«Работы Чарльза Дадли Уорнера: Он-лайн индекс»

«Приехали», — кричит кучер, наконец, когда мы стали устало безразличны к тому, где мы находимся. Мы достигли парома. Рассвет не наступил, но он недалеко. Мы выходим и обнаруживаем холодное утро, и темные воды пролива Кансо, текущие перед нами, освещенные здесь и там клочком белого тумана. Паромщик спит, и его дверь закрыта. Мы зовем его всеми именами, известными среди людей. Мы стучим в его дом, но он не подает знака. Прежде чем он просыпается и выходит, ворча, небо на востоке светлеет на оттенок, и звезда рассвета сверкает менее ярко. Но процесс медленный. Сумерки долгие. Есть удивительная неторопливость в подготовке солнца к восходу, как и в движениях лодочника. Оба, кажется, не хотят начинать день.

Паромщик и его лохматый товарищ наконец готовы, мы ступаем в неуклюжий ял, и медленно движущиеся весла начинают тянуть нас вверх по течению. Пролив здесь менее мили шириной; прилив сильный, вода полна водоворотов — маленьких воронок от встречного течения. Утренняя звезда теперь высоко в небе; луна, склоняющаяся на западе, больше чем когда-либо похожа на серебряный щит; на востоке — слабый розовый отблеск. В усиливающемся свете мы видим крутые берега пролива и квадратный выступ мыса Дикобраза внизу.

На скалах над городком Плэстер-Коув, где висит черно-белая табличка «Телеграфный кабель», мы высаживаем наших ночных попутчиков и смотрим, как они поднимаются к своей станции, чтобы торговать в округе необходимыми средствами для опьянения, с печальной мыслью, что, возможно, никогда их больше не увидим.

Когда мы спускаемся вдоль берега, на скале спит белая чайка, свернувшись в комок, спрятав голову под крыло. Скала сочится росой, и птица такая же мокрая, как ее жесткое ложе. Мы проплываем на расстоянии весла от нее, но она не обращает на нас внимания, и мы не тревожим ее утренний сон. Ибо нет большей жестокости, чем будить кого-либо от утренней дремы.

Когда мы высаживаемся и берем свои сумки, чтобы подняться на холм к белой гостинице Порт-Гастингса (как теперь любит называться Плэстер-Коув), солнце медленно поднимается над верхушками деревьев, и ночное волшебство исчезает.

И это Кейп-Бретон, достигнутый после почти недельного путешествия. Вот пролив Кансо, но где же Баддек? Сейчас утро субботы; если мы не доберемся до Баддека к ночи, мы могли бы так же успешно остаться в Бостоне. И кто знает, что мы найдем, если доберемся туда? Заброшенную рыбацкую станцию, унылый отель? А что, если мы не сможем ехать дальше и будем вынуждены остаться здесь? Задаваясь этими вопросами, мы входим в гостиницу Плэстер-Коув. Никто не шевелится, но дом открыт, и мы занимаем грязную общую комнату и почти сразу же проваливаемся в сон в пушистых креслах-качалках; но даже сон не настолько силен, чтобы победить наше желание двигаться дальше, и мы вскоре поднимаемся и отправляемся на поиски информации.

Хозяина нигде не найти, но на кухне есть неопрятная служанка, которая, вероятно, не видит смысла приводить себя в порядок чаще раза в неделю. Этому жуткому созданию поручена деликатная обязанность готовить завтрак. Ее безразличие равно ее неосведомленности, а ее способность передавать информацию ограничена использованием гэльского языка в качестве родного. Но она направляет нас в конюшню. Там мы находим кучера, запрягающего лошадей в двухместный дилижанс.

— Этот дилижанс идет до Баддека?

— Не особо.

— Есть ли какой-нибудь дилижанс до Баддека?

— Сегодня нет.

— Куда он идет и когда?

— В Сент-Питерс. Отправляется через пятнадцать минут.

Это похоже на «дело», и мы склонны попробовать, тем более что понятия не имеем, где находится Сент-Питерс.

— Идет ли сегодня отсюда какой-нибудь другой дилижанс куда-нибудь еще?

— Да. В Порт-Худ. Через четверть часа.

Все должно было произойти через пятнадцать минут. Мы расспрашиваем дальше. Сент-Питерс находится на восточном побережье, по дороге в Сидней. Порт-Худ — на западном. Есть дилижанс из Порт-Худа в Баддек. Он доставил бы нас туда где-то в воскресенье утром; расстояние — восемьдесят миль.

Боже! Какая увеселительная поездка. Ехать еще восемьдесят миль без сна! Мы просто прибудем мертвыми на Бра-д'Ор; вот и все. Скажи нам, любезный кучер, неужели нет другого пути?

— Ну, есть Джим Хьюз, он приехал в полночь с пассажиром из Баддека; он сейчас в отеле; может, он вас возьмет.

Наша надежда зависела от Джима Хьюза. Взлохмаченная служанка проводила нас до его спальни. «Заходите прямо так», — сказала она; и мы вошли, согласно простому обычаю этой местности, хотя это была спальня, в которую не стоило бы входить, кроме как по делу. Мистеру Хьюзу не понравилось, что его потревожили, но он оказался человеком, способным внезапно проснуться, потрясти головой и вести дела — своего рода Наполеон, по сути. Мистер Хьюз на мгновение уставился на незваных гостей, словно обдумывая нападение.

— Вы живете в Баддеке? — спросили мы.

— Нет, в Хогаме — на полпути туда.

— Вы отвезете нас сегодня в Баддек?

Мистер Хьюз задумался. Он собирался спать до полудня. Затем он планировал переехать через гору Джудик и забрать мальчика. Но он был склонен пойти навстречу. Да, за деньги — названная сумма — он откажется от своих планов и отправится в Баддек через час. Расстояние — шестьдесят миль. Вот человек, с которым стоит иметь дело; он мог принять решение, еще не встав с постели. Сделка была заключена.

Мы заключили бы любую сделку, чтобы избежать воскресенья в отеле Плэстер-Коув. Бывают разные виды гостиничной нечистоплотности. Есть затхлая старая гостиница, где грязь скапливалась годами, а медленное запустение привело к живописному упадку, плесени времени, в чем есть свои плюсы. Но нет ничего привлекательного в новой мерзости, в вульгарном сочетании щегольства и грязи. Грязный современный дом, только что построенный, дом, пахнущий дешевым виски и мерзким табаком, с облупившейся белой краской, с нечистыми полами, куда хуже, чем старая гостиница, которая никогда не притворялась ничем, кроме трущобы. Я ничего не имею против отеля в Плэстер-Коув. На самом деле, я рекомендую его. В нем есть своего рода гармония, которая мне нравится. Есть гармония между завтраком и взлохмаченной гэльской кухаркой, которую мы видели, «возившейся» на кухне. Есть гармония между внешним видом дома и обликом пышной молодой экономки, которая появляется на сцене позже, с волосами, пропитанными медвежьим жиром. Путешественник испытает удовольствие, оплачивая счет и уезжая.

Хотя Плэстер-Коув кажется отдаленным на карте, мы обнаружили, что находимся прямо на пути мировых новостей. Это перевалочная станция Атлантической кабельной компании, где она обменивается сообщениями с Western Union. В длинном деревянном здании, разделенном на два основных помещения, работают от двадцати до тридцати операторов. В восемь часов английская смена работала, принимая полуденные сообщения из Лондона. Американские операторы еще не пришли, так как нью-йоркские дела начинались только через час. В эти комнаты ежедневно стекаются новости со всего мира, и эти молодые люди перебрасываются ими так легко, будто это домашние сплетни. Это удивительный узел связи, однако, и мы намеревались здесь поразмышлять о чувстве en rapport, так сказать, со всем миром, которое мы испытали, находясь там; но наш транспорт ждал. Мы телеграфировали о своем прибытии в Баддек и отправились в путь. За двадцать пять центов можно отправить депешу в любую часть Доминиона, за исключением региона, где Western Union все еще имеет свои позиции.

Нашим транспортом была одноконная повозка с одним сиденьем. Лошадь была вполне сносной, но сиденье было узким для троих, и во всем этом экипаже было мало предзнаменований того, что мы доберемся до Баддека в тот же день. Но мы мало знали о силе езды на Кейп-Бретоне. Стало очевидно, что мы доберемся до Баддека достаточно скоро, если сможем удержаться на этом сиденье повозки. Утреннее солнце припекало. Дорога была настолько неинтересной, что мы почти пожалели, что не вернулись в Новую Шотландию. Песчаная дорога была окаймлена чахлыми вечнозелеными растениями, сквозь которые мы видели занесенные песком фермы. Если Баддек должен был быть таким, то мы отправились в путь дураков. Были какие-то дикие, низкие холмы, и гора Джудик показалась, как только мы отъехали от города. На этом первом этапе жара солнца, монотонность дороги и нехватка сна в течение последних тридцати шести часов были неблагоприятны для того, чтобы мы оставались на сиденье повозки. Мы клевали носом по отдельности, мы клевали носом и раскачивались в унисон. Но спал ли кучер или бодрствовал, он гнал, как сын Иегу. Такая езда — мода на острове Кейп-Бретон. Особенно под гору мы выжимали из этого максимум; если лошадь бежала, это было лишь поводом применить кнут; скорость давала обещание еще большей возможной скорости. Повозка грохотала, как мельница; она кружилась и подпрыгивала, и у нас наконец возникло захватывающее впечатление, что если все это развалится, мы каким-то образом продолжим путь — таков был наш импульс. Вокруг поворотов, по колеям и камням, вверх и вниз по холмам мы ехали, трясясь и раскачиваясь, крепко держась за сиденье и полагаясь на все вокруг. Через пятнадцать миль мы остановились у шотландской фермы, где кучер держал сменную лошадь, и поменяли ее.

Люди были горцами и говорили по-английски мало; мы наткнулись на начало гэльского поселения. Отсюда до Хогамы мы должны были встречать только гэльский язык; жители — все католики. Очень вежливые люди, по-видимому, живущие в своего рода скупой бережливости, какую позволяет холодная земля. Мы видели из этой семьи старика, который приехал из Шотландии пятьдесят лет назад, его статного сына, ростом футов шесть с половиной, может быть, и двух пышных дочерей, идущих на сенокос — хороших крепких шотландских девиц, которые улыбались по-английски, но говорили только по-гэльски. Старик мог немного говорить по-английски и был склонен быть как общительным, так и любопытным. Он спросил о наших делах, именах и месте жительства. О Соединенных Штатах он имел лишь смутное представление, но его ум скорее остановился на утверждении, что мы живем «недалеко от Бостона». Он жаловался на вырождение времен. Все молодые люди уехали с Кейп-Бретона; могли бы разбогатеть, если бы остались и работали на фермах. Но никто не любит работать в наши дни. От жизни мы перевели разговор на литературу. Мы спросили, какие у них есть книги.

— Конечно, у вас у всех есть стихи Бернса?

— Как зовут этого человека?

— Бернс, Роберт Бернс.

— Никогда не слышал о таком человеке. Слышал о Роберте Брюсе. Он был шотландцем.

Это было просто освежающе — найти шотландца, который никогда не слышал о Роберте Бернсе! Стоило проделать весь путь, чтобы пожать руку этому честному человеку. Как далеко я бы не поехал, чтобы поговорить с американцем, который никогда не слышал о Джордже Вашингтоне!

Дорога была более разнообразной на следующем этапе; мы проезжали через приятные долины и живописные окрестности, и, наконец, огибая подножие лесистого хребта и пересекая его мыс, мы наткнулись на зрелище, которое выгнало из нас весь сон. Это был знаменитый Бра-д'Ор.

Бра-д'Ор — самое красивое соленое озеро, которое я когда-либо видел, и оно красивее, чем мы могли себе представить, что может быть водоем с соленой водой. Если читатель возьмет карту, он увидит, что два узких эстуария, Большой и Малый Бра-д'Ор, входят в остров Кейп-Бретон на изрезанном северо-восточном побережье, выше города Сидней, и втекают внутрь, в конце концов расширяясь и занимая сердце острова. Вода находит все низкие места и разветвляется внутри, убегая в прекрасные бухты и лагуны, оставляя тонкие языки суши и живописные острова, и принося в глубины суши, на отдаленные сельские фермы и поселения, аромат соли, рыбу и моллюсков соленого моря. Приливов почти нет в любое время, так что берега по большей части чистые и опрятные, как у пресноводных озер. Оно обладает всей прелестью пресноводного озера со всеми преимуществами соленого. В ручьях, которые впадают в него, водится пятнистая форель, сельдь и лосось; из его глубин выуживают треску и скумбрию, а в его бухтах откармливаются устрицы. Это нерегулярное озеро имеет около ста миль в длину, если измерить его умело, и местами десять миль в ширину; но оно настолько изрезано, что я не уверен, не нужно ли было бы, как нам сообщили, проехать тысячу миль, чтобы объехать его, следуя всем его вторжениям в сушу. Холмы вокруг него никогда не бывают выше пяти или шестисот футов, но они достаточно высоки для спокойной красоты и повсюду предлагают приятные очертания.

То, что мы увидели сначала, было заливом Бра-д'Ор, который кучер называл Хогама-Бэй. У его входа были длинные лесистые острова, за которыми мы видели спины изящных холмов, похожих на мысы какого-то поэтичного морского побережья. Залив сужался до мили в ширину там, где мы на него вышли, и уходил на несколько миль вглубь суши к болоту, вокруг верховья которого нам нужно было проехать. Напротив была деревня Хогама. У меня с самого начала были подозрения насчет этого названия, и теперь я спросил кучера, который был довольно образован для кучера, как он пишет «Хогама».

— Вай-ко-ко-ма. Хогама.

Иногда его называют Вайкогама. Так вводят в заблуждение невинного путешественника. Вдоль залива Вайкокома мы приходим к постоянному лагерю индейцев микмаков — дюжина вигвамов в сосновом лесу. Хотя лесоматериалов вдоволь, они отказываются жить в домах. Вигвамы, однако, более живописны, чем квадратные каркасные дома белых. Построенные конически из шестов, с отверстием вверху для выхода дыма и часто установленные немного над землей на деревянном фундаменте, они так же приятны глазу, как китайское или турецкое жилище. Они могут быть холодными зимой, но благословенна стойкость варварства, которая сохраняет эту приятную архитектуру. Мужчины живут охотой в сезон, а женщины содержат семью, делая мокасины и корзины. Эти индейцы — большинство из них хорошие католики, и они стараются раз в год ходить на мессу и своего рода религиозный фестиваль, проводимый в Сент-Питерсе, где их грехи отпускаются ежегодным оптом.

В Вайкокоме, опрятной рыбацкой деревне из белых домов, мы остановились на обед в Инвернесс-Хаус. Дом был очень чистым, и опрятная хозяйка дала нам такой хороший обед, какой могла, из неизбежного зеленого чая, тостов и соленой рыбы. Она была гэльского происхождения, но протестанткой, как и вся деревня, и с гордостью показала нам свою гэльскую Библию и сборник гимнов. Мирное место, этот Вайкоком; плеск вод Бра-д'Ор создавал летнюю музыку вдоль тихой улицы; залив улыбался своими островами впереди, а позади поднимался амфитеатр холмов. Если бы не линия телеграфных столбов, можно было бы вообразить, что здесь можно найти безопасность и покой.

Мы запрягли свежего пони, зверя, рожденного с вечным беспокойством в ногах и таким количеством «прыти», которое подходило его безрассудному кучеру. Мы больше не заботились о порядке нашего движения; мы ехали. Покидая деревню, мы проезжали мимо каменистого сенокоса, где гэльский фермер собирал скудный урожай травы. Красивая индейская девушка укладывала сено и притаптывала его в повозке. Кучер окликнул фермера, и они обменялись гэльскими остротами, которые заставили всех сенокосцев расхохотаться и заставили индейскую девушку мрачно и мило улыбнуться нам. Мы спросили кучера, что он сказал. Он всего лишь спросил, сколько человек возьмет за этот воз — как он есть! Шутка есть шутка в этих краях.

Я не собираюсь подробно описывать эту поездку, чтобы читатель мог ее пропустить; ибо я знаю читателя, будучи той же страсти и нрава, что и он. С того момента, как мы впервые вышли к Бра-д'Ор, в течение тридцати миль мы ехали, постоянно видя его великолепную воду. Теперь мы были в двухстах футах над водой, на склоне холма, огибая мыс или следуя изгибу берега; а теперь мы ныряли в узкую долину, пересекая ручей или поворачивая за крутой угол, но всегда с Бра-д'Ор в поле зрения, с послеполуденным солнцем, сияющим на нем, смягчающим очертания его охватывающих холмов, отбрасывающим тень от его лесистых островов. Иногда мы выходили на широкую водную равнину, ограниченную холмами Вачабакчкт, а иногда мы смотрели на холм за холмом, уходящие в мягкую и туманную синеву земли за пределами огромного массива Бра-д'Ор. Читатель может сравнить вид и поездку с Неаполитанским заливом и Корнишской дорогой; мы ничего подобного не делали; мы держались за сиденье, молились, чтобы упряжь пони не порвалась, и постоянно выражали наше удивление и восторг. В течение недели мы приучали себя не ожидать ничего большего от этого злого мира, но здесь было очаровательное видение.

Единственное явление, достойное внимания любого пытливого ума во всей этой записи, я сейчас опишу. Когда мы ехали вдоль склона холма, по крайней мере в двухстах футах над водой, дорога внезапно отклонилась и сделала круг выше. Кучер сказал, что это для того, чтобы избежать провала на старой дороге — большое любопытство, которое стоило изучить. Рядом со старой дорогой была круглая дыра, которая откусила часть дорожного полотна, диаметром около двадцати пяти футов, наполненная водой почти до краев, но не переливающаяся. Вода была темного цвета, и мне показалось, что у нее солоноватый привкус. Кучер сказал, что несколько недель назад, когда он ехал этим путем, там, где теперь открылся этот колодец, была твердая земля, и там стоял большой бук. Когда он вернулся на следующий день, он обнаружил эту дыру, полную воды, как мы ее видели, и большое дерево утонуло в ней. Размер дыры, казалось, определялся охватом корней дерева. Дерево настолько полностью исчезло, что он не мог длинным шестом коснуться его верхушки. С тех пор вода ни убывала, ни прибывала. Земля вокруг была плотным гравием. Мы пытались прощупать дыру шестами, но ничего не смогли добиться. У воды, казалось, не было ни выхода, ни входа; по крайней мере, она не поднималась и не опускалась. Почему твердый холм должен был уступить в этом месте и проглотить дерево? И если вода имела какую-то связь с озером, в двухстах футах внизу и на некотором расстоянии, почему вода не вытекла? Почему ненаучному путешественнику подбрасывают вещи такого рода? Кучер не знал.

Это явление заставило нас немного усомниться в основаниях этого острова, который уже захвачен ревнивым океаном и привязан к континенту только кабелем.

Поездка стала более очаровательной, когда солнце зашло, и мы увидели, как холмы окрасились в пурпур за Бра-д'Ор. Дорога вилась вокруг прекрасных бухт и через низкие мысы, открывая нам новые красоты на каждом повороте. Перед наступлением темноты мы пересекли Мидл-Ривер и Биг-Баддек по длинным деревянным мостам, которые тянулись над вялыми водами и длинными участками болот, на которые Мэри могла быть послана, чтобы созвать скот домой. Эти мосты были шаткими и местами нуждались в доске, но они соответствуют предприимчивости этой страны. Когда наступили сумерки, мы пересекли последний холм и катились вдоль все еще мерцающей воды. Огни начали появляться в редких фермерских домах, и под покровом сгущающейся ночи дома казались величественными особняками; и мы вообразили, что находимся на благородном шоссе, обсаженном элегантными пригородными приморскими резиденциями, и вот-вот въедем в город богатства и порт великой торговли. Мы, тем не менее, беспокоились о Баддеке. Какую гавань мы должны были достичь после нашей героической (с позволения читателя) недели путешествия? Будет ли отель похож на тот, что в Плэстер-Коув? Должны ли наши тридцать шесть часов бессонной езды на дилижансе закончиться ночью страданий и воскресеньем дискомфорта?

Мы въехали в разбросанную деревню; это мы могли видеть при свете звезд. Но мы остановились у дверей очень непохожего на отель отеля. Перед ним был цветник; он сиял приветливыми огнями; он открыл гостеприимные двери, и нас встретила семья, которая нас ждала. Дом был большим для двух гостей; и мы наслаждались роскошью просторных комнат, обильным ужином и дружелюбным приемом; и, короче говоря, почувствовали себя как дома. Владелец «Телеграф-Хаус» — суперинтендант наземных линий Кейп-Бретона, шотландец, конечно; но его жена — дама из Ньюфаундленда. Мы не можем нарушить святость того, что казалось частным гостеприимством, свободно говоря об этой даме и прекрасных девушках, ее дочерях, чье образование было так замечательно продвинуто в отличной школе в Баддеке; но мы можем с уверенностью посоветовать любому американцу, который собирается на Ньюфаундленд, завести там жену, если он вообще хочет ее завести. Это единственный новый товар, который он может привезти из Провинций, за который ему не придется платить пошлину. И вот предложение нашим тарифным дельцам для «защиты» женщин Новой Англии.

Читатель, вероятно, не может оценить восхитительное чувство отдыха и достижения, которым мы наслаждались в этой опрятной гостинице, ни разделить предвкушение спокойного, роскошного сна, в которое мы погрузились, сидя на верхнем балконе после ужина и наблюдая, как луна поднимается над сверкающим Бра-д'Ор и заливает светом острова и мысы прекрасного залива. На некотором расстоянии от берега стояло на якоре тонкое каботажное судно. Большая красная луна случайно поднялась как раз позади него, и мачты, реи и канаты судна отчетливо проступили на золотом фоне, создавая такую ночную картину, какую я однажды видел нарисованной — корабль во фьорде Норвегии. Сцена была очаровательной. И мы уважали тогда доселе казавшийся безумным импульс, который гнал нас в Баддек.

IV

«У него не было недоброжелательности к шотландцам; ибо, если бы он осознавал это, он никогда бы не бросился в лоно их страны и не доверился бы защите ее отдаленных жителей с бесстрашной уверенностью». — БОСУЭЛЛ, «ДЖОНСОН».

Хотя это было открытым и вопиющим нарушением дня субботнего, как его соблюдают в шотландском Баддеке, наши добрые хозяева позволили нам поспать подольше в воскресенье утром, не напоминая, что мы не спим сном праведников. Это была очаровательная Мод, порхающий солнечный лучик в образе девушки, которая ждала, чтобы принести нам завтрак, и тем самым упустила возможность пойти в церковь с остальными членами семьи — акт любезного гостеприимства, который уставшие путешественники оценили.

Путешественники были не в состоянии, действительно, пробудиться к какому-либо чувству субботней строгости. Утро было восхитительным — такое утро, которое никогда не посещает ни одно место, кроме острова; яркое, сверкающее утро, с бодростью воздуха, смягченного морем. Что за день это был для праздности, для сладострастного отдыха после бегства днем и ночью из Сент-Джона! Было достаточно, теперь, когда утро полностью открылось и приближалось к великолепию полудня, сидеть на верхнем балконе, глядя на Бра-д'Ор и мирные холмы за ним, спокойные и все же сверкающие воздухом и цветом лета, и вдыхать бальзамический воздух. (Нам очень нужно другое слово, чтобы описать хороший воздух, должным образом нагретый, помимо этого переработанного «бальзамического».) Возможно, в некоторых регионах считалось бы соблюдением субботы просто отдыхать в такой успокаивающей обстановке — отдых, а не непрерывная деятельность, будучи одним из первоначальных замыслов этого дня.

Но наши путешественники были из Новой Англии, и они не желали, чтобы их превзошли в вопросах воскресных обрядов в таком отдаленном и безымянном месте, как Баддек. Они не выставляли себя миссионерами для этих невежественных гэльских людей, чтобы учить их на примере, что представление о воскресенье, которое существовало двести лет назад в Шотландии, было изменено, и что святость его почти исчезла вместе с неприятностью его. Они скорее поддались настроению часа и, вероятно, своим поведением поощряли уважение к этому дню на острове Кейп-Бретон. Ни по рождению, ни по воспитанию путешественники не были рыбаками в воскресенье, и они не были склонны искушать власти запереть их за то, что они закинули здесь удочку, а там удочку в день Господень.

На самом деле, прежде чем я закончил свою вторую чашку кофе, смешанного Мод, мой спутник с некоторым проявлением спешки отправился на поиски кирхи, и я последовал за ним, с большей щепетильностью, как только смог, не нарушая дня отдыха. Хотя было воскресенье, я не мог не заметить, что Баддек — это чисто выглядящая деревня из белых деревянных домов, возможно, семи или восьмисот жителей; что она тянулась вдоль залива на милю или более, разбредаясь в фермерские дома на каждом конце, лежа в основном на пологом изгибе залива. Было несколько деревенского вида магазинов и лавок, а на берегу три или четыре довольно обветшалых и шатких причала уходили в воду, и несколько шхун стояли на якоре рядом с ними; и обычные разрушающиеся склады теснились вокруг доков. Мирное и, возможно, процветающее место, но не шумное место. Когда я шел по дороге, парусная лодка отчалила от берега и медленно исчезла за островом в направлении Гранд-Нарроуз. На борту была небольшая компания отдыхающих. Никто из них не утонул в тот день, и я узнал вечером, что они были римскими католиками из Вайкокома.

Кирха, которая стоит недалеко от воды и на расстоянии показывает красивый деревянный шпиль, выполнена по образцу молитвенного дома Новой Англии. Когда я добрался до него, дом был полон, и служба началась. Было что-то знакомое в наготе и бескомпромиссной простоте и уродстве интерьера. У скамей были высокие спинки с узкими, без подушек сиденьями. Кафедра была высокой — своего рода теологическое укрепление, — к которой вели широкие, изогнутые лестничные марши с обеих сторон. Те, кто занимал ближние места справа и слева от кафедры, имели перед собой глухую дощатую перегородку и никак не могли видеть священника, хотя ломали себе шеи назад поверх своих высоких воротников пальто. Прихожане имели поразительное сходство с сельской конгрегацией Новой Англии, скажем, двадцатилетней давности. Одежда, которую они носили, была воскресной одеждой по крайней мере в течение этого времени.

Такая одежда имеет вид, не знаю чего, благочестивой и болезненной респектабельности, которая соответствует мирскому представлению о строгом шотландском пресвитерианстве. С удовольствием смотрели на свежих и розовощеких детей этого строгого поколения, но женщины в аудитории по внешнему виду не отличались от недавно прибывших и респектабельных ирландских иммигрантов. Они носили белую шапочку с длинными оборками над лбом и черный платок, наброшенный поверх нее и свисающий на шею — причудливое и не лишенное приятности маскировочное одеяние.

Дом, как я сказал, был переполнен. В этом регионе принято ходить в церковь — ходить целыми семьями, даже с самыми маленькими детьми; и они нередко проходят шесть или семь миль, чтобы посетить службу. В этом акте есть своего рода заслуга, которая компенсирует отсутствие некоторых других христианских добродетелей, практикуемых в других местах. Служба стоила того, чтобы прийти семь миль для участия в ней! — она длилась около двух часов, и можно было вполне почувствовать, как будто совершил подвиг долготерпения, чтобы высидеть ее. Пение было строго конгрегационным. Конгрегационное пение хорошо (для тех, кому оно нравится), когда конгрегация умеет петь. Эта конгрегация не умела петь, но могла мощно перемалывать Псалмы Давида. Они не поют ничего, кроме старой шотландской версии Псалмов, в терпеливом и верном долгом метре. И это рассматривается, и с изрядной долей правдоподобия, как акт поклонения. В нем, безусловно, мало элемента удовольствия. Вот строфа из Псалма 45, которую конгрегация, без всякой инструментальной чепухи, пропела в тягучей, растянутой манере и с полной индивидуальной независимостью в отношении времени:

«Твои стрелы остро пронзают сердце врагов царя, И под твое подчинение людей вниз приводишь».

Проповедь была экспромтом, на английском языке с шотландским произношением; и она заполнила целый час времени. Я не хороший судья проповедей, и эта была для меня просто щепками; но мой спутник, который знает проповедь, когда слышит ее, сказал, что это была строго теологическая, причем шотландская теология, и совсем не экзегетическая. Несомненно, это была моя вина, что я не получил от нее никакого представления. Но взрослые прихожане казались вполне довольными ею; по крайней мере, они сидели прямо и постоянно кивали в знак согласия. Дети все заснули под нее, без всякого лицемерного проявления внимания. Конечно, день был теплым, а дом не проветривался. Если бы окна были открыты так, чтобы впустить свежий воздух с Бра-д'Ор, я полагаю, трудолюбивые фермеры и их жены возмутились бы таким вмешательством в их предписанные воскресные сны, и проповедь священника показалась бы более затхлой, чем она казалась в том приятном и сонном воздухе. Учитывая, что только половина конгрегации могла понять проповедника, ее поведение было образцовым.

После проповеди был проведен сбор средств для священника; и я заметил, что в коробки гремели только пенни — меланхоличный звук для пастора. Это могло показаться скупостью со стороны этих шотландских пресвитериан, но это из принципа, что они кладут в коробку только пенни; они говорят, что хотят свободного евангелия, и насколько это касается их, они его имеют. Хотя фермеры вокруг Бра-д'Ор зажиточны, они не дают своему священнику достаточно, чтобы удержать его душу в его гэльском теле, и его скудное содержание пополняется взносами миссионерского общества. Было приятно узнать, что это не от скупости со стороны людей, а из-за их религиозного принципа. Нам казалось, что все должны быть хорошими в стране, где это стоит почти ничего.

Когда служба закончилась, около половины людей ушли; остальные остались на своих местах и приготовились приступить к своим субботним упражнениям. Последние были все гэльскими людьми, которые мало или ничего не поняли из английской службы. Священник сразу же превратился в гэльского проповедника и повторил на этом языке длинные упражнения утра. Проповедь и, возможно, молитвы были столь же приятны на гэльском, как и на английском, а пение было большим улучшением. Это были те же Псалмы, но конгрегация распевала их в диком и странном тоне и манере, столь же заунывных и варварских для современных ушей, как любой горский религиозный порыв двухвековой давности. Эта служба также длилась около двух часов; и как только она закончилась, верный священник, без всякого отдыха или подкрепления, организовал воскресную школу, и должно быть, было половина четвертого, прежде чем она закончилась. И это считается днем отдыха.

Эти гэльские христиане, как нам сообщили, очень старого образца; и некоторые из них больше привязаны к религиозным обрядам, чем к морали. Воскресенье нигде не соблюдается с большей строгостью. Сообщество кажется очень упорядоченным и бережливым, за исключением торжественных и установленных случаев. Одним из таких случаев является празднование Вечери Господней; и в этом сохраняются древние горские традиции. Обряд празднуется не чаще одного раза в год любой церковью. Затем она приглашает соседние церкви принять участие вместе с ней — празднование обычно проходит в летние и ранние осенние месяцы. Оно имеет некоторые характеристики «лагерного собрания». Люди приезжают издалека, и собирается до двух-трех тысяч человек. Они размещаются без особого приглашения у членов приглашающей церкви. Иногда пятьдесят человек набрасываются на одного фермера, переполняя его дом и его сарай и роясь по всей его территории, потребляя все запасы, которые он отложил для своей семьи, и все, на что он может наскрести денег, чтобы купить, и буквально объедая его до нитки. Нередко человек почти разоряется одним из этих религиозных набегов — по крайней мере, он остается с долгом в сотни долларов. Множество собирается в четверг и остается до воскресенья. Проповеди проходят каждый день, но есть что-то еще. Какова бы ни была преданность части собрания, эти четыре дня, в общем, являются днями распущенности, кутежей, пьянства и других излишеств, которые, как сказал наш информатор, он не стал бы детализировать; мы могли понять, что они собой представляют, прочитав упрек святого Павла коринфянам за подобные правонарушения. Зло стало настолько великим и обременительным, что празднование этого священного обряда придется реформировать полностью.

Такая субботняя тишина царила на улице Баддека, что быстрая езда гэлов в их грохочущих одноконных повозках, переполненных мужчинами, женщинами и детьми — освобожденными от их долгих привилегий святилища и возвращающимися домой — была своего рода осквернением дня; и мы с радостью свернули в сторону, чтобы посетить сельскую тюрьму города.

На главной улице или дороге Баддека стоит ужасный тюремный дом. Это здание в полтора этажа, построенное из камня и основательно побеленное; немного отступив от дороги, с квадратом зеленой травы перед ним, я принял бы его за резиденцию Дочери Молочника, если бы не железные решетки на нижних окнах. Более привлекательного места, чтобы провести лето, порочный человек не мог бы найти. Шотландский тюремщик — старый, болтливый, услужливый человек, и у него есть снасти для ловли трески напрокат. Я думаю, что если бы у него был заключенный, который любил рыбалку, он взял бы его с собой в залив в погоне за скумбрией и треской. Если бы заключенный воспользовался своей свободой и попытался сбежать, чувства тюремщика были бы задеты, и общественное мнение вряд ли одобрило бы поведение заключенного.

Дверь тюрьмы была гостеприимно открыта, и смотритель пригласил нас войти. Видев внутренности многих тюрем в нашей собственной стране (официально), мы были заинтересованы в осмотре этой. Это было благоприятное время для этого, так как там оказался заключенный человек, обстоятельство, которое, казалось, усиливало чувство ответственности смотрителя за свою должность. Здание имело четыре комнаты на первом этаже и чердачную спальню наверху. Три из этих комнат, которые были, возможно, двенадцать на пятнадцать футов, были камерами; третья была занята семьей тюремщика. Семья теперь также занимала переднюю камеру — веселую комнату, из которой открывался вид на деревенскую улицу и залив. Заключенный философского склада ума, совершивший какое-то преступление достаточной величины, чтобы заставить его пожелать удалиться от мира на сезон и отдохнуть, мог бы здесь очень хорошо наслаждаться собой.

Тюремщик демонстрировал свои владения с оттенком скромности. В задней части был небольшой двор, окруженный дощатым забором, в котором заключенный совершал прогулки. Активный мальчик мог перелезть через него, а предприимчивая свинья могла пролезть через него почти везде. Смотритель сказал, что он намерен на следующем суде просить комиссаров построить забор повыше и заделать дыры. В остальном тюрьма была в хорошем состоянии. Ее обитателей было мало; на самом деле, она скорее была склонна быть пустой: ее обитателями обычно были должники или нарушители спокойствия, совершившие это под влиянием ликера, который делает человека «необычайно счастливым». Независимо от того, имеет ли народ региона высокие моральные стандарты, преступность почти неизвестна; сама тюрьма является свидетельством первобытной простоты. Великим событием в жизни старого тюремщика было спасение известного гражданина, который был заключен по обвинению в нецелевом использовании государственных денег. Смотритель показал мне место во внешней стене передней камеры, где была предпринята попытка пробить дыру. Горский клан и родственники предполагаемого неплательщика пришли однажды ночью и пригрозили разнести тюрьму в щепки, если его не отдадут. Они повредили стену, разбили окна и, наконец, выломали дверь и забрали своего человека. Тюремщик был очень взволнован этой грубостью и почти сразу же пошел и купил пистолет. Он сказал, что некоторое время не чувствовал себя в безопасности в тюрьме без него. Толпа бросала камни в верхние окна, чтобы разбудить его, и оскорбляла его проклятиями и оскорбительными выражениями.

Закончив осмотр здания, я был, к сожалению, движим не знаю каким национальным чувством гордости и знанием институтов, превосходящих этот на родине, чтобы сказать:

— Это приятная тюрьма, но она не очень похожа на наши великие тюрьмы; у нас в некоторых наших учреждениях бывает от тысячи до двенадцати сотен человек.

— Ай, ай, я слышал, — сказал тюремщик, качая головой с жалостью, — это ужасное место, ужасное место — Соединенные Штаты. Я полагаю, это самая порочная страна, которая когда-либо была в мире. Я не знаю — я не знаю, что с ней будет. Это хуже, чем Содом. Была та ужасная война на Юге; и я слышу теперь, что там очень небезопасно, полно убийств, грабежей и коррупции.

Я не пытался исправить это впечатление относительно моей родной страны, ибо видел, что это утешение для простого тюремщика, но я попытался вонзить в него шип, сказав:

— Да, у нас много преступников, но большинство из них, большинство тех, кто в тюрьмах, — иностранцы; они приезжают из Ирландии, Англии и Провинций.

Но старик только еще более торжественно покачал головой и настаивал: «Это ужасно порочная страна».

Перед тем как уйти, мне было позволено провести интервью с единственным заключенным, очень приятным и разговорчивым человеком, который был рад видеть компанию, особенно интеллигентную компанию, которая понимала вещи, как он был рад сказать. Я редко встречал более приятного мошенника или столь философского, человека путешествий и разнообразного опыта. Он был живым, крепким провинциалом средних лет, с пулеобразной головой, массой кудрявых черных волос и маленькими круглыми черными глазами, которые танцевали и сверкали от хорошего настроения. По профессии он был плотником и имел верстак в своей камере, за которым работал по будням. Его посадили в тюрьму по подозрению в краже накидки из буйволовой кожи, и он пролежал в тюрьме восемь месяцев, ожидая, когда судья приедет в Баддек в своем ежегодном объезде. Он не крал накидку, как он заверил меня, но она была найдена в его доме, и судья дал ему четыре месяца тюрьмы, всего год — месяц из которого еще оставалось отбыть. Но он совсем не беспокоился о конце своего срока; ибо его жена была снаружи.

Джок, ибо его фамильярно так называли, спросил меня, откуда я. Поскольку я не нашел очень выгодным быть родом из Соединенных Штатов и обнаружил, на самом деле, что название «Соединенные Штаты» не передает никакого определенного впечатления среднему уму Кейп-Бретона, я решился на смелое утверждение, за которое, надеюсь, бостонцы простят меня, что я из Бостона. Ибо Бостон известен в восточных Провинциях.

— Правда? — воскликнул человек, обрадованный. — Я сам жил в Бостоне. Там только что был ужасный пожар неподалеку.

— В самом деле! — сказал я. — Я ничего об этом не слышал. И я был поражен возможностью того, что Бостон снова сгорел, пока мы ползли через Новую Шотландию.

— Да, вот он, в последней газете. Человек засуетился и нашел свою недавнюю газету, и просунул ее через решетку с вопросом: «Вы умеете читать?»

Хотя вопрос был неожиданным, и я никогда раньше не задумывался, умею ли я читать или нет, я признался, что, вероятно, смогу разобрать смысл, и взял газету. Сообщение о пожаре «недалеко от Бостона» оказалось старой новостью о пожаре в Портленде, штат Орегон!

Склонный посвятить часть этого воскресенья исправлению этого живого преступника, я продолжил разговор с ним. Оказалось, что он уже был в тюрьме раньше и не был не знаком с этой жизнью. Ему не часто было одиноко; у него был верстак и газеты, и это было тихое место; в целом, он наслаждался этим и скорее пожалеет, когда его срок истечет, через месяц после этого.

Была ли у него семья?

— О да. Когда проводилась перепись, я внес в нее больший вклад, чем кто-либо в городе. Есть жена и одиннадцать детей.

— Ну, не думаете ли вы, что выгоднее быть честным и жить со своей семьей, вне тюрьмы? Вы ведь наверняка никогда не имели ничего, кроме неприятностей от нечестности.

— Это примерно так, босс. Я намерен жить честно после этого. Но, видите ли, — и здесь он начал говорить конфиденциально, — вещи устроены примерно так в этом мире, и человек должен прожить свою жизнь. Я расскажу вам, как это было. Все это произошло из-за женщины. Я был плотником, имел хорошую профессию и поехал в Сент-Питерс работать. Там я познакомился с француженкой — вы знаете, какие француженки, — и мне пришлось жениться на ней. Дело в том, что она была из довольно низкого семейства; не то чтобы очень низкого, знаете, но не такого хорошего, как мое. Ну, я хотел поехать в Бостон работать по своей профессии, но она не хотела ехать; и я поехал, но она не хотела ехать ко мне, так что через два или три года я вернулся. Человек не может помочь себе, знаете, когда он связывается с женщиной, особенно с француженкой. Дела шли не очень хорошо, и никогда не шли. Я не могу многого из этого извлечь, но я полагаю, человек должен прожить свою жизнь. Разве это не так?

— Возможно. Но вам лучше попытаться исправить положение, когда выйдете. Разве не будет приятно выйти на свободу и снова увидеть жену и детей?

— Не знаю. Здесь я обрел покой.

Вопрос о свободе, по-видимому, лишь расстроил этого жизнерадостного и оживленного философа, и я задался вопросом, что же это за женщина, от общества которой человек предпочел защититься тюремными засовами. Я спросил о ней хозяина, и его ответ был исчерпывающим и выразительным. Он лишь сказал:

— Она — крикунья.

Помимо церкви и тюрьмы, в Баддеке нет никаких общественных учреждений, которые можно было бы посетить в воскресенье или в любой другой день; зато здесь очень хорошие школы, и экзаменационные работы Мод и ее старшей сестры сделали бы честь даже бостонским ученикам. Нельзя сказать, что город переполнен книгами или наводнен лекторами, но это благоустроенный, соблюдающий субботу и довольно просвещенный городок. Книгоноши заглядывают сюда вместе с другими коммивояжерами, но поток знаний, который, как говорят, является началом скорби, сюда еще почти не докатился. Я слышал о слабом лекционном курсе в Галифаксе, который вели местные знаменитости, некоторые из них — из Сент-Джона; но, насколько я могу судить, это непаханое поле для эстрадных философов, под чьим руководством мы стали такими осведомленными людьми, какими являемся.

Мирная тюрьма и несколько утомительная церковь исчерпывают все возможности для совершения добрых дел в Баддеке в воскресенье. Здесь, казалось, не было бездельников, которых можно было бы усовестить; редкий праздношатающийся на скелетах причалов был в воскресном костюме, а значит, не нарушал закон. Вероятно, никому бы и в голову не пришло выезжать за пределы острова, чтобы ловить треску, — хотя, поскольку эта рыба охотно клюет, а ее ассоциации более или менее священны, могли бы найтись оправдания для ужения в воскресенье, когда грешно забрасывать удочку ради другого вида рыбы. Мои самые ранние воспоминания связаны с треской на шпилях молитвенных домов в Новой Англии — ее священный хвост указывал направление ветра. Я тогда не знал, почему эта эмблема должна быть помещена на храме, так же как не знал, почему тресковые тефтели всегда появлялись на воскресном завтраке. Но эти ассоциации наделили эту плебейскую рыбу неким религиозным характером, который она в моем сознании так и не утратила.

Приписав воскресное спокойствие Баддека религии, мы не знали, чем объяснить тишину в понедельник. Но мирная обстановка сохранялась. Я не сомневаюсь, что фермеры начали заниматься фермерством, торговцы — торговлей, а моряки — мореплаванием, но турист чувствовал, что попал в место отдыха. Обещание красного неба накануне вечером исполнилось еще одним великолепным днем. В воздухе было вдохновение, которое скорее ожидаешь встретить в горах, чем на морском побережье; это казалось каким-то новым и мягким соединением морского и горного воздуха, что было совершенством для дыхания. В этой атмосфере, которая, казалось, в это время года окутывала все атлантические острова, переносишь немалые нагрузки без особой усталости; или же довольствуешься тем, что сидишь неподвижно, не чувствуя никакой вялости. Само существование — это своего рода счастье, и неторопливый путешественник довольствуется малым: дел немного, а увидеть можно еще меньше. Пусть читатель не поймет это так, будто мы рекомендуем ему ехать в Баддек. Отнюдь. Читателю еще ни разу не советовали ехать в какое-либо место, о котором он не ворчал бы, если бы последовал совету и отправился туда. Если же он откроет его сам — дело другое. Мы слишком хорошо знаем, что произойдет. Толпа путешественников хлынула бы на Кейп-Бретон, прихватив с собой свою диспепсию, болезни печени, расстройства «легких», недовольство, ружья и рыболовные снасти, огромные сундуки, жажду быстрой езды, энтузиазм по поводу гэльского языка, любовь к природе; и они, скорее всего, заявили бы, что там ничего нет. И путешественник, вероятно, был бы прав, по крайней мере, в том, что касается его самого. Немногие сочтут, что стоит проехать тысячу миль ради того, чтобы посидеть на пристани в Баддеке на закате, наблюдая за пурпурными отблесками на островах и далеких холмах, красным заревом на горизонте и озере, и за тем, как подкрадываются серые сумерки. Вы можете увидеть все это и в другом месте? Я не уверен. В Бра-д'Ор у Баддека есть гармония красоты, которой не хватает многим более претенциозным местам. Нет. Мы никому не советуем ехать на Кейп-Бретон. Но если кто-то все же поедет, ему не придется скучать. Если он окажется там поздней осенью или ранней зимой, то при удаче, если он способен хоть во что-то попасть из винтовки, может поохотиться на лося или карибу на том длинном диком полуострове между Баддеком и заливом Аспи, где когда-то был проложен старый кабель. Он также может вдоволь насладиться ловлей лосося в июне и июле, особенно на реке Марджори. Даже в августе, во время нашего визита, сотни людей жили в палатках на Марджори, соблазняя лосося обманчивой мушкой и ведя его к смерти с крючком в носу. Пятнистая форель водится во всех ручьях, и ее можно поймать, когда она захочет клевать. День, когда мы отправились за ней, оказался неудачным, своего рода выходным для нее.

Есть, однако, одно место, которое путешественник не должен пропустить. Это залив Сент-Энн. Он поедет налегке, ибо должен нанять фермера, чтобы тот перевез его от Бра-д'Ор до рукава гавани Сент-Энн, и часть пути пройдет на гребной лодке. На континенте нет другой такой поездки, полной живописной красоты и постоянных сюрпризов, как эта, вокруг изгибов гавани Сент-Энн. С высокого мыса, где расположилась рыбацкая деревня Сент-Энн, путешественник переправится в Инглиш-Таун. Высокие утесы, смелые берега, изысканные морские виды, горные хребты, восхитительный воздух, общество члена парламента Доминиона — вот лишь некоторые из вещей, которыми можно насладиться в этом месте. По величию и красоте оно превосходит Маунт-Дезерт и является, пожалуй, самым привлекательным местом на всей линии Атлантического кабеля. Если в путешественнике есть хоть капля сентиментальности, он посетит здесь, не без волнения, могилу «Гиганта из Новой Шотландии», который недавно упокоил свое огромное тело на этом, своем родном берегу. Человек гигантского роста и пугающей ширины плеч, с рукой размером с лопату, он не имел в душе ничего низкого или мелкого. Пока посетитель будет разглядывать его огромные ботинки, которые теперь можно использовать только как сани, ему расскажут, что Гиганта очень уважали соседи как человека способного и простой честности. Его не испортили столичные успехи; он привез домой из своих заграничных триумфов то же спокойное и дружелюбное поведение, с которым уезжал; он едва ли не единственный пример успешного общественного деятеля, который не чувствовал себя важнее, чем был на самом деле. Он исполнял свой долг в жизни без хвастовства и вернулся в дом, который любил, не испорченный лестью постоянного общественного любопытства. Он знал, попробовав и то, и другое, насколько лучше быть хорошим, чем великим. Мне хотелось бы знать его. Мне хотелось бы знать, как выглядел мир для него с его высоты. Мне хотелось бы знать, сколько пищи требовалось ему за один раз, чтобы произвести на него впечатление; мне хотелось бы знать, какой эффект производила идея обычного размера в его вместительной голове. Мне хотелось бы ощутить тот трепет физического восторга, который он, должно быть, испытывал, просто сжимая руку. Жаль, что он не мог получить полное образование, начав со средней школы и закончив университетом. Вот где было поле для многообразного нового образования! Если бы мы могли аннексировать его вместе с его островом, я хотел бы видеть его в Сенате Соединенных Штатов. Он заставил бы иностранные государства уважать этот орган и бояться его малейшего замечания, как объявления войны. И он чувствовал бы себя как дома в этом собрании великих людей. Увы! Он ушел, не оставив после себя почти никакого влияния, кроме доброго примера роста и могилы, которая стала новым мысом на том изрезанном побережье, омываемом ветрами необузданной Атлантики.

Я мог бы описать залив Сент-Энн более подробно и графично, если бы это было желательно; но я надеюсь, что сказанного достаточно, чтобы у путешественника возникло желание туда поехать. Я более решительно призываю его поехать туда, потому что мы сами не поехали, и мы не должны чувствовать никакой ответственности за то, понравится ему это или нет. Он отправится туда по рекомендации двух джентльменов со вкусом и опытом путешествий, которых мы встретили в Баддеке, жителей штата Мэн, знакомых с большинством необычных и поразительных сочетаний суши и воды в прибрежных пейзажах. Когда человек из Мэна признает, что есть место лучше, чем Маунт-Дезерт, это стоит взять на заметку.

В понедельник мы отправились на рыбалку. Дэйви припряг к гремящей повозке нечто, что он называл лошадью — маленькое, косматое животное с большим запасом «прыти», если его удавалось уговорить ее проявить. Первые полчаса он двигался в основном кругами перед гостиницей, безразлично перемещаясь то назад, то вперед, вполне готовый ехать по дороге, но отказываясь трогаться вдоль залива в сторону Мидл-Ривер. Конечно, собралась толпа, чтобы давать советы и отпускать замечания, а в дверях и окнах соседних домов появились женщины. Дэйви сказал, что ему нет дела до поведения лошади — он сможет заставить ее тронуться через некоторое время, — но ему не нравится, что весь город смотрит на него, особенно девушки; к тому же такое зрелище влияет на рыночную стоимость лошади. Мы сидели в повозке, кружась на месте, то попадая в канаву, то выбираясь из нее, а Дэйви «хлестал» лошадь кнутом и ругал ее на чем свет стоит. День был приятный, и число зрителей росло.

Есть два способа справиться с упрямой лошадью. Мой спутник знал один из них, а я — другой. Его метод заключается в том, чтобы спокойно сидеть в повозке и через короткие промежутки времени бросать в лошадь маленький камешек. Теория состоит в том, что эти повторяющиеся внезапные раздражители подействуют на ум лошади, и она попытается избежать их, двинувшись вперед. Зрители снабжали моего друга камнями, и он забрасывал лошадь с размеренной мягкостью. Вероятно, лошадь понимала этот метод, ибо вообще не обращала внимания на атаку. Мой план состоял в том, чтобы ласково поговорить с лошадью, прося ее пойти, а затем последовать за отказом одним внезапным, резким ударом кнута; подождать мгновение, а затем повторить операцию. Страх перед грядущим ударом после ласкового слова заставит любую лошадь тронуться. Я попробовал это, и с определенным успехом. Лошадь попятила нас в канаву и, вероятно, втиснула бы себя в повозку, если бы я продолжал. Когда животное наконец было готово идти, Дэйви взял его под уздцы, побежал рядом, уговорил перейти на галоп, а затем, запрыгнув сзади, хлестнул его, заставив бежать, почти без передышки на протяжении десяти миль, в гору или под гору. Увещевания в пользу лошади были напрасны, и только по возвращении домой этот типичный возница с Кейп-Бретона начал размышлять, как бы стереть рубцы со спины лошади, прежде чем их увидит отец.

Наш путь лежал вдоль очаровательного залива Бра-д'Ор, через раскидистый мост Биг-Баддек, черную, заросшую осокой, уединенную речку, к Мидл-Ривер, которая вытекает из суровой местности в залив с изрезанными берегами, где у индейцев есть стоянки и где стоят скелеты кольев для рыбных запруд. В субботу вечером мы видели, как форель прыгала в стоячей воде над мостом. Мы проследовали вверх по течению на две-три мили к гэльскому поселению фермеров. Река здесь течет через прекрасные луга, песчаные, плодородные и укрытые холмами — зеленый Эдем, одно из немногих мирных обитаемых мест в мире. Я не мог представить, чтобы до этих горцев доходили какие-либо новости позже поражения Претендента. Свернув с дороги, через переулок и перейдя мелкий ручей, мы достигли жилища одного из потомков Макгрегоров, или, по крайней мере, кого-то столь же достойного. Мистер Макгрегор — рыжеволосый шотландец, сердечный и гостеприимный, который приютил нашу своенравную лошадь и охотно посоветовал нам, где в это время года скорее всего можно найти форель на его ферме.

Было бы большим удовольствием отозваться хорошо о жилище мистера Макгрегора, но истина старше шотландцев, а читатель ждет от нас правды, а не лести. Хотя у Макгрегора, кажется, неплохая ферма, его дом немногим лучше лачуги — довольно безрадостное место для «женщины», чтобы влачить в нем свою однообразную жизнь и растить ораву скудно одетых и полудиких детей. И все же я полагаю, что в этом должно быть счастье — оно всегда есть там, где много детей и достаточно молока для них. Белоголового мальчика, которому не хватало приличных штанов, хотя он был совсем мал, мать вывела вперед, чтобы он описал форель, которую недавно поймал — она была почти такой же длины, как сам мальчик. Изобретательность юного гэла была вознаграждена подарком в виде настоящих рыболовных крючков. Мы нашли здесь, в этой грубой хижине, гостеприимство, которое существует во всех отдаленных регионах, где путешественники — редкость. У миссис Макгрегор не было той неохоты, которую испытывают женщины во всех более цивилизованных сельскохозяйственных регионах, «открыть крынку молока», а мистер Макгрегор даже настаивал, чтобы мы свободно угощались этим простым напитком. И он отказался брать за это деньги, с неким удивлением, что такой простой акт гостеприимства может иметь какую-то коммерческую ценность. Но сами путешественники разрушают одно из своих главных удовольствий. Без сомнения, мы посеяли в сознании Макгрегора мысль, что маленькие жизненные любезности могут быть прибыльными, предложив заплатить за молоко; и, вероятно, следующие путешественники в этом Эдеме преуспеют в том, чтобы оставить там немного мелочи, если проявят хоть немного такта.

Для форели сезон был уже поздний. Возможно, Макгрегор знал об этом, когда свободно предоставил нам право ловить рыбу в ручье на своих лугах и указал на омуты, где мы наверняка будем удачливы. Это был очаровательный августовский день, как раз такой, в который форель любит лежать в прохладных, глубоких местах, шевеля плавниками в тихом довольстве, безразличная к скользящей мушке или предложенному спорту с удилищем и катушкой. Мидл-Ривер грациозно извивается через эту Темпейскую долину по песчаному дну, местами сверкая на мелководье, а затем мягко покоясь в широких изгибах травянистых берегов. Именно в одном из таких изгибов, где поток закручивался в соблазнительные водовороты, мы испытали свое мастерство. Мы героически перешли реку вброд и забросили мушек с самого высокого берега; но ни в черной воде, ни на песчаном мелководье ни одну форель нельзя было уговорить броситься на обманчивые поводки. Мы удостоились чести быть единственными людьми, которым когда-либо не удавалось поймать форель в этом омуте, и это было кое-что. Луга благоухали свежескошенной травой, ветер мягко дул вниз по реке, большие белые облака высоко плыли над головой и отбрасывали тени на меняющуюся воду; но ко всем этим мягким влияниям рыба была нечувствительна и дулась в своих прохладных убежищах. Наконец, в небольшом ручье, впадающем в Мидл-Ривер, мы нашли форель более общительной; и хорошо, что мы это сделали, ибо я с неохотой запятнал бы эти страницы вымыслом; а ведь публика имела бы полное право возмутиться рыбной историей без рыбы. Под берегом, в омуте, пересеченном бревном и затененном деревом, мы нашли стайку пятнистых красавиц дома, десятки из них длиной в фут, каждая лениво шевелилась, их черные спины оттенялись цветными плавниками. Они, должно быть, видели нас, но поначалу не выказывали желания познакомиться поближе. К красной ибисовой, белой миллеровской, коричневой хакловской и серой мушке они были одинаково безразличны. Возможно, любовь к искусственным мушкам — это искусственный вкус, который нужно развивать. Эти, во всяком случае, были нецивилизованными форелями, и только когда мы последовали совету юного Макгрегора и наживили крючки дождевым червем, рыба присоединилась к нашему дневному спорту. Они не смогли устоять перед живым извиванием червя прямо у них под носом, и мы вытаскивали их одну за другой, осторожно, как будто выуживали из бочки, пока у нас не набралась внушительная связка. Возможно, для них это было весело, но для нас — не особо спортивно. Всех мелких юный Макгрегор с презрением бросал обратно в воду. Спортсмен, возможно, извлечет из этого случая урок, что в августе на Кейп-Бретоне полно форели, но рыбалка не вызывает восторга.