальмы, темнокожие группы людей.

Женщины здесь одеты скромно, но большинство из них ужасно некрасивы и пропитаны касторовым маслом; однако нам случайно попались две красивые девушки, или, вернее, замужние женщины лет пятнадцати-шестнадцати. У одной из них были правильные черты лица и очень милое выражение, и она явно знала, что она красавица, ибо сидела отдельно на земле, большую часть времени держа голову покрытой, и не присоединилась к женщинам, которые обступили нас, чтобы с удивлением разглядывать костюмы наших дам и просить бакшиш. Она была увешана ожерельями, браслетами из рога и слоновой кости, и на каждом пальце у нее было по кольцу. В ее манере было что-то от презрения и обиды на наше вторжение; у нее, несомненно, был свой круг поклонников, и она была в нем королевой. Кто эти бледные существа, которые пришли глазеть на мои прелести? Разве нет у них в их собственной стране темнокожих хорошеньких женщин? И она вполне могла бы спросить, что бы сделала она — красавица из Нью-Йорка, скажем, — когда сидела бы, расчесывая волосы на мраморных ступенях дворца своего отца на Мэдисон-сквер, если бы куча диких, невоспитанных нубийцев пришла, встала в ряд перед ней и уставилась?

Единственные магазины здесь — это временные лавки торговцев, перелетных птиц, следующих в экваториальный регион или обратно. Многие из них разбили свои яркие палатки под деревьями, делая сцену еще более похожей на ярмарку или ночлег. В некоторых выставлены европейские украшения и безделушки, изготовленные для Африки, ситец ярких цветов, стеклянные бусы и хлопчатобумажная ткань; другие — кофейни, где мужчины играют в некое подобие шашек — доска представляет собой углубления в песке, а шашки — камешки. У входа в красивую палатку стоял молодой и красивый сирийский купец, который радушно пригласил нас войти и предложил гостеприимство своего дома. Он направлялся в Дарфур и мог остаться там на два-три года, торгуя с туземцами. Мы узнали об этом благодаря переводу его жены-девочки, которая немного говорила на варварском французском. Он женился на ней совсем недавно, и, как мы поняли, это было их свадебное путешествие. В какие риски и опасности отправлялась эта хорошенькая женщина? Она была гречанкой с одного из островов и обладала наивностью и свежестью, присущими как юности, так и невежеству. Ее светлая кожа была тронута солнцем и румяна от здоровья. Ее голубые глаза сияли радостью жизни. Она носила волосы естественными, без масла и украшений, лишь коротко подстриженными и заложенными за уши. В качестве платья на ней было простое ситцевое платье бледно-желтого цвета, с завышенной талией, à la Grecque, самый красивый костюм, который когда-либо надевали женщины. После нашего долгого режима лицезрения отвратительных женщин Нила, облепленных грязью, пропитанных маслом и увешанных безвкусными украшениями, можно представить, как желанно было это видение женщины, красивой, естественной и чистой, без застенчивости животного или наглости гавази.

Наши гостеприимные хозяева поспешили предложить нам то, что у них было; была открыта бутылка мараскино, предложены очень хорошие европейские сигары и тарелка фисташек, чтобы закусить ликер. Простодушная греческая красавица колола для нас орехи своими сверкающими зубами, все время смеясь; побуждая нас есть и открывая глаза от удивления, что мы не хотим есть больше и не хотим унести с собой больше. Должен признаться, что у нас не было особого разговора, но мы восполняли это постоянными улыбками, ели фисташки и потягивали ликер в большом восторге. Что, в самом деле, мы могли бы сделать больше словами или как провести более счастливый час? Мы прекрасно понимали друг друга; мы пили за здоровье друг друга; мы были цивилизованными существами, встретившимися случайно в варварском месте; мы были рады встрече и расстались в самом высоком мнении друг о друге, с веселыми саламам, а не в слезах. Какая судьба, интересно, ждала этих красивых и предприимчивых купцов среди дикарей Дарфура и Кордофана?

Лицо нашего чернокожего мальчика Гоха сияло от удовольствия, когда мы уходили, и он с энтузиазмом сказал, указывая на палатку: «Sitt tyeb, quéi-is». Привыкший к африканским красавицам Судана, я не удивлен, что Гоха счел эту «леди» и «доброй», и «красивой».

Мы увидели Вади-Хальфу. Экспедиция в Дарфур собирает вещи, чтобы утром начать свой марш по пустыне. Наша дахабия была преобразована и лишилась большей части своей красоты. Мы больше не увидим великий парус, похожий на птичье крыло. Длинный рей был снят и закреплен над нами во всю длину палубы. Двенадцать больших весел установлены на места; доски передней палубы сняты, чтобы у гребцов было место для ног, когда они сидят на банках. Они сидят лицом к каюте, встают и делают шаг вперед при каждом гребке, медленно опускаясь обратно на свои места. На мачте закреплен короткий кормовой рей и парус, который редко будут расправлять. Впредь мы будем плыть, дрейфовать, кружиться и пытаться идти по течению и против ветра.

В десять часов лунной ночью, ночью летнего зноя, мы отчаливаем, гребцы плещут своими неуклюжими веслами и затягивают крик и хор в миноре, который звучит очень похоже на плач и был бы вполне уместен, будь они перевозчиками Стикса. Мы проплываем несколько миль, затем садимся на мель и ложимся спать.

На следующий день у нас то же неизменное небо, тот же стон и скрип сакий, а в дополнение — беспорядочный всплеск больших весел, пока мы скользим вниз по реке. Два крокодила имеют неосторожность показаться на песчаном острове, один — чудовищный зверь, чей размер увеличивается каждый раз, когда мы думаем о том, как его огромная спина погрузилась в воду, когда наш сандал был еще вне пределов досягаемости ружья. Конечно, он не знал, что у нас только дробовик и мы намеревались лишь позабавить его, иначе он не был бы в такой спешке.

Ветер встречный, мы почти не продвигаемся ни на веслах, ни по течению и в конце концов причаливаем к берегу, где нас всегда ждет что-то новое. На этот раз мы исследуем римские руины с круглыми арками из необожженного кирпича и находим в них также безошибочный признак римского присутствия — обожженные кирпичи, те тонкие плиты, одиннадцать дюймов в длину, пять в ширину и два в толщину, которые были любимой формой у них, кирпичи, обожженные для вечности и разбросанные по всему Востоку, куда бы ни шли римские легионы.

За ними находится деревня, не заброшенная, но, вероятно, самая ленивая в мире. Мужчины, да и женщины по большей части тоже, бездельничали вокруг и в домах, сидя в пыли в абсолютной праздности, за исключением того, что женщины, все до одной, кормили грудью своих детей, а иногда одна из них пряла немного хлопковой нити на веретене, вращаемом в руке. Мужчины опрятнее женщин, во всех отношениях в лучшем состоянии, некоторые из них — яркие, красивые ребята. Один из них показал нам свой дом, который был одним из лучших в поселении, и он был немало горд этим. Это был большой глинобитный двор. Войдя через грубую дверь, мы попали в открытое пространство, из которого вели несколько дверей, неровных проемов в стене, закрытых шаткими деревянными дверями. Перешагнув через порог и согнувшись, мы вошли в жилые комнаты. Первая — кухня; крыша ее — небо (вы всегда рискуете оказаться под открытым небом в этих домах), а очаг для готовки устроен в одном углу. Пройдя через другое отверстие в стене, мы попадаем в спальню, где стояли несколько кувшинов с финиками и дуррой, а в углу была расстелена циновка, чтобы лежать. Ничего, кроме земляного пола, и везде пыль и грязь. Толпа хихикающих девушек порхала вокруг, подглядывая за нами из дверных проемов и ныряя в них с пронзительными криками, как испуганные кролики, если мы приближались.

Абд-эль-Атти вызывает громкий смех, вплетая пиастр в передний локон самой уродливой старухи, называя ее своей женой и беря ее под руку, чтобы отвести на лодку. Это огромная шутка. Старушка — вдова и успешно скрывает свое нежелание. Привязывание серебряной монеты к волосам — знак замужества. Все замужние женщины носят пиастр или какую-нибудь серебряную чешуйку на лбу; вдовы отказываются от этого украшения в прическе; молодые девушки показывают, что они «на выданье», волосами без украшений, за исключением, конечно, глиняных лепешек. Простота этих людей примечательна. Я видел женщину, сидящую на земле, в пыли толщиной в три дюйма, прислонившись к глиняной насыпи перед домом, с голым ребенком на коленях; на насыпи сидела другая женщина, заплетающая волосы первой, смачивая их мутной водой и вплетая в них песок, глину и клочья мертвых волос. Какое занятие для воскресенья!

Это, в целом, образцовая деревня. У людей, кажется, ничего нет, и, возможно, им ничего не нужно. Они ничего не делают, и я полагаю, они не поблагодарили бы никого за то, что тот пришел увеличить их потребности и заставить их работать. Природа — их друг.

Интересно, какова основная тема разговоров этих людей, поскольку погода не дает поводов, будучи всегда одинаковой и всегда прекрасной.

День, ночь и еще день мы боремся со встречными ветрами и не продвигаемся вперед. Один день мы стоим у Фарраса, места незначительного, но имеющего, почти как само собой разумеющееся, руины времен римлян и имя Рамсеса II, высеченное на скале. В римской стене мы находим дренажную трубу, точно такую же, как те, что мы используем сейчас. Вечером, после восхода луны, мы спускаемся к Абу-Симбелу.

ГЛАВА XXIV. — ВЕЛИКАНЫ В КАМНЕ.

Когда наступил рассвет, колоссы Абу-Симбела (или Ипсамбула) заглядывали в наши окна; приветствуя восход солнца, как они делали каждое утро на протяжении трех тысяч пятисот лет; и продолжая стоять на страже у входа в храм, чьи боги уже никем не признаны, чья религия исчезла с лица земли две тысячи лет назад: — огромные изваяния, создающие вечность времени в своем безмолвном ожидании.

Река здесь протекает через самую настоящую пустыню. На востоке песок коричневый, на западе — желтый; это единственное разнообразие. Нет растительности, нет жилищ, нет тропы на берегу, нет следов на песке, никто не приходит, чтобы нарушить заклятие тишины. Найти такой памятник древней мощи и искусства, как этот храм, в таком одиночестве усиливает удивление и изумление посетителя. Пирамиды, Фивы и Абу-Симбел — три чуда Египта. Но великий храм Абу-Симбела уникален. Он удовлетворяет разум. Он завершен в себе, он является проекцией одного творческого импульса гения. Другие храмы — это наслоения, у них есть дополнения, поздние мысли, мы можем видеть в них работу многих умов и многих эпох. Это законченная мысль, высеченная, можно сказать, на одном дыхании.

Чтобы оправдать это мнение, позволю себе немного подробностей об этом храме, который произвел на всех нас такое же впечатление, как и все остальное в Египте. Здесь два храма, оба близко к берегу, оба высечены в скалистой горе, которая здесь почти нависает над потоком. Нам не нужно задерживаться, чтобы говорить о меньшем из них, хотя он был бы удивительным, если бы не присутствие большего. Между ними было скалистое ущелье. Сейчас оно почти заполнено на глубину ста футов желтым песком, который нанесло и продолжает наносить с уровня пустынных холмов выше.

Этот песок, который дрейфует точно так же, как снег, лежит грядами, как снег, и лежит рыхлым и скользящим под ногами или уплотняется, как снег, когда-то полностью покрывал фасад большого храма, а теперь скрывает его часть. Вход в храм был впервые расчищен в 1817 году Бельцони и его группой, чья бригада рабочих трудилась по восемь часов в день в течение двух недель при температуре от 112 до 116 градусов по Фаренгейту в тени — почти невероятная выносливость, если учесть, какой жар должен был быть на солнце, палящем в эту ослепительную стену песка перед ними.

Скала, в которой высечен храм, была вырублена на значительное расстояние, но при этой вырубке были оставлены огромные массивы, которые должны были быть превращены в четыре фигуры. Фасад, таким образом созданный, к которому прикреплены эти статуи, имеет высоту около ста футов. Статуи сидят на тронах без промежуточных перегородок и при первом взгляде производят впечатление изображений, стоящих перед скалой и отделенных от нее, хотя они являются ее частью. Статуи в основном довольно совершенны, за исключением одной, голова которой разбита и лежит грудой у ее ног; а во время нашего визита песок покрывал две самые северные статуи по колено. Входная дверь, над которой находится фигура Ра с головой сокола, титульного божества, имеет высоту двадцать футов. Над колоссами, в виде фриза над изгибом карниза, идет ряд обезьян (изначально их была двадцать одна, но некоторые откололись), похожих на труппу негритянских менестрелей, сидящих и воздевающих руки самым комичным образом. Возможно, египтяне, подобно средневековым строителям соборов, питали склонность к гротескным эффектам в архитектуре; но, возможно, они не имели в виду ничего комичного, ибо обезьяна выполняла священные функции; она была эмблемой Тота, писца подземного мира, который записывал суды Осириса.

Эти колоссы — самые большие в мире; они по крайней мере на пятнадцать футов выше чудес Фив, но не их размер в основном привлекает внимание. Как произведения искусства они достойны изучения. Сидящие, с руками на коленях, в той вечной, традиционной жесткости египетской скульптуры, они, тем не менее, благодаря величию головы и благородной красоте лица, выходят из категории механических работ. Фигуры изображают Рамсеса II, и черты лица относятся к тому типу, который дошел до нас как совершенство египетской красоты.

Ниже приведены некоторые измерения одного из этих великанов: высота фигуры — шестьдесят шесть футов; пьедестал, на котором она сидит, — десять; нога от колена до пятки — двадцать; большой палец ноги — полтора фута в толщину; ухо — три фута пять дюймов в длину; указательный палец — три фута; от внутренней стороны локтевого сустава до кончика среднего пальца — пятнадцать футов.

Я взобрался на колени одной из статуй; только там можно получить адекватное представление о размере тела. Какое просторное колено! Почти десять футов между запястьями, покоящимися на ногах! Я удобно уселся в пупке статуи, как в нише, и размышлял о преходящности народов. Для этих массивных фигур годы проходят, как поток. С бесстрастными, серьезными чертами лица, неизменными в своем выражении на протяжении тысяч лет, они сидят, всегда слушая течение бесконечного Нила, который заполняет весь воздух и снимает то жуткое безмолвие, которое иначе болезненно ощущалось бы в этом одиночестве.

Интерьер этого храма соответствует его внешнему виду. Вы входите в грандиозный зал, поддерживаемый восемью массивными осирическими колоннами высотой около двадцати двух футов, как мы оценили. Это фигуры Рамсеса, ставшего Осирисом — быть поглощенным Осирисом есть конец всех переселений блаженной души. Выражение лиц тех из этих статуй, которые не повреждены, — это выражение бессмертной юности, красоты, в которой есть обещание бессмертия. Стены этого зала покрыты прекрасными скульптурами, в основном посвященными подвигам Рамсеса II; и здесь снова найдена, высеченная в камне, длинная поэма поэта Пентаура, воспевающая единоборство Рамсеса против хеттов на реке Оронт. В ней рассказывается, что царь, за которым его войска не осмелились последовать, в одиночку на своей колеснице врезался в ряды врага, проезжал сквозь них снова и снова и перебил их сотнями. Рамсесу в то время было всего двадцать три года; это была его первая великая кампания. Преследуя врага, он настиг их впереди своих войск и, отвергнув советы своих офицеров, немедленно начал бой. «Пешие и конные воины тогда, — говорит поэт (переводчик М. де Руже), — отступили перед врагом, который был хозяином Кадеша на левом берегу Оронта... Тогда его величество, в гордости своей силы, поднявшись, подобно богу Монту, облачился в свои боевые доспехи. Полностью вооруженный, он выглядел как Ваал в час своей мощи. Погоняя свою колесницу, он ворвался в армию гнусных хеттов; он был один, никого не было с ним. Он был окружен 2500 колесницами, и самые быстрые воины гнусных хеттов, и многочисленных народов, сопровождавших их, бросились на его пути... Каждая колесница несла трех человек, а у царя не было с собой ни принцев, ни генералов, ни его капитанов лучников или колесниц».