«Многообразие религиозного опыта: исследование человеческой природы»

Бенджамин Пол Блад: «Анестетическое откровение и суть философии», Амстердам, штат Нью-Йорк, 1874, стр. 35, 36. Г-н Блад предпринял несколько попыток объяснить анестетическое откровение в брошюрах редкого литературного достоинства, напечатанных частным образом и распространенных им самим в Амстердаме. Ксенос Кларк, философ, умерший молодым в Амхерсте в 80-х годах, очень оплакиваемый теми, кто его знал, также был впечатлен откровением. «Во-первых, — однажды написал он мне, — г-н Блад и я согласны, что откровение, если оно вообще есть, неэмоционально. Оно совершенно плоское. Это, как говорит г-н Блад, “единственное и достаточное понимание того, почему, или не почему, а как, настоящее подталкивается прошлым и всасывается вперед пустотой будущего. Его неизбежность побеждает все попытки остановить или объяснить его. Это все предшествование и предпосылка, и задавать вопросы по поводу него навсегда слишком поздно. Это инициация прошлого”. Настоящим секретом была бы формула, по которой “сейчас” продолжает отслаиваться из самого себя, но никогда не убегает. Что же это, в самом деле, что заставляет существование отслаиваться? Формальное бытие чего-либо, логическое определение его, статично. Для простой логики каждый вопрос содержит свой собственный ответ — мы просто заполняем дыру грязью, которую выкопали. Почему дважды два четыре? Потому что, на самом деле, четыре — это дважды два. Таким образом, логика не находит в жизни никакого движения, только импульс. Оно идет, потому что оно идет. Но откровение добавляет: оно идет, потому что оно есть и было идущим. Вы ходите, так сказать, вокруг себя в откровении. Обычная философия подобна гончей, охотящейся за своим собственным следом. Чем больше он охотится, тем дальше ему приходится идти, и его нос никогда не догоняет его пятки, потому что он навсегда впереди них. Так что настоящее — это уже предрешенный вывод, и я всегда слишком поздно, чтобы понять его. Но в момент восстановления после анестезии, как раз тогда, перед началом жизни, я ловлю, так сказать, проблеск своих пяток, проблеск вечного процесса как раз в акте начала. Истина в том, что мы путешествуем в путешествии, которое было совершено до того, как мы отправились в путь; и реальная цель философии достигается не тогда, когда мы прибываем в, а когда мы остаемся в, нашем пункте назначения (уже будучи там), — что может произойти косвенно в этой жизни, когда мы прекращаем наши интеллектуальные вопросы. Вот почему на лице откровения есть улыбка, когда мы смотрим на него. Оно говорит нам, что мы навсегда на полсекунды опаздываем — вот и все. “Ты мог бы поцеловать свои собственные губы и получить все удовольствие для себя”, — говорит оно, если бы ты только знал трюк. Это было бы совершенно легко, если бы они просто оставались там, пока ты не доберешься до них. Почему ты не устроишь это как-нибудь?»

Диалектически мыслящие читатели этой мешанины по крайней мере узнают область мысли, о которой пишет г-н Кларк, как знакомую. В своей последней брошюре «Трансы Теннисона и анестетическое откровение» г-н Блад описывает его ценность для жизни следующим образом:—

«Анестетическое откровение — это посвящение человека в незапамятную тайну Открытого секрета Бытия, явленного как Неизбежный Вихрь Непрерывности. Неизбежный — вот это слово. Его мотив присущ ему — это то, что должно быть. Это не для какой-либо любви или ненависти, ни для радости или печали, ни для добра или зла. Конца, начала или цели оно не знает».

«Оно не дает никаких подробностей о множественности и разнообразии вещей; но оно наполняет понимание исторического и священного светским и глубоко личным озарением природы и мотива существования, которое затем кажется напоминающим — как если бы оно должно было появиться, или еще появится, каждому участнику этого».

«Хотя поначалу оно поражает своей торжественностью, оно непосредственно становится таким обычным делом — таким старомодным и таким сродни пословицам, что оно внушает ликование, а не страх, и чувство безопасности, как отождествленное с первобытным и универсальным. Но никакие слова не могут выразить внушительную уверенность пациента в том, что он осознает первобытное, Адамово удивление Жизнью».

«Повторение опыта находит его всегда тем же самым, и как будто оно не могло быть иначе. Субъект возвращается к своему нормальному сознанию только для того, чтобы частично и отрывочно вспомнить его возникновение, и попытаться сформулировать его сбивающий с толку смысл — только с этой утешительной мыслью: что он познал старейшую истину и что он покончил с человеческими теориями о происхождении, смысле или судьбе расы. Он выше наставлений в “духовных вещах”».

«Урок заключается в центральной безопасности: Царство внутри. Все дни — дни суда: но не может быть никакой кульминационной цели вечности, ни какой-либо схемы целого. Астроном сокращает ряд ошеломляющих цифр, увеличивая свою единицу измерения: так и мы можем свести отвлекающую множественность вещей к единству, за которое каждый из нас стоит».

«Это было моей моральной поддержкой с тех пор, как я узнал об этом. В своем первом печатном упоминании об этом я заявил: “Мир больше не является тем чуждым ужасом, которому меня учили. Отвергая покрытые облаками и все еще душные валы, откуда так недавно гремели Иеговы громы, моя серая чайка поднимает крыло против наступления ночи и берет тусклые лиги бесстрашным взглядом”. И теперь, после двадцати семи лет этого опыта, крыло стало серее, но взгляд все еще бесстрашен, в то время как я обновляю и дважды подчеркиваю это заявление. Я знаю — как познавший — смысл Существования: здравый центр вселенной — одновременно чудо и уверенность души — для которого речь разума пока не имеет другого названия, кроме Анестетического Откровения». — Я значительно сократил цитату.

233.

Там же, стр. 78–80, в сокращении. Я прилагаю, также сокращая его, другое интересное анестетическое откровение, переданное мне в рукописи другом в Англии. Субъект, одаренная женщина, принимала эфир для хирургической операции.

«Я задавалась вопросом, нахожусь ли я в тюрьме, где меня пытают, и почему я помню, как слышала, что люди “учатся через страдание”, и в свете того, что я видела, неадекватность этого высказывания поразила меня настолько, что я сказала вслух: “страдать — значит учиться”».

«С этим я снова потеряла сознание, и мой последний сон непосредственно предшествовал моему реальному приходу в себя. Он длился всего несколько секунд и был для меня очень ярким и реальным, хотя, возможно, его нелегко выразить словами».

«Великое Существо или Сила путешествовало по небу, его нога была на своего рода молнии, как колесо на рельсе, это был его путь. Молния была сделана целиком из духов бесчисленных людей, близких друг к другу, и я была одним из них. Он двигался по прямой линии, и каждая часть полосы или вспышки приходила в свое короткое сознательное существование только для того, чтобы он мог путешествовать. Я, казалось, была прямо под ногой Бога, и я думала, что он перемалывает свою собственную жизнь из моей боли. Затем я увидела, что то, что он изо всех сил пытался сделать, — это изменить свой курс, согнуть линию молнии, к которой он был привязан, в том направлении, в котором он хотел идти. Я чувствовала свою гибкость и беспомощность и знала, что он преуспеет. Он согнул меня, поворачивая свой угол с помощью моей боли, причиняя мне больше боли, чем я когда-либо испытывала в своей жизни, и в самый острый момент этого, когда он проходил, я увидела. Я поняла на мгновение вещи, которые теперь забыла, вещи, которые никто не мог бы помнить, сохраняя рассудок. Угол был тупым углом, и я помню, как думала, когда проснулась, что если бы он сделал его прямым или острым углом, я бы страдала и “видела” еще больше, и, вероятно, умерла бы».

«Он пошел дальше, и я пришла в себя. В тот момент вся моя жизнь прошла передо мной, включая каждый маленький бессмысленный кусочек страдания, и я поняла их. Это было то, что все это означало, это был тот кусок работы, которому все это способствовало. Я не видела Божьей цели, я видела только его целеустремленность и его полную безжалостность по отношению к своим средствам. Он думал обо мне не больше, чем человек думает о том, чтобы повредить пробку, когда открывает вино, или повредить патрон, когда стреляет. И все же, при пробуждении, моим первым чувством было, и оно пришло со слезами: “Domine non sum digna”, ибо я была поднята в положение, для которого я была слишком мала. Я осознала, что за те полчаса под эфиром я служила Богу более отчетливо и чисто, чем когда-либо в своей жизни до этого, или чем я способна желать делать. Я была средством его достижения и раскрытия чего-то, я не знаю чего или кому, и это — в точном соответствии с моей способностью к страданию».

«Приходя в сознание, я задавалась вопросом, почему, раз я зашла так глубоко, я не видела ничего из того, что святые называют любовью Божьей, ничего, кроме его безжалостности. И тогда я услышала ответ, который едва могла уловить, говорящий: “Знание и Любовь — Одно, и мера — страдание” — я привожу слова так, как они пришли ко мне. С этим я окончательно пришла в себя (в то, что казалось миром снов по сравнению с реальностью того, что я покидала), и я увидела, что то, что можно было бы назвать “причиной” моего опыта, была небольшая операция под недостаточным эфиром, в кровати, придвинутой к окну, обычному городскому окну на обычной городской улице. Если бы мне пришлось сформулировать несколько вещей, проблеск которых я тогда поймала, они выглядели бы примерно так:—

«Вечная необходимость страдания и его вечная заместительность. Скрытая и непередаваемая природа худших страданий; — пассивность гения, как он по существу инструментален и беззащитен, движим, а не движет, он должен делать то, что делает; — невозможность открытия без его цены; — наконец, избыток того, что страждущий “провидец” или гений платит по сравнению с тем, что получает его поколение. (Он кажется тем, кто выпотевает свою жизнь, чтобы заработать достаточно, чтобы спасти район от голода, и как раз когда он шатается назад, умирая и удовлетворенный, принося лак рупий, чтобы купить зерно, Бог забирает лак, роняя одну рупию, и говорит: “Это ты можешь дать им. Это ты заработал для них. Остальное для МЕНЯ”.) Я также восприняла способом, который никогда не будет забыт, избыток того, что мы видим, над тем, что мы можем продемонстрировать».

«И так далее! — эти вещи могут показаться вам заблуждениями или трюизмами; но для меня это темные истины, и сила облечь их даже в такие слова, как эти, была дана мне эфирным сном».

234. In Tune with the Infinite, p. 137. 235.

Больший Бог может тогда поглотить меньшего. Я беру это из рукописной коллекции Старбека:—

«Я никогда не терял сознания присутствия Бога, пока не встал у подножия водопада Подкова, Ниагара. Тогда я потерял Его в необъятности того, что видел. Я также потерял себя, чувствуя, что я атом, слишком малый для внимания Всемогущего Бога».

Я прилагаю еще один подобный случай из коллекции Старбека:—

«В то время сознание близости Бога приходило ко мне иногда. Я говорю Бог, чтобы описать то, что неописуемо. Присутствие, я мог бы сказать, хотя это слишком наводит на мысли о личности, и моменты, о которых я говорю, не содержали сознания личности, но что-то во мне заставляло меня чувствовать себя частью чего-то большего, чем я, что контролировало. Я чувствовал себя единым с травой, деревьями, птицами, насекомыми, всем в Природе. Я ликовал от самого факта существования, от того, что я часть всего этого — моросящего дождя, теней облаков, стволов деревьев и так далее. В последующие годы такие моменты продолжали приходить, но я хотел их постоянно. Я так хорошо знал удовлетворение от потери себя в восприятии высшей силы и любви, что был несчастен, потому что это восприятие не было постоянным». Случаи, процитированные в моей третьей лекции, стр. 66, 67, 70, еще лучшие примеры этого типа. В своем эссе «Потеря личности» в The Atlantic Monthly (том lxxxv, стр. 195) мисс Этель Д. Пуффер объясняет, что исчезновение чувства “я” и чувство непосредственного единства с объектом обусловлены исчезновением в этих восторженных переживаниях моторных приспособлений, которые обычно выступают посредниками между постоянным фоном сознания (который есть “Я”) и объектом на переднем плане, чем бы он ни был. Я должен отослать читателя к весьма поучительной статье, которая, как мне кажется, проливает свет на психологические условия, хотя она не объясняет восторг или ценность откровения этого опыта в глазах Субъекта.

236. Op. cit., i. 43-44. 237. Memoiren einer Idealistin, 5te Auflage, 1900, iii. 166. For years she had been unable to pray, owing to materialistic belief. 238. Whitman in another place expresses in a quieter way what was probably with him a chronic mystical perception: “There is,” he writes, “apart from mere intellect, in the make-up of every superior human identity, a wondrous something that realizes without argument, frequently without what is called education (though I think it the goal and apex of all education deserving the name), an intuition of the absolute balance, in time and space, of the whole of this multifariousness, this revel of fools, and incredible make-believe and general unsettledness, we call the world; a soul-sight of that divine clue and unseen thread which holds the whole congeries of things, all history and time, and all events, however trivial, however momentous, like a leashed dog in the hand of the hunter. [Of] such soul-sight and root-centre for the mind mere optimism explains only the surface.” Whitman charges it against Carlyle that he lacked this perception. Specimen Days and Collect, Philadelphia, 1882, p. 174. 239. My Quest for God, London, 1897, pp. 268, 269, abridged. 240. Op. cit., pp. 256, 257, abridged. 241. Cosmic Consciousness: a study in the evolution of the human Mind, Philadelphia, 1901, p. 2. 242. Loc. cit., pp. 7, 8. My quotation follows the privately printed pamphlet which preceded Dr. Bucke's larger work, and differs verbally a little from the text of the latter. 243. My quotations are from Vivekananda, Raja Yoga, London, 1896. The completest source of information on Yoga is the work translated by Vihari Lala Mitra: Yoga Vasishta Maha Ramayana, 4 vols., Calcutta, 1891-99. 244. A European witness, after carefully comparing the results of Yoga with those of the hypnotic or dreamy states artificially producible by us, says: “It makes of its true disciples good, healthy, and happy men.... Through the mastery which the yogi attains over his thoughts and his body, he grows into a ‘character.’ By the subjection of his impulses and propensities to his will, and the fixing of the latter upon the ideal of goodness, he becomes a ‘personality’ hard to influence by others, and thus almost the opposite of what we usually imagine a ‘medium’ so-called, or ‘psychic subject’ to be.” Karl Kellner: Yoga: Eine Skizze, München, 1896, p. 21. 245. I follow the account in C. F. Koeppen: Die Religion des Buddha, Berlin, 1857, i. 585 ff. 246. For a full account of him, see D. B. Macdonald: The Life of Al-Ghazzali, in the Journal of the American Oriental Society, 1899, vol. xx. p. 71. 247. A. Schmölders: Essai sur les écoles philosophiques chez les Arabes, Paris, 1842, pp. 54-68, abridged. 248. Görres's Christliche Mystik gives a full account of the facts. So does Ribet's Mystique Divine, 2 vols., Paris, 1890. A still more methodical modern work is the Mystica Theologia of Vallgornera, 2 vols., Turin, 1890. 249. M. Récéjac, in a recent volume, makes them essential. Mysticism he defines as “the tendency to draw near to the Absolute morally, and by the aid of Symbols.” See his Fondements de la Connaissance mystique, Paris, 1897, p. 66. But there are unquestionably mystical conditions in which sensible symbols play no part. 250. Saint John of the Cross: The Dark Night of the Soul, book ii. ch. xvii., in Vie et Œuvres, 3me édition, Paris, 1893, iii. 428-432. Chapter xi. of book ii. of Saint John's Ascent of Carmel is devoted to showing the harmfulness for the mystical life of the use of sensible imagery. 251. In particular I omit mention of visual and auditory hallucinations, verbal and graphic automatisms, and such marvels as “levitation,” stigmatization, and the healing of disease. These phenomena, which mystics have often presented (or are believed to have presented), have no essential mystical significance, for they occur with no consciousness of illumination whatever, when they occur, as they often do, in persons of non-mystical mind. Consciousness of illumination is for us the essential mark of “mystical” states. 252. The Interior Castle, Fifth Abode, ch. i., in Œuvres, translated by Bouix, iii. 421-424. 253. Bartoli-Michel: Vie de Saint Ignace de Loyola, i. 34-36. Others have had illuminations about the created world, Jacob Boehme, for instance. At the age of twenty-five he was “surrounded by the divine light, and replenished with the heavenly knowledge; insomuch as going abroad into the fields to a green, at Görlitz, he there sat down, and viewing the herbs and grass of the field, in his inward light he saw into their essences, use, and properties, which was discovered to him by their lineaments, figures, and signatures.” Of a later period of experience he writes: “In one quarter of an hour I saw and knew more than if I had been many years together at an university. For I saw and knew the being of all things, the Byss and the Abyss, and the eternal generation of the holy Trinity, the descent and original of the world and of all creatures through the divine wisdom. I knew and saw in myself all the three worlds, the external and visible world being of a procreation or extern birth from both the internal and spiritual worlds; and I saw and knew the whole working essence, in the evil and in the good, and the mutual original and existence; and likewise how the fruitful bearing womb of eternity brought forth. So that I did not only greatly wonder at it, but did also exceedingly rejoice, albeit I could very hardly apprehend the same in my external man and set it down with the pen. For I had a thorough view of the universe as in a chaos, wherein all things are couched and wrapt up, but it was impossible for me to explicate the same.” Jacob Behmen's Theosophic Philosophy, etc., by Edward Taylor, London, 1691, pp. 425, 427, abridged. So George Fox: “I was come up to the state of Adam in which he was before he fell. The creation was opened to me; and it was showed me, how all things had their names given to them, according to their nature and virtue. I was at a stand in my mind, whether I should practice physic for the good of mankind, seeing the nature and virtues of the creatures were so opened to me by the Lord.” Journal, Philadelphia, no date, p. 69. Contemporary “Clairvoyance” abounds in similar revelations. Andrew Jackson Davis's cosmogonies, for example, or certain experiences related in the delectable “Reminiscences and Memories of Henry Thomas Butterworth,” Lebanon, Ohio, 1886. 254. Vie, pp. 581, 582. 255. Loc. cit., p. 574. 256. Saint Teresa discriminates between pain in which the body has a part and pure spiritual pain (Interior Castle, 6th Abode, ch. xi.). As for the bodily part in these celestial joys, she speaks of it as “penetrating to the marrow of the bones, whilst earthly pleasures affect only the surface of the senses. I think,” she adds, “that this is a just description, and I cannot make it better.” Ibid., 5th Abode, ch. i. 257. Vie, p. 198. 258. Œuvres, ii. 320. 259. Above, p. 21. 260. Vie, pp. 229, 200, 231-233, 243. 261. Müller's translation, part ii. p. 180. 262. T. Davidson's translation, in Journal of Speculative Philosophy, 1893, vol. xxii. p. 399. 263. “Deus propter excellentiam non immerito Nihil vocatur.” Scotus Erigena, quoted by Andrew Seth: Two Lectures on Theism, New York, 1897, p. 55. 264. J. Royce: Studies in Good and Evil, p. 282. 265. Jacob Behmen's Dialogues on the Supersensual Life, translated by Bernard Holland, London, 1901, p. 48. 266. Cherubinischer Wandersmann, Strophe 25. 267. Op. cit., pp. 42, 74, abridged. 268.

Из французской книги я беру это мистическое выражение счастья в пребывающем присутствии Бога:—

«Иисус пришел, чтобы поселиться в моем сердце. Это не столько обитание, ассоциация, сколько своего рода слияние. О, новая и благословенная жизнь! жизнь, которая становится с каждым днем все более светлой... Стена передо мной, темная несколько мгновений назад, великолепна в этот час, потому что солнце светит на нее. Куда бы ни падали его лучи, они зажигают пожар славы; малейшая крупинка стекла сверкает, каждое зерно песка испускает огонь; так же и в моем сердце звучит королевская песня триумфа, потому что Господь там. Мои дни сменяют друг друга; вчера голубое небо; сегодня облачное солнце; ночь, наполненная странными снами; но как только глаза открываются, и я вновь обретаю сознание и, кажется, начинаю жизнь снова, это всегда та же фигура передо мной, всегда то же присутствие, наполняющее мое сердце... Раньше день был притуплен отсутствием Господа. Я просыпался, охваченный всевозможными печальными впечатлениями, и не находил Его на своем пути. Сегодня Он со мной; и легкая облачность, которая покрывает вещи, не является препятствием для моего общения с Ним. Я чувствую давление Его руки, я чувствую что-то еще, что наполняет меня безмятежной радостью; осмелюсь ли я высказать это? Да, ибо это истинное выражение того, что я испытываю. Святой Дух не просто наносит мне визит; это не просто ослепительное видение, которое может с одного момента на другой расправить крылья и оставить меня в моей ночи, это постоянное обитание. Он может уйти, только если возьмет меня с собой. Более того; Он не отличен от меня: Он един со мной. Это не сопоставление, это проникновение, глубокая модификация моей природы, новый способ моего бытия». Цитируется по рукописи “старика” Уилфредом Моно: Il Vit: six méditations sur le mystère chrétien, стр. 280–283.

269. Compare M. Maeterlinck: L'Ornement des Noces spirituelles de Ruysbroeck, Bruxelles, 1891, Introduction, p. xix. 270. Upanishads, M. Müller's translation, ii. 17, 334. 271. Schmölders: Op. cit., p. 210. 272. Enneads, Bouillier's translation, Paris, 1861, iii. 561. Compare pp. 473-477, and vol. i. p. 27. 273. Autobiography, pp. 309, 310. 274. Op. cit., Strophe 10. 275. H. P. Blavatsky: The Voice of the Silence. 276. Swinburne: On the Verge, in “A Midsummer Vacation.” 277. Compare the extracts from Dr. Bucke, quoted on pp. 398, 399. 278. As serious an attempt as I know to mediate between the mystical region and the discursive life is contained in an article on Aristotle's Unmoved Mover, by F. C. S. Schiller, in Mind, vol. ix., 1900. 279. I abstract from weaker states, and from those cases of which the books are full, where the director (but usually not the subject) remains in doubt whether the experience may not have proceeded from the demon. 280. Example: Mr. John Nelson writes of his imprisonment for preaching Methodism: “My soul was as a watered garden, and I could sing praises to God all day long; for he turned my captivity into joy, and gave me to rest as well on the boards, as if I had been on a bed of down. Now could I say, ‘God's service is perfect freedom,’ and I was carried out much in prayer that my enemies might drink of the same river of peace which my God gave so largely to me.” Journal, London, no date, p. 172. 281. Ruysbroeck, in the work which Maeterlinck has translated, has a chapter against the antinomianism of disciples. H. Delacroix's book (Essai sur le mysticisme spéculatif en Allemagne au XIVme Siècle, Paris, 1900) is full of antinomian material. Compare also A. Jundt: Les Amis de Dieu au XIVme Siècle, Thèse de Strasbourg, 1879. 282. Compare Paul Rousselot: Les Mystiques Espagnols, Paris, 1869, ch. xii. 283. See Carpenter's Towards Democracy, especially the latter parts, and Jefferies's wonderful and splendid mystic rhapsody, The Story of my Heart. 284. In chapter i. of book ii. of his work Degeneration, “Max Nordau” seeks to undermine all mysticism by exposing the weakness of the lower kinds. Mysticism for him means any sudden perception of hidden significance in things. He explains such perception by the abundant uncompleted associations which experiences may arouse in a degenerate brain. These give to him who has the experience a vague and vast sense of its leading further, yet they awaken no definite or useful consequent in his thought. The explanation is a plausible one for certain sorts of feeling of significance; and other alienists (Wernicke, for example, in his Grundriss der Psychiatrie, Theil ii., Leipzig, 1896) have explained “paranoiac” conditions by a laming of the association-organ. But the higher mystical flights, with their positiveness and abruptness, are surely products of no such merely negative condition. It seems far more reasonable to ascribe them to inroads from the subconscious life, of the cerebral activity correlative to which we as yet know nothing. 285. They sometimes add subjective audita et visa to the facts, but as these are usually interpreted as transmundane, they oblige no alteration in the facts of sense. 286. Compare Professor W. Wallace's Gifford Lectures, in Lectures and Essays, Oxford, 1898, pp. 17 ff. 287. Op. cit., p. 174, abridged. 288. Ibid., p. 186, abridged and italicized. 289. Discourse II. § 7. 290. As regards the secondary character of intellectual constructions, and the primacy of feeling and instinct in founding religious beliefs, see the striking work of H. Fielding, The Hearts of Men, London, 1902, which came into my hands after my text was written. “Creeds,” says the author, “are the grammar of religion, they are to religion what grammar is to speech. Words are the expression of our wants; grammar is the theory formed afterwards. Speech never proceeded from grammar, but the reverse. As speech progresses and changes from unknown causes, grammar must follow” (p. 313). The whole book, which keeps unusually close to concrete facts, is little more than an amplification of this text. 291. For convenience' sake, I follow the order of A. Stöckl's Lehrbuch der Philosophie, 5te Auflage, Mainz, 1881, Band ii. B. Boedder's Natural Theology, London, 1891, is a handy English Catholic Manual; but an almost identical doctrine is given by such Protestant theologians as C. Hodge: Systematic Theology, New York, 1873, or A. H. Strong: Systematic Theology, 5th edition, New York, 1896. 292.

Не следует забывать, что любая форма беспорядка в мире могла бы, согласно аргументу от замысла, указывать на Бога именно для такого рода беспорядка. Истина заключается в том, что любое состояние вещей, которое можно назвать, логически поддается телеологической интерпретации. Руины после Лиссабонского землетрясения, например: вся прошлая история должна была быть спланирована именно так, как она была, чтобы в полноте времен привести именно к такому расположению обломков кладки, мебели и некогда живых тел. Никакая другая цепь причин не была бы достаточной. То же самое касается любого другого расположения, плохого или хорошего, которое фактически может быть обнаружено где угодно как результат предыдущих условий. Чтобы избежать таких пессимистических выводов и спасти своего благодетельного проектировщика, аргумент от замысла, соответственно, прибегает к двум другим принципам, ограничительным в своем действии. Первый — физический: силы природы сами по себе стремятся только к беспорядку и разрушению, к грудам руин, а не к архитектуре. Этот принцип, хотя и кажется правдоподобным на первый взгляд, в свете современной биологии представляется все более невероятным. Второй принцип — это принцип антропоморфной интерпретации. Никакое расположение, которое для нас является «беспорядочным», вообще не могло быть объектом замысла. Этот принцип, конечно, является лишь допущением в интересах антропоморфного теизма.

Когда смотришь на мир без определенной теологической предвзятости в ту или иную сторону, видишь, что порядок и беспорядок, как мы их сейчас понимаем, являются чисто человеческими изобретениями. Мы интересуемся определенными типами расположения — полезными, эстетическими или моральными, — настолько интересуемся, что всякий раз, когда мы находим их реализованными, этот факт решительно приковывает наше внимание. В результате мы избирательно работаем с содержанием мира. Он переполнен беспорядочными, с нашей точки зрения, расположениями, но порядок — это единственное, что нас заботит и на что мы смотрим, и, выбирая, всегда можно найти какой-то вид упорядоченного расположения посреди любого хаоса. Если бы я случайно рассыпал тысячу бобов на столе, я мог бы, несомненно, устранив достаточное их количество, оставить остальные почти в любом геометрическом узоре, который вы могли бы мне предложить, и тогда вы могли бы сказать, что этот узор был предначертан заранее, а остальные бобы были лишь несущественным материалом и упаковкой. Наши отношения с природой точно такие же. Она — обширный пленум, в котором наше внимание проводит капризные линии в бесчисленных направлениях. Мы считаем и называем все, что лежит на специальных линиях, которые мы прочерчиваем, в то время как другие вещи и непрочерченные линии не называются и не считаются. В действительности в этом мире бесконечно больше вещей, «не приспособленных» друг к другу, чем вещей «приспособленных»; бесконечно больше вещей с нерегулярными отношениями, чем с регулярными отношениями между ними. Но мы ищем исключительно регулярный вид вещей и изобретательно обнаруживаем и сохраняем его в нашей памяти. Он накапливается вместе с другими регулярными видами, пока их коллекция не заполняет наши энциклопедии. И все же между ними и вокруг них лежит бесконечный анонимный хаос объектов, о которых никто никогда не думал вместе, отношений, которые еще никогда не привлекали нашего внимания.

Факты порядка, с которых начинается физико-теологический аргумент, таким образом, легко поддаются интерпретации как произвольные человеческие продукты. Пока это так, хотя, конечно, из этого не следует аргумент против Бога, следует, что аргумент в его пользу не будет являться неопровержимым доказательством его существования. Он будет убедителен только для тех, кто по другим причинам уже верит в него.

293. For the scholastics the facultas appetendi embraces feeling, desire, and will. 294. Op. cit., Discourse III. § 7. 295. In an article, How to make our Ideas Clear, in the Popular Science Monthly for January, 1878, vol. xii. p. 286. 296. Pragmatically, the most important attribute of God is his punitive justice. But who, in the present state of theological opinion on that point, will dare maintain that hell fire or its equivalent in some shape is rendered certain by pure logic? Theology herself has largely based this doctrine upon revelation; and, in discussing it, has tended more and more to substitute conventional ideas of criminal law for a priori principles of reason. But the very notion that this glorious universe, with planets and winds, and laughing sky and ocean, should have been conceived and had its beams and rafters laid in technicalities of criminality, is incredible to our modern imagination. It weakens a religion to hear it argued upon such a basis. 297. John Caird: An Introduction to the Philosophy of Religion, London and New York, 1880, pp. 243-250, and 291-299, much abridged. 298.

А. К. Фрейзер: «Философия теизма», второе издание, Эдинбург и Лондон, 1899, особенно часть II, главы VII и VIII; А. Сет [Прингл-Паттисон]: «Гегельянство и личность», там же, 1890, passim.

Наиболее убедительные аргументы в пользу конкретной индивидуальной Души мира, с которыми я знаком, принадлежат моему коллеге Джозайе Ройсу в его работе «Религиозный аспект философии», Бостон, 1885; в его «Концепции Бога», Нью-Йорк и Лондон, 1897; и недавно в его Абердинских Гиффордовских лекциях «Мир и индивид», 2 тома, Нью-Йорк и Лондон, 1901–1902. Несомненно, некоторым моим читателям кажется, что я уклоняюсь от философского долга, который налагает на меня мой тезис в этой лекции, даже не пытаясь четко ответить на аргументы профессора Ройса. Я признаю это минутное уклонение. В данных лекциях, которые повсюду выдержаны в популярном ключе, не нашлось места для тонких метафизических дискуссий, и для тактических целей было достаточно, учитывая притязания философии (а именно, что религия может быть преобразована в универсально убедительную науку), указать на тот факт, что ни одна религиозная философия на самом деле не убедила массу мыслителей. Между тем позвольте мне сказать, что я надеюсь, что за этим томом последует другой, если мне будет дано его написать, в котором не только аргументы профессора Ройса, но и другие аргументы в пользу монистического абсолютизма будут рассмотрены со всей технической полнотой, которой требует их великая важность. В настоящее время я смиряюсь с тем, чтобы оставаться пассивным под упреком в поверхностности.

299. Idea of a University, Discourse III. § 7. 300. Newman's imagination so innately craved an ecclesiastical system that he can write: “From the age of fifteen, dogma has been the fundamental principle of my religion: I know no other religion; I cannot enter into the idea of any other sort of religion.” And again, speaking of himself about the age of thirty, he writes: “I loved to act as feeling myself in my Bishop's sight, as if it were the sight of God.” Apologia, 1897, pp. 48, 50. 301. The intellectual difference is quite on a par in practical importance with the analogous difference in character. We saw, under the head of Saintliness, how some characters resent confusion and must live in purity, consistency, simplicity (above, p. 280 ff.). For others, on the contrary, superabundance, over-pressure, stimulation, lots of superficial relations, are indispensable. There are men who would suffer a very syncope if you should pay all their debts, bring it about that their engagements had been kept, their letters answered, their perplexities relieved, and their duties fulfilled, down to one which lay on a clean table under their eyes with nothing to interfere with its immediate performance. A day stripped so staringly bare would be for them appalling. So with ease, elegance, tributes of affection, social recognitions—some of us require amounts of these things which to others would appear a mass of lying and sophistication. 302. In Newman's Lectures on Justification, Lecture VIII. § 6, there is a splendid passage expressive of this æsthetic way of feeling the Christian scheme. It is unfortunately too long to quote. 303. Compare the informality of Protestantism, where the “meek lover of the good,” alone with his God, visits the sick, etc., for their own sakes, with the elaborate “business” that goes on in Catholic devotion, and carries with it the social excitement of all more complex businesses. An essentially worldly-minded Catholic woman can become a visitor of the sick on purely coquettish principles, with her confessor and director, her “merit” storing up, her patron saints, her privileged relation to the Almighty, drawing his attention as a professional dévote, her definite “exercises,” and her definitely recognized social pose in the organization. 304. Above, p. 362 ff. 305. A fuller discussion of confession is contained in the excellent work by Frank Granger: The Soul of a Christian, London, 1900, ch. xii. 306. Example: “The minister at Sudbury, being at the Thursday lecture in Boston, heard the officiating clergyman praying for rain. As soon as the service was over, he went to the petitioner and said, ‘You Boston ministers, as soon as a tulip wilts under your windows, go to church and pray for rain, until all Concord and Sudbury are under water.’ ” R. W. Emerson: Lectures and Biographical Sketches, p. 363. 307. Auguste Sabatier: Esquisse d'une Philosophie de la Religion, 2me éd., 1897, pp. 24-26, abridged. 308. My authority for these statistics is the little work on Müller, by Frederic G. Warne, New York, 1898. 309. The Life of Trust; Being a Narrative of the Lord's Dealings with George Müller, New American edition, N. Y., Crowell, pp. 228, 194, 219. 310. Ibid., p. 126. 311. Op. cit., p. 383, abridged. 312. Ibid., p. 323. 313.

Я не могу устоять перед искушением процитировать выражение еще более примитивного стиля религиозной мысли, которое я нахожу в «Английской гирлянде» Арбера, том VII, стр. 440. Роберт Лайд, английский моряк, вместе с английским мальчиком, будучи пленниками на французском корабле в 1689 году, напали на экипаж из семи французов, убили двоих, взяли в плен остальных пятерых и привели корабль домой. Лайд так описывает, как в этом подвиге он нашел своего Бога очень скорым помощником в беде:—

«С Божьей помощью я устоял на ногах, когда они, трое и еще один, пытались повалить меня. Почувствовав, что француз, который висел у меня на поясе, стал очень тяжелым, я сказал мальчику: “Обойди нактоуз и ударь того человека, который висит у меня на спине”. Мальчик ударил его по голове, отчего тот упал... Затем я огляделся в поисках марлина или чего-нибудь еще, чем можно было бы ударить их. Но, не видя ничего, я сказал: “Господи! Что мне делать?” Затем, подняв глаза на свою левую сторону и увидев висящий марлин, я дернул правой рукой, схватил его и четыре раза вонзил острие примерно на четверть дюйма в череп того человека, который держал мою левую руку. [Один из французов затем вырвал у него марлин.] Но по чудесному провидению Божьему! он либо выпал из его руки, либо он сам его бросил, и в это время Всемогущий Бог дал мне достаточно сил, чтобы взять одного человека в одну руку и бросить в голову другому: и снова оглядевшись, чтобы увидеть что-нибудь, чем можно ударить их, но не видя ничего, я сказал: “Господи! Что мне делать теперь?” И тогда Богу было угодно напомнить мне о моем ноже в кармане. И хотя двое мужчин держали мою правую руку, Всемогущий Бог укрепил меня так, что я просунул правую руку в правый карман, вытащил нож вместе с ножнами... просунул его между ног и вытащил, а затем перерезал им горло человеку, который был спиной к моей груди: и он немедленно упал и едва ли пошевелился после этого». — Я слегка сократил повествование Лайда.

314. As, for instance, In Answer to Prayer, by the Bishop of Ripon and others, London, 1898; Touching Incidents and Remarkable Answers to Prayer, Harrisburg, Pa., 1898 (?); H. L. Hastings: The Guiding Hand, or Providential Direction, illustrated by Authentic Instances, Boston, 1898 (?). 315. C. Hilty: Glück, Dritter Theil, 1900, pp. 92 ff. 316. “Good Heaven!” says Epictetus, “any one thing in the creation is sufficient to demonstrate a Providence, to a humble and grateful mind. The mere possibility of producing milk from grass, cheese from milk, and wool from skins; who formed and planned it? Ought we not, whether we dig or plough or eat, to sing this hymn to God? Great is God, who has supplied us with these instruments to till the ground; great is God, who has given us hands and instruments of digestion; who has given us to grow insensibly and to breathe in sleep. These things we ought forever to celebrate.... But because the most of you are blind and insensible, there must be some one to fill this station, and lead, in behalf of all men, the hymn to God; for what else can I do, a lame old man, but sing hymns to God? Were I a nightingale, I would act the part of a nightingale; were I a swan, the part of a swan. But since I am a reasonable creature, it is my duty to praise God ... and I call on you to join the same song.” Works, book i. ch. xvi., Carter-Higginson translation, abridged. 317. James Martineau: end of the sermon “Help Thou Mine Unbelief,” in Endeavours after a Christian Life, 2d series. Compare with this page the extract from Voysey on p. 275, above, and those from Pascal and Madame Guyon on p. 286. 318. Souvenirs de ma Jeunesse, 1897, p. 122. 319. Op. cit., Letter XXX. 320. Above, p. 248 ff. Compare the withdrawal of expression from the world, in Melancholiacs, p. 151. 321. Above, pp. 24, 25. 322. A friend of mine, a first-rate psychologist, who is a subject of graphic automatism, tells me that the appearance of independent actuation in the movements of his arm, when he writes automatically, is so distinct that it obliges him to abandon a psychophysical theory which he had previously believed in, the theory, namely, that we have no feeling of the discharge downwards of our voluntary motor-centres. We must normally have such a feeling, he thinks, or the sense of an absence would not be so striking as it is in these experiences. Graphic automatism of a fully developed kind is rare in religious history, so far as my knowledge goes. Such statements as Antonia Bourignon's, that “I do nothing but lend my hand and spirit to another power than mine,” is shown by the context to indicate inspiration rather than directly automatic writing. In some eccentric sects this latter occurs. The most striking instance of it is probably the bulky volume called, 'Oahspe, a new Bible in the Words of Jehovah and his angel ambassadors,' Boston and London, 1891, written and illustrated automatically by Dr. Newbrough of New York, whom I understand to be now, or to have been lately, at the head of the spiritistic community of Shalam in New Mexico. The latest automatically written book which has come under my notice is “Zertoulem's Wisdom of the Ages,” by George A. Fuller, Boston, 1901. 323. W. Sanday: The Oracles of God, London, 1892, pp. 49-56, abridged. 324. Op. cit., p. 91. This author also cites Moses's and Isaiah's commissions, as given in Exodus, chaps. iii. and iv., and Isaiah, chap. vi. 325. Quoted by Augustus Clissold: The Prophetic Spirit in Genius and Madness, 1870, p. 67. Mr. Clissold is a Swedenborgian. Swedenborg's case is of course the palmary one of audita et visa, serving as a basis of religious revelation. 326. Nöldeke, Geschichte des Qorâns, 1860, p. 16. Compare the fuller account in Sir William Muir's Life of Mahomet, 3d ed., 1894, ch. iii. 327.

Мормонская теократия всегда управлялась прямыми откровениями, дарованными Президенту Церкви и ее Апостолам. Из любезного письма, написанного мне в 1899 году выдающимся мормоном, я привожу следующую выдержку:—

«Вам может быть очень интересно узнать, что Президент [мистер Сноу] Мормонской церкви утверждает, что получил ряд откровений совсем недавно с небес. Чтобы полностью объяснить, что это за откровения, необходимо знать, что мы, как народ, верим, что Церковь Иисуса Христа была вновь установлена через посланников, посланных с небес. У этой Церкви во главе стоит пророк, провидец и откровитель, который передает людям святую волю Божью. Откровение — это средство, через которое воля Божья объявляется человеку прямо и в полноте. Эти откровения приходят через сны во сне или в видениях наяву, через голоса без визуального появления или через фактические проявления Святого Присутствия перед глазами. Мы верим, что Бог пришел лично и говорил с нашим пророком и откровителем».

328. For example, on pages 135, 163, 333, above. 329. From this point of view, the contrasts between the healthy and the morbid mind, and between the once-born and the twice-born types, of which I spoke in earlier lectures (see pp. 162-167), cease to be the radical antagonisms which many think them. The twice-born look down upon the rectilinear consciousness of life of the once-born as being “mere morality,” and not properly religion. “Dr. Channing,” an orthodox minister is reported to have said, “is excluded from the highest form of religious life by the extraordinary rectitude of his character.” It is indeed true that the outlook upon life of the twice-born—holding as it does more of the element of evil in solution—is the wider and completer. The “heroic” or “solemn” way in which life comes to them is a “higher synthesis” into which healthy-mindedness and morbidness both enter and combine. Evil is not evaded, but sublated in the higher religious cheer of these persons (see pp. 47-52, 362-365). But the final consciousness which each type reaches of union with the divine has the same practical significance for the individual; and individuals may well be allowed to get to it by the channels which lie most open to their several temperaments. In the cases which were quoted in Lecture IV, of the mind-cure form of healthy-mindedness, we found abundant examples of regenerative process. The severity of the crisis in this process is a matter of degree. How long one shall continue to drink the consciousness of evil, and when one shall begin to short-circuit and get rid of it, are also matters of amount and degree, so that in many instances it is quite arbitrary whether we class the individual as a once-born or a twice-born subject. 330. Compare, e.g., the quotation from Renan on p. 37, above. 331. “Prayerful” taken in the broader sense explained above on pp. 463 ff. 332.

Как вообще можно было представить, спрашиваем мы, что человек вроде Христиана Вольфа, в чьей сухой, как пыль, голове была сосредоточена вся ученость начала восемнадцатого века, мог сохранить такую младенческую веру в личный и человеческий характер Природы, чтобы излагать ее действия так, как он это сделал в своей работе об использовании естественных вещей? Вот, например, отчет, который он дает о солнце и его полезности:—

«Мы видим, что Бог создал солнце, чтобы поддерживать изменчивые условия на земле в таком порядке, чтобы живые существа, люди и звери, могли населять ее поверхность. Поскольку люди — самые разумные из существ и способны вывести невидимое бытие Бога из созерцания мира, солнце в той мере способствует первичной цели творения: без него род человеческий не мог бы быть сохранен или продолжен... Солнце создает дневной свет не только на нашей земле, но и на других планетах; и дневной свет чрезвычайно полезен для нас; ибо с его помощью мы можем удобно выполнять те занятия, которые в ночное время были бы либо совершенно невозможны, либо, во всяком случае, невозможны без затрат на искусственное освещение. Полевые звери могут находить пищу днем, которую они не смогли бы найти ночью. Более того, мы обязаны солнечному свету тем, что можем видеть все, что находится на поверхности земли, не только вблизи, но и на расстоянии, и распознавать как близкие, так и далекие вещи по их видам, что опять же многократно полезно для нас не только в делах, необходимых для человеческой жизни, и когда мы путешествуем, но и для научного познания Природы, которое по большей части зависит от наблюдений, сделанных с помощью зрения, и без солнечного света было бы невозможно. Если кто-то хочет правильно запечатлеть в своем уме великие преимущества, которые он получает от солнца, пусть представит, что он проживает всего один месяц, и увидит, как было бы со всеми его начинаниями, если бы это был не день, а ночь. Он тогда был бы достаточно убежден на собственном опыте, особенно если бы ему приходилось много работать на улице или в полях... От солнца мы учимся распознавать, когда наступает полдень, и, зная этот момент времени точно, мы можем правильно настроить наши часы, по какой причине астрономия многим обязана солнцу... С помощью солнца можно найти меридиан... Но меридиан — это основа наших солнечных часов, и, вообще говоря, у нас не было бы солнечных часов, если бы у нас не было солнца». Vernünftige Gedanken von den Absichten der natürlichen Dinge, 1782, стр. 74–84.

Или прочтите отчет о благости Божьей в установлении «великого разнообразия по всему миру лиц, голосов и почерков людей», приведенный в «Физико-теологии» Дерхэма, книге, которая была очень популярна в восемнадцатом веке. «Если бы тело Человека», — говорит доктор Дерхэм, — «было создано согласно какой-либо из Атеистических Схем или любому другому Методу, кроме метода бесконечного Господа Мира, этого мудрого Разнообразия никогда бы не было: но Лица людей были бы отлиты в одной и той же или не очень отличающейся Форме, их органы Речи звучали бы одними и теми же или не таким большим Разнообразием Нот; и та же Структура мышц и нервов дала бы Руке то же Направление в Письме. И в этом Случае, какая Путаница, какое Беспокойство, какие Бедствия вечно царили бы в мире! Не было бы Безопасности для наших личностей; никакой Уверенности, никакого Наслаждения нашими Владениями; никакой Справедливости между Человеком и Человеком; никакого Различия между Добром и Злом, между Друзьями и Врагами, между Отцом и Ребенком, Мужем и Женой, Мужчиной или Женщиной; но все было бы перевернуто вверх дном, будучи подверженным Злобе Завистливых и злых, Мошенничеству и Насилию Плутов и Грабителей, Подделкам коварного Обманщика, Похотям Изнеженных и Развратных, и чему только не! Наши Суды Справедливости могут в изобилии засвидетельствовать ужасные Последствия Ошибок в Лицах людей, подделки их Почерков и фальсификации Писаний. Но теперь, как бесконечно мудрый Творец и Правитель устроил Дело, лицо каждого человека может отличить его при Свете, а его Голос — в Темноте; его Почерк может говорить за него, даже если он отсутствует, и быть его Свидетелем, и обеспечивать его Контракты в будущих Поколениях. Явное, а также восхитительное Указание божественного Руководства и Управления».

Бог, столь заботливый, что предусмотрел даже безошибочное подписание банковских чеков и документов, был божеством поистине по сердцу англиканства восемнадцатого века.

Я прилагаю, опуская заглавные буквы, «Оправдание Бога установлением Холмов и Долин» Дерхэма и совершенно кулинарный отчет Вольфа об установлении Воды:—

«Польза», — говорит Вольф, — «которую вода приносит в человеческой жизни, ясна и не нуждается в подробном описании. Вода — это универсальный напиток людей и зверей. Хотя люди и создали себе искусственные напитки, они не могли бы сделать это без воды. Пиво варится из воды и солода, и именно вода в нем утоляет жажду. Вино готовится из винограда, который никогда не вырос бы без помощи воды; то же самое верно и для тех напитков, которые в Англии и других местах производят из фруктов... Поэтому, поскольку Бог так спланировал мир, чтобы люди и звери жили на нем и находили там все необходимое для своих нужд и удобства, он также создал воду как одно из средств, чтобы сделать землю столь превосходным жилищем. И это тем более очевидно, если мы рассмотрим преимущества, которые мы получаем от этой же воды для очистки нашей домашней утвари, нашей одежды и других вещей... Когда заходишь на мельницу, видишь, что точильный камень всегда должен быть влажным, и тогда получишь еще большее представление о пользе воды».

О холмах и долинах Дерхэм, восхвалив их красоту, рассуждает следующим образом: «Некоторые конституции действительно обладают столь счастливой силой и столь подтвержденным здоровьем, что безразличны почти к любому месту или температуре воздуха. Но другие настолько слабы и немощны, что не могут вынести одно, но могут комфортно жить в другом месте. Некоторым лучше всего подходит более тонкий и чистый воздух холмов, они чахнут и умирают в зловонном и более грубом воздухе больших городов или даже в более теплом и парообразном воздухе долин и вод. Но, напротив, другие чахнут на холмах, а становятся бодрыми и сильными в более теплом воздухе долин».

«Так что эта возможность смены нашего жилища с холмов на долины — это восхитительное облегчение, освежение и великое благо для немощной, слабой части человечества; дарующее им легкую и комфортную жизнь, которые иначе жили бы жалко, чахли и увядали».

«К этому спасительному устройству земли мы можем добавить еще одно большое удобство холмов, а именно предоставление удобных мест для жилья, служащих (как выразился один выдающийся автор) экранами, чтобы защищать от холодных и пронизывающих порывов северных и восточных ветров, и отражающих благотворные и ласкающие солнечные лучи, и тем самым делающих наши жилища более комфортными и веселыми зимой».

«Наконец, именно холмам фонтаны обязаны своим возникновением, а реки — своим течением, и, следовательно, эти огромные массы и высокие груды не являются, как их обвиняют, такими грубыми и бесполезными наростами нашего плохо сформированного земного шара; но восхитительными инструментами природы, придуманными и упорядоченными бесконечным Творцом для выполнения одной из своих самых полезных работ. Ибо если бы поверхность земли была ровной и плоской, а средние части ее островов и континентов не были бы гористыми и высокими, как сейчас, то совершенно точно не было бы спуска для рек, не было бы пути для вод; но вместо того, чтобы скользить по тем пологим склонам, которые теперь предоставляют им возвышенности вплоть до самого моря, они застаивались бы и, возможно, воняли, а также затопляли бы большие участки земли».

[Таким образом] холмы и долины, хотя раздражительному и уставшему путешественнику они могут показаться неудобными и хлопотными, все же являются благородной работой великого Творца и мудро назначены им для блага нашего подлунного мира.

333.

До семнадцатого века этот образ мысли преобладал. Достаточно вспомнить драматическое отношение даже к механическим вопросам у Аристотеля, как, например, его объяснение способности рычага позволять малому весу поднимать больший. Это происходит, согласно Аристотелю, из-за в целом чудесного характера круга и всего кругового движения. Круг одновременно выпуклый и вогнутый; он образован фиксированной точкой и движущейся линией, которые противоречат друг другу; и все, что движется по кругу, движется в противоположных направлениях. Тем не менее движение по кругу — самое «естественное» движение; и длинное плечо рычага, двигаясь, как оно это делает, по большему кругу, обладает большим количеством этого естественного движения и, следовательно, требует меньшей силы. Или вспомните объяснение Геродота положения солнца зимой: оно движется на юг из-за холода, который загоняет его в теплые части небес над Ливией. Или послушайте размышления святого Августина: «Кто дал мякине такую силу замораживать, что она сохраняет снег, погребенный под ней, и такую силу согревать, что она доводит до зрелости зеленые плоды? Кто может объяснить странные свойства самого огня, который чернит все, что сжигает, хотя сам он яркий, и который, будучи самых красивых цветов, обесцвечивает почти все, к чему прикасается и чем питается, и превращает пылающее топливо в грязный пепел?... Затем какие чудесные свойства мы находим в древесном угле, который настолько хрупок, что легкий удар ломает его, а небольшое давление превращает в порошок, и все же он настолько прочен, что никакая влага не гниет его, и никакое время не заставляет его разрушаться». «О граде Божьем», книга XXI, гл. IV.

Такие аспекты вещей, как их естественность и неестественность, симпатии и антипатии их поверхностных качеств, их эксцентричность, их яркость, сила и разрушительность, неизбежно были теми способами, которыми они изначально приковывали наше внимание.

Если вы откроете ранние медицинские книги, вы найдете симпатическую магию на каждой странице. Возьмите, например, знаменитую ранозаживляющую мазь, приписываемую Парацельсу. Для нее существовало множество рецептов, включавших обычно человеческий жир, жир быка, дикого кабана или медведя; порошкообразных дождевых червей, usnia, или моховой нарост на выветренном черепе повешенного преступника, и другие материалы, столь же неприятные — все это приготовлено под планетой Венера, если возможно, но никогда под Марсом или Сатурном. Затем, если щепка дерева, окунутая в кровь пациента, или окровавленное оружие, которое ранило его, погружается в эту мазь, а сама рана плотно перевязывается, последняя безошибочно заживает, — я цитирую сейчас отчет Ван Гельмонта, — ибо кровь на оружии или щепке, содержащая в себе дух раненого человека, приводится в активное возбуждение контактом мази, откуда ей дается полное полномочие или сила исцелить свою двоюродную сестру, кровь в теле пациента. Это она делает, высасывая болезненное и чужеродное впечатление из раненой части. Но чтобы сделать это, она должна умолять о помощи бычий жир и другие части мази. Причина, по которой бычий жир так силен, заключается в том, что бык во время убоя полон тайного сопротивления и мстительного ропота, и поэтому умирает с более высоким пламенем мести вокруг него, чем любое другое животное. И таким образом мы доказали, говорит этот автор, что восхитительную эффективность мази следует приписывать не какому-либо вспомогательному содействию Сатаны, а просто энергии посмертного характера Мести, остающейся прочно запечатленной на крови и застывшем жире в мази. Дж. Б. Ван Гельмонт: «Троица парадоксов», перевод Уолтера Чарлтона, Лондон, 1650. — Я сильно сокращаю оригинал в своих цитатах.