«Болтун, Том 2»

«Сэр,

Ваш самый послушный,

Самый покорный слуга».

Я думаю, они должны, в тех частях, где материалы так легки в работе и в то же время так долговечны, когда кто-либо из их героев возвращается с войн, воздвигнуть его статую из снега на горах, там оставаться из поколения в поколение. Джентльмен, который склонен распространяться на любой намек, воспользовался этим случаем, чтобы высказать свое мнение о нашем обычном методе отправки молодых джентльменов путешествовать для их образования. «Это верно, — сказал он, — если джентльмены путешествуют в возрасте, подходящем для них, в течение курса их путешествий, их отчеты друзьям, и после их возвращения, их беседы и разговоры будут иметь в них что-то выше того, что мы можем встретить от тех, кто не имел этих преимуществ. В то же время следует заметить, что каждый темперамент и гений не квалифицирован для этого способа улучшения. Люди могут изменить свой климат, но они не могут изменить свою природу. Человек, который выходит дураком, не может доехать или доплыть до здравого смысла. Поэтому позвольте мне только пройтись по Лондонскому мосту с молодым человеком, и я скажу вам безошибочно, сделает ли его переход через Риальто в Венеции мудрее. Невозможно вообразить, сколько я спас в свое время от изгнания, давая знать их родителям, что они ни на что не годны. Но это должно быть сделано с большой нежностью. Есть мой кузен Гарри, у которого есть сын, который является самым тупым смертным, который когда-либо рождался в нашем доме. Он имел свой сундук и свои книги, все упакованные, чтобы быть перевезенными в иностранные части, без причины, кроме того, что мальчик никогда не говорил; и его отец сказал, что он хотел знать мир. Я не мог сказать любящему родителю, что мальчик тупой; но выглядел серьезно и сказал ему, что юноша очень задумчив, и я боялся, что он может иметь какие-то сомнения о религии, с которыми не было подобающим идти в римско-католические страны. Он соответственно держится здесь, пока не объявит себя по некоторым пунктам, о которых, я уверен, он никогда не будет думать. Этим средством я предотвратил бесчестие иметь дурака нашего дома, над которым смеются во всех частях Европы. Он сейчас со своим отцом в своем собственном имении, и он послал ко мне, чтобы я нашел ему жену, что я сделаю со всей удобной скоростью; но это должна быть такая, чья доброта скроет его недостатки, а здравый смысл восполнит их. Правда в том, что эта раса — истинно британского вида: они только нашей страны; их ранит пересадка, и они уничтожены, если вы притворяетесь, что улучшаете их. Люди такого твердого склада не должны быть торопливо гоняемы по миру, ибо (если я могу так выразиться) они естественно находятся в конце своего ума; и это дерзкая часть — нарушать их покой, чтобы они могли дать вам только историю своих телесных происшествий, что все, на что они способны наблюдать. Гарри имел старшего брата, который был испытан этим путем. Я помню, все, о чем он мог говорить по возвращении, было то, что он чуть не утонул в таком-то месте, он выпал из шара в другом, он имел лучший желудок, когда двигался на север, чем когда повернул свой курс в части на юг, и так далее. Поэтому очень много следует учитывать, какое чувство человек имеет о вещах, когда он отправляется; и если он тогда не знает никого из своих друзей и знакомых, кроме как по их одежде и лицам, это мое покорное мнение, что он останется дома. Его родители должны позаботиться женить его и посмотреть, что они могут получить из него этим путем; ибо есть определенный сорт людей, которые иначе не рассматриваются, кроме как они происходят от людей значения и могут породить ценных преемников. И если мы рассмотрим, что люди должны цениться только как они полезны, пока тупой негодяй находится во главе великой семьи, мы можем сказать, раса приостановлена, так же правильно, как когда она вся ушла, мы говорим, она вымерла».

Из моей квартиры, 11 ноября. [277]

Я имел несколько намеков и объявлений от неизвестных рук, что некоторые, кто являются врагами моих трудов, намерены потребовать модного способа удовлетворения за беспокойство, которое мои ночные бдения причинили им. Признаюсь, как вещи сейчас стоят, я не знаю, как отказать таким приглашающим, и готовлюсь соответственно: я купил насосы и фольги и каждое утро практикуюсь в своей камере. Мой сосед, учитель танцев, потребовал от меня, почему я беру эту свободу, так как я не позволил бы ее ему? [278] Но я ответил, его было актом безразличной природы, а мое — необходимости. Мои поздние трактаты против дуэлей так далеко обезоружили братство благородной науки защиты, что я не могу получить ни одного из них, чтобы показать мне хотя бы один пасс. Я поэтому обязан учиться по книге и имею соответственно несколько томов, где все позы точно очерчены. Должен признаться, я стесняюсь позволять людям видеть меня в этом упражнении из-за моего фланелевого жилета и моих очков, которые я вынужден зафиксировать, чтобы лучше наблюдать позу врага. Я имею на стенах своей камеры, нарисованные в полную длину, фигуры всех сортов людей, от восьми футов до трех футов двух дюймов. В пределах этой высоты я принимаю, что все сражающиеся люди Великобритании охвачены. Но как я толкаю, я делаю поправки на свое тело худощавого и скудного тела и нарисовал мелом в каждой фигуре свои собственные размеры; ибо я презираю грабить любого человека его жизни, пользуясь преимуществом его ширины: поэтому я давлю чисто в линию вниз от его носа и не беру больше его для нападения, чем он имеет от меня: ибо говорить беспристрастно, если худой парень ранит толстого в любой части справа или слева, будь то в карте или в тирсе, за пределами размеров ширины самого худого парня, я принимаю это за убийство, и такое убийство, которое ниже джентльмена совершить. Как я скуден, я также очень высок и веду себя в отношении этого преимущества с тем же пунктильо; и я готов согнуться или стоять, согласно росту моего противника. Должен признаться, я имел большой успех сегодня утром и попал в каждую фигуру вокруг комнаты в смертельную часть, не получив ни малейшего вреда, кроме небольшой царапины от падения на лицо, при толчке в одного в нижнем конце моей камеры; но я восстановился так быстро и прыгнул так проворно в свою охрану, что если бы он был жив, он не мог бы повредить мне. Признано, я писал против дуэлей с некоторым теплом; но во всех моих беседах я никогда не говорил, что я знал, как джентльмен мог избежать дуэли, если бы он был спровоцирован на нее; и так как этот обычай сейчас стал законом, я не знаю ничего, кроме законодательной власти, с новыми замечаниями на него, может поставить нас в способность отрицать вызовы, хотя мы впоследствии повешены за это. Но больше об этом в настоящее время. Как вещи стоят, я не буду терпеть больше оскорблений; и я буду так далеко от принятия плохих слов, что я не буду принимать плохие взгляды. Я поэтому предупреждаю всех молодых горячих парней, не выглядеть впредь более ужасными, чем их соседи; ибо если они смотрят на меня со своими шляпами, вздернутыми выше, чем другие люди, я не буду терпеть это. Нет, я даю предупреждение всем людям в общем смотреть любезно на меня; ибо я не буду терпеть хмурых взглядов, даже от дам; и если какая-либо женщина притворяется смотреть презрительно на меня, я потребую удовлетворения от ближайшего родственника мужского пола.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[275] Это письмо написано Аддисоном.

[276] «Смит. Что ж; но мне кажется, смысл этой песни не очень ясен.

Бейес. Ясен! Почему, вы когда-либо слышали, чтобы люди в облаках говорили ясно? Они должны быть все за полет фантазии в ее полном диапазоне, без малейшей проверки или контроля над ней. Когда однажды вы связываете духов и людей в облаках говорить ясно, вы портите все». (Герцог Бекингем, «Репетиция», акт V, сц. I.)

[277] Эта статья написана Аддисоном.

[278] См. № 88.

№ 94. [Стил.

From Saturday, Nov. 12, to Tuesday, Nov. 15, 1709.

Si non errasset, fecerat illa minus. — Марциал, Эпиграммы, I, 21.

Кофейня Уилла, 14 ноября.

То, что мы называем галантностью по отношению к женщинам, по-видимому, является героической добродетелью частных лиц; и не было еще ни одного человека, который в тот период своей жизни, когда он старался понравиться своей даме, не совершил бы чего-то выходящего за рамки его обычного существования. Поскольку это оказывает огромное влияние даже на самых медлительных и заурядных людей, то у тех, кого природа наделила добродетелью и достоинствами, это проявляется в соразмерной степени совершенства: это придает новую грацию самым выдающимся талантам; и тот, кто сам по себе обладает умом, мудростью или доблестью, проявляет каждое из этих благородных качеств, когда становится влюбленным, с определенной красотой действия, какой прежде за ним не замечали; а всех, кто лишен хотя бы одного из этих качеств, следует считать чернью человечества. Я рассуждал таким образом в углу этого заведения со старым знакомым, который, взяв меня за руку, сказал: «Мистер Бикерстафф, ваша речь напоминает мне историю, которую я давно хотел вам рассказать с тех пор, как прочел ту статью, где вы просите своих друзей сообщать вам о людях, обладающих скрытыми достоинствами». История, которую я от него услышал, буквально правдива и хорошо известна в той стране, где происходили эти события. Он сообщил мне имена причастных к ней лиц, которые я изменю на вымышленные, поскольку следует проявлять уважение к их семьям, существующим и поныне, да и сами имена были бы не столь привычны английскому уху. Это приключение действительно произошло в Дании; и если я смогу вспомнить все обстоятельства, то не сомневаюсь, что оно будет столь же волнующим для моих читателей, как и для меня.

Кларинду и Хлою, двух прекрасных женщин, воспитали как сестер в семье Ромео, который был отцом Хлои и опекуном Кларинды. Филандер, молодой джентльмен приятной наружности и очаровательный собеседник, будучи другом старого Ромео, часто бывал в его доме и благодаря этому много общался с юными леди, хотя и в присутствии отца и опекуна. Обе дамы питали к нему тайную страсть и могли прекрасно видеть, несмотря на то удовольствие, которое он действительно получал от бесед с Ромео, что в его сердце было нечто большее, что делало его столь усердным посетителем. Каждая из них считала себя той самой счастливицей, но любимой была Хлоя. Случилось так, что обе они были на спектакле в вечер карнавала, когда там (как и в большинстве стран Европы) принято, чтобы и мужчины, и женщины появлялись в масках и костюмах. Это было в ту памятную ночь 1679 года, когда театр по какой-то несчастной случайности загорелся. Филандер, в первой суматохе бедствия, немедленно бросился туда, где находилось его сокровище, выломал дверь ложи, подхватил даму на руки и с невыразимой решимостью и удачей вынес ее в безопасное место. Едва выбравшись из толпы, он опустил ее на землю и, сжимая в объятиях со всем восторгом достойного любовника, сказал: «Как я счастлив, что мне представилась возможность сказать вам, что я люблю вас больше всего на свете, и показать вам искренность моей страсти при самом первом признании в ней». «Мой милый, дорогой Филандер, — сказала дама, снимая маску, — сейчас не время для притворства; вы мне гораздо дороже той жизни, которую вы спасли: и радость моего нынешнего избавления не так волнует меня, как та страсть, которая стала его причиной». Кто может описать горе, изумление, ужас, отразившиеся на лице Филандера, когда он увидел, что человек, с которым он говорил, — это Кларинда. После короткой паузы он сказал с видом мертвеца: «Мадам, мы оба ошиблись»; и немедленно умчался, не слушая несчастную Кларинду, у которой хватило сил лишь воскликнуть: «Жестокий Филандер! Почему вы не оставили меня в театре?» Толпы людей немедленно окружились вокруг нее и, приведя ее в чувство, отвезли в дом доброго старого несчастного Ромео. Филандер же в это время пробивался против целого потока людей у дверей театра, стремясь войти внутрь с большим рвением, чем кто-либо из тех, кто пытался выбраться наружу. В конце концов ему это удалось, и с большим трудом он пробился к ложе, где стояла его возлюбленная Хлоя, ожидая своей участи посреди этой сцены ужаса и смятения.

Она пришла в себя при виде Филандера, который бросился ей на шею с невыразимой нежностью; и среди тысячи рыданий и вздохов рассказал ей о своей любви и своей ужасной ошибке. Сцена была уже в огне, и весь дом был полон дыма; вход был наглухо забаррикадирован грудами людей, которые падали друг на друга, пытаясь выбраться; были обнажены шпаги, со всех сторон слышались крики; короче говоря, у Филандера не было никакой возможности спастись, даже если бы он был способен сделать это без своей Хлои. Но его разум был выше такой мысли и был полностью поглощен плачем, соболезнованием и утешением. Он заключает ее в свои объятия. Огонь окружает их, пока... я не могу продолжать.

Будь я неверующим, подобные несчастья убедили бы меня в том, что должна существовать загробная жизнь: ибо кто может поверить, что столько добродетели могло встретить столь великое бедствие без последующей награды. Что касается меня, то я настолько старомоден, что твердо верю: все, кто погибает в таких благородных предприятиях, освобождаются от дальнейшего бремени жизни; и Провидение, видя их добродетель завершенной и явной, забирает их к немедленной награде в бытии, более соответствующем величию их духа. Что еще может осушить наши слезы, когда мы созерцаем такие незаслуженные, такие невосполнимые бедствия? Это была возвышенная мысль у некоторых древних язычников:

——Quæ gratia currûm

Armorumque fuit vivis, quæ cura nitentes

Pascere equos, eadem sequitur tellure repôstos.[280]

Иными словами, те же занятия и склонности, которые были развлечением добродетельных людей на земле, составляют их счастье в Элизиуме.

Из моей квартиры, 14 ноября.

Когда я вернулся сегодня вечером домой, я обнаружил подарок от мистера Чарльза Лилли, парфюмера с угла Бофор-билдингс, с письмом благодарности за то, что я упомянул его. Он сообщает мне, что многие из моих любезных читателей оказали мне услугу, покупая товары в его лавке по моей рекомендации. Я навел справки о способностях этого человека и нашел его знатоком своего дела. У него есть немало средств для поддержания беседы, помимо нюхательного табака (который у него лучший, барселонский), и он продает воду из цветков апельсина, которая, как мне кажется, содержит в себе истинный дух разума; и я осведомлен, что он извлекает ее способом, принятым в Грешем-колледже. Я рекомендую ее для платков всех молодых адвокатов: она излечивает или восполняет все паузы и запинки в речи и создает общее оживление духа. При использовании в качестве полоскания она придает языку беглость и никогда не упускает того необходимого шага к тому, чтобы нравиться другим, — заставлять человека нравиться самому себе. Я взял с него обязательство, что он не будет повышать цену ни на один из своих товаров из-за этих или любых других скрытых качеств в них; но он должен продавать их по той же цене, которую вы платите у обычных парфюмеров. Мистер Лилли предоставил дополнительные гарантии, что не будет продавать коробочки, предназначенные для политиков, влюбленным; и наоборот, те, что подходят для влюбленных, — людям созерцательным: в настоящее время, во избежание путаницы, лучшая апельсиновая вода — для щеголей, а настоящий мускус — для политиков.

Мой альманах будет опубликован 22-го числа; и с этого момента все влюбленные, в своих восторгах или посланиях, должны воздерживаться от сравнения глаз своих возлюбленных со звездами, поскольку я в последний раз использовал это сравнение в своем посвящении, и оно больше никогда не будет допущено, причем по самому подходящему случаю, когда оно когда-либо применялось. Настоящим всем дамам предлагается принять к сведению, что они никогда не должны принимать это сравнение в качестве оплаты за любые улыбки, которые они будут дарить в будущем.

В прошлую субботу вечером муж одной благородной дамы отбился от театра в Хеймаркете. Если дама, которую видели с ним, вернет его, ей не будет задано никаких вопросов, так как он не представляет никакой ценности, кроме как для владельца.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[279] Во время этого пожара 29 апреля 1679 года погибло около двухсот человек.

[280] «Энеида», VI, 653.

[281] См. № 92.

[282] Где тогда собиралось Королевское общество.

№ 95.

From Tuesday, Nov. 15, to Thursday, Nov. 17, 1709.

Interea dulces pendent circum oscula nati;

Casta pudicitiam servat domus.

Вергилий, Георгики, II, 523.

Из моей квартиры, 16 ноября.

Есть много людей, которые обладают множеством удовольствий и развлечений, но не наслаждаются ими. Поэтому доброе и полезное дело — напомнить им об их собственном счастье и обратить их внимание на те примеры их удачи, которые они склонны упускать из виду. Люди в браке часто нуждаются в таком наставнике и томятся днями, глядя на свое положение с тоской и ропотом, хотя в глазах других оно несет в себе совокупность всех жизненных удовольствий и убежище от тревог. К этой мысли меня подтолкнул визит к старому другу, который был моим одноклассником. На прошлой неделе он приехал в город с семьей на зиму, а вчера утром прислал мне весть, что его жена ждет меня к обеду. Я чувствую себя в этом доме как дома, и каждый его член знает меня как своего доброжелателя. Я, право, не могу выразить, какое удовольствие — быть встреченным детьми с такой радостью, как это бывает, когда я прихожу туда: мальчики и девочки соревнуются, кто прибежит первым, когда они думают, что это я стучусь в дверь; и тот ребенок, который проигрывает мне в гонке, бежит обратно, чтобы сказать отцу, что это мистер Бикерстафф. Сегодня меня ввела в дом хорошенькая девочка, о которой мы все думали, что она должна была забыть меня; ведь семья была вне города два года. То, что она узнала меня снова, стало для нас огромной темой и заняло нашу беседу при первом же входе. После чего они начали подшучивать надо мной по поводу тысячи маленьких историй, которые они слышали в деревне о моей женитьбе на одной из дочерей моего соседа: на что джентльмен, мой друг, сказал: «Нет, если мистер Бикерстафф женится на ребенке кого-то из своих старых товарищей, я надеюсь, что моя будет иметь преимущество; вот миссис Мэри сейчас шестнадцать, и она стала бы такой же прекрасной вдовой, как и лучшие из них: но я знаю его слишком хорошо; он настолько очарован самой памятью о тех, кто процветал в нашей молодости, что даже не взглянет на современных красавиц. Я помню, старик, как часто ты ходил домой среди дня, чтобы освежить лицо и переодеться, когда Тераминта царила в твоем сердце. Когда мы ехали в карете, я повторял своей жене некоторые из твоих стихов о ней». С такими размышлениями о маленьких событиях, которые произошли давным-давно, мы провели время за веселой и изысканной трапезой. После обеда его супруга вышла из комнаты, как и дети. Как только мы остались одни, он взял меня за руку: «Что ж, мой добрый друг, — говорит он, — я искренне рад видеть тебя; я боялся, что ты никогда больше не увидишь всю компанию, которая обедала с тобой сегодня. Не кажется ли тебе, что добрая хозяйка дома немного изменилась с тех пор, как ты преследовал ее от театра, чтобы узнать, кто она, ради меня?» Я заметил, как слеза скатилась по его щеке, когда он говорил, что тронуло меня не на шутку. «Но чтобы переменить тему, — сказал я, — она, конечно, уже не совсем то создание, которым была, когда вернула мне письмо, которое я принес от вас; и сказала, что надеется, как джентльмен, я больше не буду беспокоить ее, так как она никогда не обижала меня, но буду настолько другом джентльмена, чтобы отговорить его от преследования, в котором он никогда не сможет преуспеть. Вы можете помнить, я думал, что она говорит серьезно, и вам пришлось нанять своего кузена Уилла, который заставил свою сестру познакомиться с ней ради вас. Вы не можете ожидать, что она вечно будет пятнадцатилетней». «Пятнадцатилетней?» — ответил мой добрый друг: «ах! ты мало понимаешь, ты, который жил холостяком, какое великое, какое изысканное удовольствие — быть по-настоящему любимым! Невозможно, чтобы самое прекрасное лицо в природе вызвало во мне такие приятные идеи, как когда я смотрю на эту превосходную женщину. Эта бледность на ее лице вызвана главным образом тем, что она бодрствовала со мной во время моей лихорадки. За этим последовал приступ болезни, который чуть не унес ее прошлой зимой. Говорю тебе искренне, я так многим ей обязан, что не могу без всякой умеренности думать о ее нынешнем состоянии здоровья. Но что касается того, что ты говоришь о пятнадцати годах, она дает мне каждый день удовольствия, превосходящие те, что я когда-либо знал, обладая ее красотой, когда я был в расцвете сил. Каждый момент ее жизни приносит мне новые примеры ее уступчивости моим склонностям и ее благоразумия в отношении моего состояния. Ее лицо для меня гораздо красивее, чем когда я впервые увидел его; нет ни одной черты, увядание которой я не мог бы проследить с того самого момента, как оно было вызвано какой-то тревожной заботой о моем благополучии и интересах. Таким образом, в то же время, мне кажется, любовь, которую я питал к ней за то, кем она была, усиливается моей благодарностью за то, кем она является. Любовь жены настолько выше праздной страсти, обычно называемой этим именем, насколько громкий смех шутов уступает элегантному веселью джентльменов. О, она бесценная жемчужина. В своей проверке домашних дел она проявляет некую боязливость найти ошибку, что заставляет ее слуг слушаться ее, как детей; и самый ничтожный из нас испытывает искренний стыд за проступок, что не всегда можно увидеть у детей в других семьях. Я говорю свободно с тобой, мой старый друг; с тех пор как она заболела, вещи, которые раньше доставляли мне самую быструю радость, теперь превращаются в некую тревогу. Когда дети играют в соседней комнате, я узнаю бедных малюток по их шагам и думаю о том, что они должны будут делать, если потеряют мать в свои нежные годы. Удовольствие, которое я привык получать, рассказывая своему мальчику истории о битвах и задавая девочке вопросы о том, как она распоряжается своей куклой и сплетничает о ней, превратилось во внутреннее размышление и меланхолию». Он продолжал бы в этом нежном духе, когда вошла добрая леди и с невыразимой сладостью на лице сказала нам, что искала в своем шкафу что-то очень хорошее, чтобы угостить такого старого друга, как я. Глаза ее мужа засияли от удовольствия при виде ее веселого лица; и я увидел, как все его страхи исчезли в одно мгновение. Леди, заметив что-то в наших взглядах, что показывало, что мы были более серьезны, чем обычно, и видя, как ее муж встречает ее с большой заботой под напускной веселостью, сразу догадалась, о чем мы говорили; и, обратившись ко мне, сказала с улыбкой: «Мистер Бикерстафф, не верьте ни слову из того, что он вам говорит. Я еще доживу до того, чтобы быть вашим секундантом, как я часто вам обещала, если только он не будет больше заботиться о себе, чем он это делал с момента своего приезда в город. Вы должны знать, он говорит мне, что находит Лондон гораздо более здоровым местом, чем деревня; ибо он видит, что многие из его старых знакомых и одноклассников здесь, молодые люди в красивых париках с длинными локонами. Я едва могла удержать его сегодня утром от выхода с открытой грудью». Мой друг, который всегда чрезвычайно доволен ее приятным юмором, заставил ее сесть с нами. Она сделала это с той легкостью, которая свойственна женщинам с умом; и чтобы поддержать хорошее настроение, которое она принесла с собой, обратила свои насмешки на меня. «Мистер Бикерстафф, вы помните, как вы преследовали меня однажды вечером от театра; предположим, вы возьмете меня туда завтра вечером и проведете в переднюю ложу». Это втянуло нас в долгое поле дискуссии о красавицах, которые были матерями нынешних и блистали в ложах двадцать лет назад. Я сказал ей, что рад, что она передала так много своих прелестей, и не сомневаюсь, что ее старшая дочь через полгода станет красавицей. Мы наслаждались этим фантастическим продвижением юной леди, когда внезапно нас встревожил звук барабана, и немедленно вошел мой маленький крестник, чтобы показать мне военный прием. Его мать, смеясь и бранясь, хотела вывести его из комнаты; но я не хотел расставаться с ним так просто. Я обнаружил в разговоре с ним, хотя он был немного шумным в своем веселье, что ребенок обладает отличными способностями и является большим знатоком всех знаний, доступных детям старше восьми лет. Я заметил, что он очень большой историк в баснях Эзопа; но он откровенно высказал мне свое мнение, что не любит эти знания, потому что не верит, что они правдивы; по этой причине я обнаружил, что он очень сильно обратил свои занятия, примерно в течение последнего года, к жизням и приключениям Дона Беллианиса Греческого, Гая Уорикского, Семи Чемпионов и других историков той эпохи. Я не мог не заметить удовлетворения, которое отец испытывал от развитости своего сына; и чтобы эти развлечения могли принести какую-то пользу, я обнаружил, что мальчик сделал замечания, которые могут быть полезны ему в течение всей его жизни. Он мог рассказать вам о промахах Джона Хикатрифта, найти недостатки в страстном характере Бевиса Саутгемптонского и любил Святого Георгия за то, что он был чемпионом Англии; и таким образом его мысли незаметно формировались в понятиях благоразумия, добродетели и чести. Я превозносил его достижения, когда мать сказала мне, что маленькая девочка, которая ввела меня сегодня утром, по-своему лучший ученый, чем он. «Бетти, — говорит она, — занимается в основном феями и духами; и иногда зимней ночью пугает служанок своими рассказами, пока они не боятся идти спать».

Я сидел с ними до поздней ночи, иногда в веселой, иногда в серьезной беседе, с тем особым удовольствием, которое придает единственный истинный вкус любому разговору, — чувством, что каждый из нас нравится друг другу. Я пошел домой, размышляя о различных условиях супружеской жизни и жизни холостяка; и должен признаться, меня поразило тайное беспокойство при мысли, что, когда я уйду, я не оставлю после себя никаких следов. В этом задумчивом настроении я вернулся к своей семье; то есть к своей служанке, собаке и кошке, которые единственные могут почувствовать перемену к лучшему или худшему от того, что со мной случится.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[283] Ее кукла. Ср. «Документы Вентворта», стр. 451, где леди Анна Вентворт, восьми лет, пишет отцу о младшей сестре: «Леди Харриот просит вас привезти ей куклу». Лучшие куклы назывались «куклами Варфоломея», говорит профессор Генри Морли («Мемуары Варфоломеевской ярмарки», 1859, стр. 333).

[284] Отрывок из «Аркадии» сэра Филипа Сидни (Книга III) удачно иллюстрирует это использование слова «кукла»: «Мы видим, что маленькие дети считают кукол удивительным совершенством, и все же куклы — это всего лишь куклы». Из личной бухгалтерской книги Изабеллы, герцогини Графтон, которая вышла замуж вторым браком за сэра Т. Хэнмера, следует, что в 1710 году герцогиня отдала 2 фунта 3 шиллинга за «куклу» («Переписка сэра Т. Хэнмера, баронета», 1838, стр. 236 и след.).

[285] Пожилые люди носили черные, коричневые или седые парики.

[286] См. письмо Айзека Бикерстаффа в № 246 и № 151. В «Письмах, отправленных Болтуну и Зрителю» Лилли, I, 210-211, есть письмо от 21 января 1712 года, касающееся «необъяснимого обычая, который некоторое время преобладал среди наших модных джентльменов, выходить в эту холодную, несезонную погоду с почти полностью обнаженной грудью и телом, из-за чего они приобрели такие ужасные кашли». Цель здесь состояла в том, чтобы показать рубашку; старики следовали моде в надежде казаться молодыми.

[287] См. № 24 и «Школу злословия» Шеридана, акт III, сц. 3:

"Let the toast pass,

Drink to the lass,

I warrant she'll prove an excuse for the glass!"

[288] Военный сигнал. «Превращая ваши книги в поножи, ваши чернила в кровь, ваши перья в копья; и ваш божественный язык в громкую трубу и военный сигнал» («Генрих IV», часть 2, акт IV, сц. 1).

Этот термин был еще в ходу во времена Стила, как видно из следующего отрывка, процитированного мистером Добсоном из «Истории Колдстримской гвардии» Маккиннона, II, 332: «1717. — Отряд барабанщиков гвардии был отправлен в Маршалси за то, что они били военный сигнал перед домом графа Уэксфорда после его оправдания по предъявленным ему обвинениям».

[289] «Затем дети снова появляются, чтобы завершить домашний интерьер, который в то время, когда у остроумия не было высшего занятия, чем смеяться над привязанностями и моралью дома, мог возникнуть только в воображении, столь же чистом, как любящим и верным было сердце, которое его побудило» (Форстер, «Исторические и биографические очерки», II: Стил).

[290] Обычно называемый «Томасом». Но Стерн также называет его «Джеком» в «Тристраме Шенди», том I, гл. XIV. Его могила до сих пор показана на церковном кладбище Тилни, Норфолк. [Добсон.]

№ 96. [Аддисон. [290]

From Thursday, Nov. 17, to Saturday, Nov. 19, 1709.

Тот, кто, будучи занят каким-либо делом, ищет славы от выдающегося деяния или хорошего искусства, кажется мне живущим и наслаждающимся душой. — Саллюстий, «О заговоре Катилины», 2.

Из моей квартиры, 17 ноября.

Мне стоило очень много забот и раздумий, чтобы распределить и закрепить людей под их надлежащими наименованиями и расставить их в соответствии с их соответствующими характерами. Эти мои усилия были встречены с неожиданным успехом в одном роде, но проигнорированы в другом; ибо хотя у меня много читателей, у меня мало новообращенных. Это, безусловно, должно происходить из ложного мнения, что то, что я пишу, предназначено скорее для развлечения и забавы, чем для убеждения и наставления. Я начал свои эссе с заявления, что буду рассматривать человечество совсем не так, как оно до сих пор представлялось обычному миру; и утверждал, что никакая жизнь, кроме полезной, для меня вообще не будет жизнью. Но чтобы это учение не продвинулось столь мало к убеждению человечества, потому что оно может показаться невежественным людям легким и причудливым, я должен позволить себе раскрыть мудрость и древность моего первого положения в этих моих эссе, а именно, что каждый никчемный человек — это мертвец. Это понятие так же старо, как Пифагор, в чьей школе было правилом дисциплины, что если среди ἀκουστικοί, или послушников, были те, кто уставал учиться быть полезным и возвращался к праздной жизни, остальные должны были считать их мертвыми; и после их ухода совершать их похороны и воздвигать им гробницы с надписями, чтобы предупредить других о подобной смертности и побудить их к решимости очистить свои души выше этого жалкого состояния. Именно на подобном предположении юные леди в наше время в римско-католических странах принимаются в некоторые монастыри со своими гробами и с помпой формальных похорон, чтобы обозначить, что отныне они не будут приносить никакой пользы и, следовательно, мертвы. И не Пифагор был первым автором этого символа, с которым, как и с евреями, он был общепринят. Многое другое можно было бы предложить в иллюстрацию этого учения из священного авторитета, что я рекомендую собственному размышлению моего читателя; который легко вспомнит из мест, которые я не считаю нужным цитировать здесь, убедительный способ применения слов «мертвый» и «живой» к людям в зависимости от того, хороши они или плохи.

Поэтому я составил следующую схему существования на благо как живых, так и мертвых, хотя главным образом для последних, которых я должен попросить прочитать ее со всем возможным вниманием. В число мертвых я включаю всех лиц, какого бы звания или достоинства они ни были, которые тратят большую часть своего времени на еду и питье, чтобы поддержать то воображаемое существование, которое они называют жизнью; или на одевание и украшение тех теней и призраков, которые воспринимаются вульгарными людьми как реальные мужчины и женщины. Короче говоря, всякий, кто живет в мире, не имея в нем никакого дела, и проводит век, никогда не задумываясь о поручении, ради которого он был послан сюда, для меня мертвый человек во всех отношениях; и я желаю, чтобы его так и считали. Живые — это только те, кто так или иначе похвально занят улучшением своего ума или на пользу другим; и даже среди них я буду засчитывать в их жизнь только ту часть их времени, которая была проведена вышеупомянутым образом. Посредством этих средств, боюсь, мы обнаружим, что самые длинные жизни состоят не из многих месяцев, а большая часть земли совершенно безлюдна. Согласно этой системе мы можем заметить, что некоторые люди рождаются в двадцать лет, некоторые в тридцать, некоторые в шестьдесят, а некоторые не более чем за час до смерти; более того, мы можем наблюдать множество тех, кто умирает, так и не родившись, а также многих мертвых людей, которые заполняют массу человечества и выглядят лучше в глазах невежд, чем те, кто жив и находится в своем надлежащем и полном состоянии здоровья. Однако, поскольку может быть много хороших подданных, которые платят налоги и живут мирно в своих жилищах, которые еще не родились или ушли из этой жизни несколько лет назад, мой замысел состоит в том, чтобы побудить и тех, и других как можно скорее присоединиться к числу живых: ибо, как я приглашаю первых прорваться в бытие и стать полезными для чего-то; так я позволяю последним состояние реанимации; что я упоминаю главным образом ради человека, который недавно опубликовал объявление с несколькими бранными терминами в нем, которые никоим образом не подобает давать мертвому человеку. Это мой покойный друг Джон Партридж, который завершает объявление своего альманаха на следующий год [291] следующим примечанием:

«Поскольку эсквайром Бикерстаффом и другими усердно распространялись слухи, чтобы предотвратить продажу альманаха этого года, что Джон Партридж мертв: это может проинформировать всех его любящих соотечественников, что он все еще жив, здоров, а те, кто сообщал иное, — мошенники.

«Дж. П.»

Из моей квартиры, 18 ноября.

Когда инженер обнаруживает, что его пушки не возымели должного эффекта, он меняет батареи. Я вынужден в настоящее время прибегнуть к этому методу; и вместо того, чтобы продолжать писать против своеобразия, в котором некоторые виновны в своем наряде и поведении, я отныне буду желать им упорствовать в нем; и не только это, но и сочту за услугу от всех щеголей в городе, если они будут ставить на себе знаки и по какой-то детали в своем наряде показывать, к какому классу они принадлежат. Было бы очень любезно со стороны всех таких лиц, которые чувствуют в себе, что они не обладают здравым умом, уведомить об этом мир и избавить человечество от труда их обнаруживать. Трость на пятой пуговице [292] отныне будет типом щеголя [293]; туфли на красных каблуках и шляпа, надетая набок, будут означать франта [294]; хороший парик, закрученный в жгут, с бойким заломом, будет говорить о лихом парне; а верхняя губа, покрытая табаком, обозначает кофейного государственного деятеля. Но поскольку требуется, чтобы все щеголи вывешивали свои знаки, с другой стороны, ожидается, что люди с реальными достоинствами должны избегать чего-либо особенного в своем наряде, походке или поведении. Ибо, поскольку мы, старики, любим пословицы, я не могу удержаться от того, чтобы не привести одну по этому случаю, что «хорошее вино не нуждается в кусте» [295]. Я не должен оставлять эту тему, не размышляя о нескольких людях, которых я недавно встречал, которые издалека кажутся очень страшными; но при более тщательном изучении их лиц и черт оказались такими же кроткими и безобидными, как любой из моих собственных соседей. Это сельские джентльмены, которые в последние годы взяли за правило приезжать в город в красных мундирах, которых один хитрый шутник из моих знакомых очень хорошо описал, назвав их овцами в волчьей шкуре. Я часто удивлялся, что честные джентльмены, которые являются хорошими соседями и живут тихо в своих владениях, должны брать себе в голову пугать город таким неразумным образом. Я буду считать себя обязанным, если они будут упорствовать в столь неестественном наряде (несмотря на любые посты, которые они могут занимать в ополчении), раздать их красные мундиры любому из солдат, которые сочтут нужным их раздеть, при условии, что упомянутые солдаты смогут доказать, что они принадлежат к полку, где есть нехватка одежды.

Около двух дней назад я гулял в Парке и случайно встретил сельского сквайра, одетого во все вышеупомянутые типы, с манерами и поведением, придуманными полностью из его собственной головы. Он был крупнее и выше обычного, имел красный мундир, распахнутый, чтобы показать веселый каламаковый [296] жилет: его парик падал значительным кустом на каждое плечо: его руки естественно раскачивались на неразумном расстоянии от боков; что, с преимуществом трости, которой он размахивал в большом разнообразии беспорядочных движений, делало небезопасным для кого-либо ходить в пределах нескольких ярдов от него. Таким образом он занял весь Молл, его зрители двигались по обе стороны от него, пока он заломил шляпу и зашагал прямо к Вестминстеру. Я не могу сказать, кто этот джентльмен, но для своего утешения могу сказать, вместе с любовником у Теренция, который потерял из виду прекрасную молодую леди: «Где бы ты ни была, ты не можешь долго скрываться».

Кофейня Сент-Джеймс, 18 ноября.

Из писем из Парижа от 16-го числа мы узнаем, что французский король, принцы крови и курфюрст Баварский недавно убили пятьдесят пять фазанов.

Поскольку некоторые усердно распространяли слухи, что я состою в партнерстве с Чарльзом Лилли, парфюмером с угла Бофор-билдингс; я должен сказать вместе с моим другом Партриджем, что они мошенники, кто это сообщил. Однако, поскольку упомянутый Чарльз пообещал, что все его клиенты будут моими, я должен пожелать, чтобы все мои были его; и смею ответить за него, что если вы попросите от моего имени табак, венгерскую или апельсиновую воду, вы получите лучшее, что есть в городе, по самой дешевой цене.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[290] Николс приписывает эту статью Аддисону на основании рукописных заметок Кристофера Байрона, который помогал Закари Грею в его издании «Гудибраса». Это, вероятно, верно, но статья не включена в издание произведений Аддисона Тиккелла.

[291] «Альманах Партриджа» на 1710 год был выпущен Компанией книготорговцев, а не Партриджем. Следующее объявление появилось в № 105 «Болтуна»: «Поскольку в последнее время в нескольких газетах было объявление об альманахе под названием Merlinus Liberatus, который якобы составлен Дж. Партриджем, но на самом деле был сшит Бенджамином Харрисом, известным подобными практиками, это уведомление дается, чтобы предотвратить введение людей в заблуждение; ибо не будет опубликовано никакого альманаха Дж. Партриджем на 1710 год, так как судебный запрет, выданный лорд-канцлером против его печатания, все еще в силе; и если какое-либо лицо будет торговать какими-либо поддельными альманахами, против них будут приняты меры».

Поскольку Партридж часто упоминается в «Болтуне» (см. № 1, 7, 11, 56, 59, 67, 99, 216, 228, 240), может быть полезно привести некоторые сведения о нем в дополнение к тому, что изложено во Введении. Партридж родился в Ист-Шине в 1644 году и был отдан в ученики сапожнику; но он усердно учился и, оставив свое ремесло, начал публиковать астрологические книги в 1678 году. Его альманах, Merlinus Liberatus, впервые появился в 1680 году, а в 1682 году он описал себя как присяжный врач Карла II. Впоследствии он отправился в Лейден и заявил, что получил степень доктора медицины. В последние годы века он вел споры с другими составителями альманахов и рекламировал шарлатанские лекарства. Когда Свифт напал на него в 1708 году, его справедливо считали главой своей профессии. На некоторое время он был заставлен замолчать; с 1710 по 1713 год не выходило ни одного альманаха; но его Merlinus Redivivus был выпущен в 1714 году с нападками на Свифта. Партридж умер в Мортлейке в 1715 году, и памятник в его честь был установлен на церковном кладбище. Его завещание показывает, что он оставил имущество на сумму более 2000 фунтов стерлингов. Говорят, что его настоящее имя было Хьюсон.

[292] См. № 26.

[293] См. № 85.

[294] См. № 26.

[295] Плющевый куст часто служил вывеской таверны. Иногда это слово применялось к самой таверне, например: «Двадцать к одному, что вы найдете его у куста».

[296] См. № 85.

№ 97. [Аддисон.

From Saturday, Nov. 19, to Tuesday, Nov. 22, 1709.

Крайне редок тот род людей, которые, будучи наделены либо выдающимся величием ума, либо выдающейся эрудицией и учением, либо тем и другим, имели время для размышления, какой именно жизненный путь они хотели бы выбрать. — Цицерон, «Об обязанностях», I, XXXIII, 119.

Из моей квартиры, 21 ноября.

Сметя в своей последней статье огромные множества и нанеся великое разрушение собственному виду, я должен постараться в этой статье набрать свежих рекрутов и, если возможно, восполнить места нерожденных и умерших. Говорят о Ксерксе, что, когда он стоял на холме и видел всю страну вокруг себя, покрытую его армией, он разразился слезами при мысли, что никто из этого множества не будет жив через сто лет. Что касается меня, когда я оглядываю этот густонаселенный город, я едва могу удержаться от слез, видя, как мало его жителей сейчас живы. Именно с этой мыслью я составил свой последний список смертности и постарался изложить в нем огромное число лиц, которые погибли от болезни (обычно известной под названием Праздность), которая долго свирепствовала в мире и уничтожает в каждом большом городе больше, чем чума в Данциге [297]. Чтобы исправить причиненный ею вред и заселить мир лучшей расой смертных, у меня больше надежд на то, чтобы вернуть к жизни тех, кто молод, чем на оживление тех, кто стар. По этой причине я изложу здесь ту благородную аллегорию, которая была написана старым автором по имени Продик, но рекомендована и украшена Сократом [298]. Это описание Добродетели и Удовольствия, делающих свой двор Геркулесу под видом двух прекрасных женщин.

Когда Геркулес, говорит божественный моралист, был в той части своей юности, в которой для него было естественно обдумывать, какой образ жизни он должен выбрать, он однажды удалился в пустыню, где тишина и уединение места очень способствовали его размышлениям. Размышляя о своем нынешнем положении и будучи очень озадаченным в себе по поводу состояния жизни, которое он должен выбрать, он увидел двух женщин более высокого роста, чем обычно, приближающихся к нему. Одна из них имела очень благородный вид и грациозную осанку; ее красота была естественной и легкой, ее облик чистым и незапятнанным, ее глаза опущены к земле с приятной сдержанностью, ее движение и поведение полны скромности, а одежда бела, как снег. Другая имела много здоровья и румянца на лице, которому она помогла искусственным белым и красным, и старалась казаться более грациозной, чем обычно, в своей манере, смешивая аффектацию во всех своих жестах. У нее была удивительная уверенность и самоуверенность во взгляде, и все разнообразие цветов в ее одежде, которые, как она думала, были наиболее подходящими, чтобы показать ее цвет лица в выгодном свете.

Она бросила взгляд на себя, затем повернула их на тех, кто присутствовал, чтобы увидеть, как они относятся к ней, и часто смотрела на фигуру, которую она создавала в своей собственной тени. При ее приближении к Геркулесу она шагнула перед другой леди (которая шла вперед с ровной спокойной осанкой) и, подбежав к нему, обратилась к нему следующим образом:

«Мой дорогой Геркулес, — говорит она, — я вижу, что вы очень разделены в своих мыслях о пути жизни, который вы должны выбрать: будьте моим другом и следуйте за мной; я приведу вас к обладанию удовольствием и вне досягаемости боли, и удалю вас от всего шума и беспокойства дел. Дела войны или мира не будут иметь власти потревожить вас. Вашим единственным занятием будет сделать свою жизнь легкой и развлекать каждое чувство его надлежащим удовлетворением. Роскошные столы, ложа из роз, облака духов, концерты музыки, толпы красавиц — все готово, чтобы принять вас. Пойдемте со мной в этот край наслаждений, этот мир удовольствий, и скажите прощай навсегда заботам, боли, делам».

Геркулес, услышав, как леди говорит таким образом, пожелал узнать ее имя; на что она ответила: «Мои друзья и те, кто хорошо знаком со мной, называют меня Счастьем; но мои враги и те, кто хотел бы повредить моей репутации, дали мне имя Удовольствие».

К этому времени подошла другая леди, которая обратилась к юному герою совсем в другой манере.

«Геркулес, — говорит она, — я предлагаю себя вам, потому что знаю, что вы происходите от богов и даете доказательства этого происхождения своей любовью к добродетели и применением к занятиям, подходящим для вашего возраста. Это заставляет меня надеяться, что вы завоюете как для себя, так и для меня бессмертную репутацию. Но прежде чем я приглашу вас в свое общество и дружбу, я буду открытой и искренней с вами и должна положить это как установленную истину, что нет ничего по-настоящему ценного, что можно купить без боли и труда [299]. Боги установили цену на каждое реальное и благородное удовольствие. Если вы хотите получить благосклонность Божества, вы должны приложить усилия, чтобы поклоняться ему; если дружбу добрых людей, вы должны стараться угодить им; если вы хотите, чтобы вас чтила ваша страна, вы должны заботиться о том, чтобы служить ей. Короче говоря, если вы хотите быть выдающимся в войне или мире, вы должны стать хозяином всех качеств, которые могут сделать вас таковым. Это единственные условия, на которых я могу предложить счастье». Богиня Удовольствия здесь прервала ее речь: «Вы видите, — сказала она, — Геркулес, по ее собственному признанию, путь к ее удовольствиям долог и труден, тогда как тот, который предлагаю я, короток и легок». «Увы! — сказала другая леди, чье лицо светилось страстью, состоящей из презрения и жалости, — каковы удовольствия, которые вы предлагаете? Есть до того, как проголодаешься, пить до того, как почувствуешь жажду, спать до того, как устанешь, удовлетворять аппетиты до того, как они возникнут, и вызывать такие аппетиты, которые Природа никогда не сажала. Вы никогда не слышали самой восхитительной музыки, которая есть похвала самому себе; ни видели самого красивого объекта, который есть работа собственных рук. Ваши последователи проводят свою юность в мечтах об ошибочных удовольствиях, в то время как они копят страдания, мучения и раскаяние для старости.

«Что касается меня, я друг богов и добрых людей, приятный компаньон для ремесленника, домашний опекун для отцов семейств, покровитель и защитник слуг, соратник во всех истинных и благородных дружбах. Банкеты моих последователей никогда не бывают дорогостоящими, но всегда восхитительны; ибо никто не ест и не пьет на них, кто не приглашен голодом и жаждой. Их сон крепок, а пробуждения веселы. Мои молодые люди имеют удовольствие слышать, как их хвалят те, кто в годах, а те, кто в годах, — быть почитаемыми теми, кто молод. Одним словом, мои последователи пользуются благосклонностью богов, любимы своими знакомыми, уважаемы своей страной и (после завершения своих трудов) почитаемы потомством».

Мы знаем по жизни этого памятного героя, кому из этих двух дам он отдал свое сердце; и я верю, каждый, кто прочтет это, отдаст ему должное, одобрив его выбор.

Я очень восхищаюсь речами этих дам, так как они содержат в себе главные аргументы для жизни добродетели или жизни удовольствия, которые могли войти в мысли язычника; но я особенно доволен различными фигурами, которые он дает двум богиням. Наши современные авторы изображали Удовольствие или Порок с заманчивым лицом, но заканчивающимся змеями и монстрами: здесь она появляется во всех прелестях красоты, хотя они все ложные и заимствованные; и таким образом составляет видение, совершенно естественное и приятное.

Я перевел эту аллегорию на благо молодежи Великобритании; и особенно тех, кто все еще находится в плачевном состоянии небытия и кого я настоятельно прошу прийти в мир. Пусть мои эмбрионы проявят малейшую склонность к какой-либо одной добродетели, и я позволю ей быть борьбой к рождению. Я не ожидаю от них, что, подобно герою в предыдущей истории, они должны ходить, как только родятся, с дубиной в руках и львиной шкурой на плечах, чтобы искоренять монстров и уничтожать тиранов; но, как сказал самый прекрасный автор всей древности по этому самому случаю, хотя человек не обладает способностями отличиться в самых ярких частях великого характера, он, безусловно, обладает способностью быть справедливым, верным, скромным и умеренным.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[297] In 1709 the plague carried off over 40,000 persons in Dantzic.

[298] См. Ксенофонт, «Воспоминания», Книга II, гл. I, 21.

[299] Ср. Гесиод, «Труды и дни», 289.

№ 98. [Стил.

From Tuesday, Nov. 22, to Thursday, Nov. 24, 1709.

Из моей квартиры, 23 ноября.

Я прочел следующее письмо, которое было оставлено для меня сегодня вечером, с очень большой заботой о состоянии леди, которая его прислала, которая выражает состояние своего ума с большой откровенностью, как все люди должны, кто говорит со своими врачами.

Мистер Бикерстафф,

«Хотя вы уже в летах и обладаете огромным жизненным опытом, полагаю, вы согласитесь, что нечасто случаются столь затруднительные обстоятельства, в которых нужно действовать достойно, как те, в которых я запуталась. Я влюблена, и вы признаете, что это самое несчастное из всех положений в человеческой жизни: природа создала нас с сильным нежеланием признаваться в такой страсти, а обычай сделал для нас преступным проявлять инициативу. Джентльмен, которого я назову Фабио, всецело завладел моим сердцем. Я настолько близко с ним знакома, что он без колебаний делится со мной своей пылкой привязанностью к Клеоре, моей подруге, которая также сделала меня своей доверенной особой. Большую часть времени я провожу в обществе то одной, то другой, и меня постоянно развлекают либо его страстью, либо ее триумфом. Клеора — одна из тех дам, которые считают себя добродетельными, если не совершили греха; не обладая разборчивостью в выборе, она решает принять лучшее предложение, которое ей сделают. С этой целью она откладывает признание в пользу Фабио, пока не увидит, какие еще поклонники попадутся в ее сети, которые она расставляет во всех публичных местах со всем искусством жестов и взглядов. Об этом решении она сама мне рассказала. Хотя я люблю его больше жизни, я не хочу заполучить его, предав Клеору или совершив такой проступок против скромности, как признание ему самой в своей любви. Вы астролог, что мне делать?

Диана Сомневающаяся».

Эта леди совершенно справедливо заметила, что положение влюбленной женщины — самое жалкое из всех. Бедная Диана! Как, должно быть, терзает ее ревность, когда Фабио говорит о Клеоре? Как негодует она, когда Клеора делает Фабио своей собственностью? Влюбленная женщина подобна призраку, который бродит вокруг своего возлюбленного сокровища, не имея сил заговорить, пока не обратятся к нему. Я советую Диане оставаться в этом положении, ибо вижу проблеск утешения в ее деле и приму все надлежащие меры, чтобы избавить ее от этой несчастной игры в недоразумения. Поскольку Клеора охотится со своими чарами и не питает особого расположения к Фабио, я поставлю на ее пути пару особых молодчиков, которые оба будут ухаживать за ней и каждый из которых обладает состоянием получше, чем у Фабио. Оба они уже увлечены ею и готовятся стать ее свитой грядущей зимой. К женщинам такого мирского склада, какой, по моему разумению, является Клеора, мы должны подходить с обратным расчетом достоинств; и когда прекрасная дама думает лишь о том, чтобы сделать из супруга удобного домочадца, понятие ценности и достоинства меняется, и любовник тем более приемлем, чем менее он значителен. Двое, которых я подброшу Клеоре, — это Орсон Тикет и мистер Уолтер Уиздом. Орсон — охотник, которого смерть отца и некоторые трудности с наследством вывели из лесов в город в ноябре прошлого года. В то время он был одним из тех деревенских дикарей, которые презирают мягкость, встречаемую в городе и при дворе, и демонстративно выставляют напоказ свою силу и грубость в каждом движении и жесте, в насмешку над нашими поклонами и угодничеством. При своем первом появлении он был весьма примечателен тем куском хорошего воспитания, который свойственен природным британцам, а именно — дерзостью. Он показывал каждому встречному, что он такой же человек, как и он. Но посреди всей своей свирепости он иногда прислушивался к рассуждениям человека разумного и смотрел на прелести красавицы с открытыми глазами и ртом. В такой позе он находился, когда в начале прошлого декабря был сражен Клеорой из боковой ложи. С того момента он смягчился, забыл своих собак и лошадей, и теперь двигается и говорит с вежливостью и обходительностью. Уиздом же, благодаря смерти старшего брата, получил огромное состояние, когда успел продвинуться в учебе ровно настолько, чтобы стать весьма дерзким, и в те годы, когда закон дает ему право распоряжаться своим богатством, а его собственный темперамент слишком горяч для управления им. Орсон учится фехтовать и танцевать, чтобы нравиться своей даме и сражаться за нее; а Уолтер готовит прекрасных лошадей и звенящую карету, чтобы очаровать ее. Все заинтересованные лица появятся на следующей опере, где и начнется эта погоня за журавлем в небе; и я сомневаюсь, что Фабио увидит себя настолько обойденным Орсоном или Уолтером, что обратит свой взор на скромную страсть и подобающую томность на лице Дианы; ибо мой замысел — подкрепить искусством любви всех тех, кто сохраняет ее искреннюю страсть.

Кофейня Уилла, 23 ноября.

Остроумный и достойный джентльмен, мой давний друг, завел со мной сегодня вечером беседу о силе и действенности, которую сочинения хороших поэтов оказывают на умы их вдумчивых читателей, и изложил мне свое мнение по этому вопросу, которое он пожелал мне донести до молодежи Великобритании в моих эссе; что я и предпочитаю сделать его собственными словами.

«Я всегда был того мнения, — говорит он, — что добродетель глубже всего проникает в сердце человека, когда она преподносится с помощью мощных чар поэзии. Самый активный принцип в нашем уме — это воображение: к нему хороший поэт обращается постоянно и этой способностью старается завладеть в первую очередь. Затем следуют наши страсти и склонности; и наш разум в конце концов с удовольствием сдается. Таким образом, вся душа незаметно вовлекается в мораль, подкупая фантазию прекрасными и приятными образами тех самых вещей, которые в книгах философов кажутся суровыми и в лучшем случае имеют своего рода запретный вид. Одним словом, поэты как бы устилают тернистые пути добродетели цветами так, что мы не чувствуем их неудобств и воображаем себя посреди удовольствий и самых чарующих соблазнов в то самое время, когда продвигаемся в исполнении самых суровых жизненных обязанностей».

«Все согласны с тем, что распутные стихи быстрее всего развращают сердце: и почему бы нам не быть столь же единодушно убежденными, что серьезные и важные произведения тех, кто пишет в самой привлекательной манере, по своего рода божественному наитию, должны быть самыми действенными убеждениями к добру? Если бы я был благословлен сыном, то для формирования его нравов (что и делает его по-настоящему моим сыном) я бы постоянно вкладывал ему в руки какого-нибудь прекрасного поэта. Изящные фразы и мужественные чувства, столь часто встречающиеся у каждого великого и возвышенного писателя, на мой взгляд, являются самым украшающим и ценным убранством, которое может быть для головы молодого джентльмена; мне кажется, они выглядят как богатое шитье на мозге. Добавлю к этому, что человечность и нежность (без которых не может быть истинного величия ума) вдохновляются Музами на столь патетическом языке, что все, что мы находим у авторов прозы для воспитания и улучшения этих страстей, в сравнении с этим холодно или в лучшем случае тепловато. Существует, кроме того, некое возвышение души, спокойное великодушие и благородный поворот добродетели, отличающий героя от простого честного человека, к чему нас может поднять только стих. Смелые метафоры и звучные размеры, свойственные поэтам, пробуждают все наши спящие способности и тревожат все силы души, подобно тому превосходному трубачу, о котором упоминает Вергилий».

'——Quo non præstantior alter

Ære ciere viros, Martemque accendere cantu.'[302]

«Я погрузился в этот ход мыслей сегодня вечером, читая отрывок из маски, написанной Мильтоном, где два брата представлены в поисках своей сестры, которую они потеряли темной ночью в густом лесу. Один из братьев опасается, как бы блуждающая дева не была подавлена страхами из-за темноты и одиночества времени и места. Это дает другому повод высказать следующие размышления, которые, когда я их читал, заставили меня забыть о своем возрасте и обновили во мне теплые желания добродетели, столь естественные для неиспорченной юности».

'I do not think my sister so to seek,

Or so unprincipled in virtue's book,

And the sweet peace that goodness bosoms ever,

As that the single want of light and noise

(Not being in danger, as I trust she is not)

Could stir the constant mood of her calm thoughts,

And put them into misbecoming plight.

Virtue could see to do what Virtue would,

By her own radiant light, though sun and moon

Were in the flat sea sunk. And Wisdom's self

Oft seeks to sweet retirèd solitude:

Where, with her best nurse, Contemplation,

She plumes her feathers, and lets grow her wings,

That in the various bustle of resort

Were all too ruffled, and sometimes impaired.

He that has light within his own clear breast,

May sit i' th' centre, and enjoy bright day:

But he that hides a dark soul, and foul thoughts,

Benighted walks under the mid-day sun;

Himself is his own dungeon.'"[303]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[300] См. № 50.

[301] Возможно, доктор Томас Уокер, главный школьный учитель в Чартерхаусе, где учились Стил и Аддисон. В «Зрителе», № 488, доктор Уокер упоминается как «изобретательный Т. У.».

[302] «Энеида», VI, 164.

№ 99. [Стил.

From Thursday, Nov. 24, to Saturday, Nov. 26, 1709.

Spirat tragicum satis et feliciter audet.—Hor., 2 Ep. i. 166.

Кофейня Уилла, 25 ноября.

Сегодня вечером я припоминал, какие отрывки (с тех пор как я начал мыслить) оставили самые сильные впечатления в моем уме; и после тщательного исследования я убедился, что импульсы, полученные мной от театральных представлений, оказали большее влияние, чем то, что могло бы быть вызвано мелкими событиями моей частной жизни. Мои старые друзья, Харт и Моун, один своей естественной и точной силой, другой — своим великим мастерством и искусством, никогда не упускали случая отправить меня домой полным таких идей, которые влияли на мое поведение и делали меня незаметно более любезным и человечным к моим друзьям и знакомым. Задача хорошей пьесы не в том, чтобы сделать каждого человека героем; но она, безусловно, дает ему более живое чувство добродетели и достоинства, чем он имел, входя в театр. Это разумное удовольствие (как я всегда его называю) уже много лет мало кем вкушается; но я рад обнаружить, что истинный дух его возрождается среди нас благодаря должному вниманию к тому, что представляется, и поддержке только одного театра. Младшие из нас могли заметить, что пока существовало два театра, они соперничали друг с другом не такими представлениями, которые способствовали наставлению и украшению жизни, а введением мимических танцев и пошлых шутовств. Ибо когда в одном театре ставилась превосходная трагедия, танцор на лестнице уводил весь город в другой: и, действительно, такое зло должно быть естественным следствием двух театров, так же верно, как то, что видящих больше, чем мыслящих. Каждый может судить об опасности человека на лестнице и его ловкости при безопасном спуске; но очень немногие могут судить о страданиях героя в пьесе или о его манере поведения в тех обстоятельствах. Таким образом, чтобы угодить публике, два театра должны развлекать ее тем, что она может понять, а не тем, что предназначено для улучшения ее понимания: и самый верный способ привлечь хорошую аудиторию — это предлагать то, что больше всего нравится толпе; то есть непристойное действие, пустое зрелище или неуместная активность. Короче говоря, два театра не могут надеяться на существование иначе, как средствами, противоречащими самому назначению театра в хорошо управляемом королевстве.

Я всегда придерживался такого мнения и по этой причине радовался, что мой давний ровесник из Друри-Лейн, хотя и распродал большую часть своего имущества, все еще сохранял владение своим дворцом, и трепетал за него, когда его недавно чуть было не захватили хитростью. На протяжении многих веков в этой нации существовал определенный ученый род неученых людей, называемых адвокатами, которые взяли на себя решение всех трудностей путем их умножения и к которым обращаются за помощью все, кто ленив или слаб умом. Наглость правителя этого места заставила его уступить владение им под управление моего вышеупомянутого друга Дивито. Дивито был слишком скромен, чтобы знать, когда уйти, пока не получил мнение и приговор закона о своем смещении. И то, и другое со временем было получено против него: но как великий Архимед защищал Сиракузы столь мощными машинами, что если он бросал веревку или кусок дерева через стену, враг бежал; так и Дивито разил всех противников с таким мастерством, что люди боялись даже быть правыми против него. По этой причине законный правитель выставляет адвоката, чтобы изгнать адвоката, и выбрал имя, ужасное для сцены, которое одно, казалось, было способно выбить Дивито из его укреплений.

22-го числа, в ночь всенародного ликования, враги Дивито сделали щедрый дар народу в виде хвороста, бочек и других горючих материалов, которые были воздвигнуты в костер перед дворцом. Обильные кружки были в то же время розданы среди зависимых лиц этого княжества; и искусный соперник Дивито, наблюдая, как они готовятся к предприятию, представил законного владельца соседнего здания и показал свою доверенность от него. Война немедленно последовала за мирной империей остроумия и Муз; готы и вандалы, грабившие Рим, не угрожали более варварским опустошением искусств и наук. Но когда они прорвались внутрь, опытный Дивито уже отослал всех своих подданных и эвакуировал все свои запасы. Соседние жители сообщают, что остатки последователей Дивито ушли накануне ночью, замаскированные под великолепие; швейцары вышли, одетые как кардиналы, а декораторы — как языческие боги. Сам Дивито был окутан одним из своих черных облаков и оставил врагу лишь пустую сцену, полную люков, известных только ему и его приверженцам.