«Солнечная сторона дипломатической жизни, 1875–1912»

В семь часов был военный обед. Поскольку присутствовало около шестидесяти человек, обед подавали в большой столовой. Король и джентльмены свиты были, как обычно, в рединготах и черных галстуках, но генералы и офицеры были во всем своем блеске, великолепные на вид. Я сидела слева от короля (г-жа Мингетти была справа от него), рядом с самым милым старым генералом в мире, который был сама любезность, и, хотя я полагаю, что мы больше никогда не увидимся, он приложил много усилий, чтобы развлечь меня. Он рассказал, что был с королем, когда тот сражался в битве при Кустоце (в австрийской войне), где король проявил столько храбрости и мужества. Король, услышав, что говорит мой сосед (тот, вероятно, немного повысил голос), наклонился через меня и, смеясь, подняв предупреждающий палец, сказал:

— Если вы продолжите в том же духе, я уйду из-за стола.

— О, Ваше Величество! Этого никак нельзя допустить, — сказал мой генерал. — А теперь, мадам, — повернувшись ко мне, — не поговорить ли нам о погоде?

После обеда был прием. Их Величества обходили гостей и разговаривали со всеми. Король был в лучшем расположении духа, постоянно смеялся и по-свойски хлопал по спине офицера, с которым разговаривал. Все оставались в салоне до тех пор, пока не пришло время военным гостям откланяться.

5 ноября 1884 г.

Дорогая ____, сегодня утром я получила короткую записку от маркизы Вилламарины: «Пожалуйста, наденьте теплое платье, так как Ее Величество намерена совершить долгую прогулку после обеда, а до нашего возвращения будет прохладно и сыро».

Мы вошли в салон как раз вовремя, чтобы не опоздать, ибо Их Величества вошли почти сразу же.

Принц Неаполитанский (они называют его Принчипино) сидел рядом со мной за обедом. Он очень умен — необычайно умен — и обладает памятью, которая когда-нибудь должна ему пригодиться. Моя память рядом с его казалась детской. Вопросы, которые он задавал в упор, поразили бы человека поумнее меня. Он очень военный и знает все о различных войнах, которые велись со времен Моисея, и когда он захотел узнать, сколько офицеров было убито в битве при Чаттануге, мне пришлось признаться, что если я когда-то и знала, то забыла. Но он знал все о Чаттануге и всех других сражениях.

Когда подали белые трюфели (они были соблазнительно зарыты в гнездо из масла), принц сказал: «Как вы можете есть эти вещи?»

— Вы имеете в виду, Ваше Высочество, эти восхитительные трюфели?

— Да, — ответил он, — они на вкус неплохи, но так воняют.

— О, монсеньор, — воскликнула я, — вы не должны произносить это слово. Это ужасное слово.

— О нет, это не так. Оно есть в Библии.

Я не могла ему возразить. Надеюсь, позже он узнает, что в Библии есть слова, которые не используются в обычном разговоре.

После обеда королева сказала: «Мы собираемся совершить очень долгую поездку. Вы должны одеться очень тепло». Я пошла в свою комнату. У меня было немного времени до встречи в салоне, и я подумала, что, может быть, смогу закончить письмо, начатое вчера, но, увы! Я не смогла... Я вернулась в салон со всем, что у меня было из мехов и накидок, и обнаружила, что все гости ждут королеву.

Экипажи здесь всегда a la Daumon — то есть открытые ландо: места для четырех человек внутри, сиденье сзади и место для кучера, если он есть, но двух форейторов на четверке лошадей, по-видимому, вполне достаточно. Перед садовым крыльцом ждали два ландо. Королева, г-жа Мингетти и Йохан сидели внутри первого ландо. Генерал Гарадалья и я сидели на козлах и управляли тормозом. Случалось довольно часто, что мы забывали им управлять. Тогда мы получали очень укоризненный взгляд от форейторов, и мы закручивали тормоз до последнего витка; затем мы получали еще один взгляд, потому что колеса не могли двигаться. Почему-то мы никогда не могли подобрать правильное натяжение. Королева наслаждалась нашей растерянностью.

Когда мы проезжали через маленькие деревни, все население выбегало на улицы, чтобы поглазеть на нас.

Мне показалось странным, что жители деревни, которые, должно быть, видели королеву сотни раз, не узнавали ее и иногда кланялись мне, полагая, я полагаю, что я, сидя на первом сиденье, должна быть главной особой. Как все иначе в Дании! Когда проезжает любой королевский экипаж, люди делают реверанс, иногда даже если карета пуста.

Королева приказала форейторам ехать медленно по узким деревенским улицам, чтобы избежать риска задавить толпы детей. Я никогда не видела так много. Восемь или десять у каждой двери! Все они казались одного возраста и все были одеты в красный ситец, что создавало очень красивое цветовое пятно на фоне обшарпанных домов. Здесь много фабрик, и я полагаю, что красный ситец должен быть дешевым.

Мы добрались до дворца до заката. Я совсем продрогла, несмотря на все свои накидки (тяжелые и теплые, какими бы они ни были), и была благодарна, что смогла снять их и выпить горячего чаю.

Мы застали маркизу Дадда и графиню Сомалью, которые приехали к чаю. Королева всегда принимает своих друзей в это время.

Еще один военный обед сегодня вечером! Очевидно, Монца сейчас «полирует» военных. Это очень забавно для нас, так как дает возможность увидеть всех знаменитостей. Я сидела слева от Его Величества, и он громко рассказывал мне, кто есть кто и что каждый из них сделал. Казалось, его не смущало, что они слышат. Указывая на одного из генералов, он со смехом сказал: «Он tout ce qu'il y a de plus militaire; даже на его ночных рубашках есть эполеты, и он спит, держа одну руку на эфесе шпаги».

МОНЦА, 6 ноября.

Дорогая ____, сегодня к обеду прибыл синьор Бонги, великий итальянский ученый. Это личность! Я опишу его позже. Скажу только сейчас, что он очень образован и очень рассеян. После обеда королева захотела, чтобы мы осмотрели старый собор Монцы, где, как вы знаете, хранится знаменитая железная корона Карла Великого. Поэтому после обеда для нас заказали ландо. Маркиза Тротти (dame d'honneur) сопровождала нас. Королева попросила синьора Бонги поехать с нами, чтобы все объяснить. У церковных дверей собралась целая толпа, чтобы поглазеть на придворные экипажи. Красивые высокие слуги в своих блестящих красных ливреях сами по себе стоили того, чтобы на них посмотреть.

Осмотр железной короны — это целая церемония. Тщательно осмотрев собор, нас провели вниз по ступенькам в маленькую часовню, где хранится корона. Священник обязан облачиться в ризы для торжественной мессы, ему помогает другой священник и мальчик, который все время кадит кадилом. Капеллан собрал деньги (двадцать лир) с нашей группы перед началом процедуры. (Всегда хорошо подстраховаться.) Денежный вопрос был решен, священник прочитал несколько молитв, много раз преклонил колени, затем поднялся по маленькой стремянке, открыл позолоченный шкафчик, прикрепленный к стене, отпер его, прочитал еще несколько молитв, а затем с большим благоговением достал ларец, который поднял высоко над головой, распевая особую молитву. Он спустился со стремянки, принеся с собой ларец, который открыл, и нам позволили посмотреть, но не трогать, знаменитую реликвию. Та же церемония была проделана, когда ее возвращали на место.

Знаете ли вы, что эта корона появилась в 593 году и сделана из гвоздя, который, как предполагается, был взят с креста Христа и выкован в кольцо, окруженное золотой полосой шириной около восьми сантиметров? Снаружи железа — золотая полоса, украшенная soi-disant драгоценными камнями. Не на что смотреть, и, конечно, она не тяжелая в ношении.

Пока мы были там, синьор Бонги по просьбе королевы скопировал латинскую надпись на гробнице. Он перевел ее с латыни и передал королеве, когда вернулся, а также мне. (Прилагаю ее.)

НАДПИСЬ НА ГРОБНИЦЕ В СОБОРЕ МОНЦЫ

Quod fuit, est; erit peril articulo brevis horae

Ergo quid prodest esse fuisse fore

Es se fuisse fore trio florida sunt sine flore

Cum simul omne peril quod fuit est erit.

То, что есть, то, что было, то, что будет

Погибает в один короткий час.

К чему польза существовать, существовать в прошлом,

Или существовать в будущем?

Настоящее, Прошлое, Будущее

Три цветка без аромата,

Поскольку все они погибают вместе,

Настоящее, Прошлое, Будущее.

Принцесса Пиа ди Савойя, принцесса Тривульцио, граф Греппи и другие были приглашены к чаю. После того как они ушли, королеве захотелось выбежать в парк без шляпы, несмотря на холодный и моросящий дождь, и только в легком плаще. Она не возражала, поэтому никто другой не возражал. Конечно, мы все сделали так, как она, за исключением принцессы Палавичини (dame d'honneur), которая только что приехала и попросила разрешения удалиться в свою комнату, чтобы отдохнуть перед обедом.

МОНЦА, 7 ноября.

Дорогая мама, я каждый день пытаюсь найти минутку, чтобы написать, как ты просишь, но дни проходят так быстро, а вечера наступают так скоро, что у меня едва хватает времени на то, чтобы переодеться из одного платья в другое.

Сегодня утром после обеда король приказал принести в салон большие весы, и нас всех взвесили. Наши килограммы были записаны в книгу, и каждого попросили написать свое имя под своим весом. Это заняло много времени. Королева весит на двадцать килограммов меньше Йохана. В глазах короля блеснул огонек, когда на весы встал генерал Паси. Генерал Паси необычайно высок и крупный пропорционально, будучи значительно выше шести футов и очень тучным. Они навалили все гири, которые у них были, но ничего не помогало. Паси выглядел ошеломленным (Неужели королевский стол так полнит?) ... и задавался вопросом, не пора ли для героических действий. И когда обнаружилось, что король все это время держал ногу на весах, все покатились со смеху, особенно король, который наслаждался своей маленькой шуткой. Сегодня королева ездила к маркизе Дадда (одной из своих фрейлин), у которой здесь есть красивая вилла и парк.

Мы думали уехать из Монцы сегодня, но королева хотела, чтобы мы остались подольше, и, конечно, мы не отказались, хотя мой гардероб был на исходе, так как я думала остаться всего на несколько дней.

За обедом я сидела слева от короля. Он казался очень печальным и сказал мне, что никогда в жизни у него не было такого болезненного опыта, как сегодня днем. Несколько дней назад совсем молодой солдат ударил своего старшего офицера и был приговорен к смертной казни. Король сказал: «Завтра его должны расстрелять в казармах возле парка, и сегодня днем его бедная мать в сопровождении священника пришла во дворец, чтобы предпринять последнюю и высшую попытку добиться помилования. Его мать цеплялась за мои колени и выплакала всю душу: "Он мой единственный ребенок, ему всего девятнадцать лет — слишком молод, чтобы умереть. Возьмите меня вместо него. Sono vecchia, egli tanto giovine!" ["Я стара, а он так молод!"] Священник добавил, что мальчик всегда был таким хорошим сыном — добрым и нежным к своей матери — и умолял, чтобы его помиловали». Король повторял все это со слезами на своих добрых глазах.

— Я уверена, что Ваше Величество помиловали его. Разве нет?

— Нет, — сказал он, — хотя мое сердце разрывалось от отказа. В военных делах нельзя вмешиваться в дисциплину.

— Но этот случай, — настаивала я со слезами, — разве не могут быть смягчающие обстоятельства? Помилуйте его, Ваше Величество. Только подумайте, что это будет значить для бедной матери.

Но король, верный своим идеям о военной дисциплине, сказал: «Нет! Он приговорен к смерти. Он должен умереть».

Король не мог стряхнуть впечатление, которое произвела на него эта встреча, и Йохан, который провел вечер в курительной комнате с Его Величеством, сказал, что никогда не видел короля таким подавленным, как в этот вечер.

Королева подошла ко мне сразу после обеда, сказав: «О чем вы с королем разговаривали? Вы оба выглядели такими серьезными и грустными».

Я рассказала ей.

Она сказала: «У короля такое доброе сердце».

Мысль о бедном молодом человеке, которого должны были расстрелять, не давала мне спать, и мне показалось в пять часов, что я услышала выстрелы, но я не была уверена. Мое воображение было настолько острым, что я могла представить себе что угодно.

Первое, что сказал мне король за обедом: «Вы слышали сегодня утром?»

Я сказала ему, что что-то слышала, но боялась думать, что это могло означать.

— Увы! — сказал он, и его глаза наполнились слезами. — Это слишком верно, я ненавижу думать об этом.

Мы покинули Монцу сегодня в три часа дня. Не могу передать, как добры были ко мне Их Величества! Королева поцеловала меня на прощание и сказала: «Au revoir à Rome».

Король предложил мне руку, спустился со мной по ступеням парадной лестницы главного входа и сам усадил меня в ландо. «Вы не знаете, какая это честь», — сказал синьор Перуцци — как будто я этого не ценила!

Мы торжественно доехали до вокзала и до Милана добирались в королевском купе... Мы собирались уехать в Рим и домой сегодня вечером, но я чувствую себя слишком уставшей, чтобы делать что-то еще, кроме как отправить вам эти несколько строк и лечь спать.

Завтра вечером мы будем в Палаццо Титтони, куда дети уже прибыли.

ROME,

January, 1885.

Дорогая тетя Мария, сейчас мы наслаждаемся Листом. Рим без ума от него, и никто не упускает возможности встретиться с ним. Счастливы те, кто хотя бы мельком видел его, и трижды благословенны те, кто знает его и слышит. Он принц музыкантов — на самом деле, с ним обращаются как с принцем. Он всегда имеет преимущество перед всеми; даже послы, столь ревностно относящиеся к своим правам, без колебаний уступают их. Каждый счастлив отдать эту дань гению.

Мы впервые встретились с ним на обеде у г-на фон Шлёцера. Шлёцер, с присущим ему тактом, хорошо угостил его вкусной едой, предложил лучшие вина и превосходную сигару. (Лист — большой гурман и заядлый курильщик.) Г-н фон Шлёцер никогда не упоминал слово «музыка», но заставил Листа говорить, а это было именно то, что Лист хотел делать, пока, видя, что от него не ждут игры, он не загорелся желанием сесть за фортепиано. Наконец он не удержался и сказал Шлёцеру: «Сыграйте что-нибудь для меня!»

— Никогда! — сказал Шлёцер. — Я бы не осмелился.

Тогда Лист повернулся ко мне и попросил спеть. Я тоже сказала: «Я бы не осмелилась». На что он ответил: «Ну, раз никто ничего не хочет делать, я сыграю сам».

(Мингетти, фон Кёйдель и граф Арко, секретарь Шлёцера, были гостями.)

Как божественно он играл! Он казался вдохновенным. Безусловно, восторженные и отзывчивые слушатели были достойны быть его аудиторией.

— Вы все еще поете Массне? — сказал он мне. — Вы помните, как я обедал у вас в Париже, а вы пели те изысканные песни?

— Помню ли я! — воскликнула я. — Как вы думаете, как я могла когда-нибудь забыть?

— Не споете ли вы? Я буду аккомпанировать вам, — сказал он. — У вас есть песни Массне?

— У меня сегодня ничего нет с собой. Я никогда не мечтала петь, — ответила я.

Шлёцер сказал: «Это не препятствие. Я немедленно пошлю слугу к вам домой за нотами». И очень скоро ноты были у меня в руках.

Затем Лист сел и, перелистывая страницы, нашел то, что хотел, и я запела. Шлёцер был сияюще счастлив. Не было ни одного мешающего элемента. Все были так же признательны, как и он сам — те, кто слушал, так же, как и те, кто выступал.

ЗАПИСКА ОТ Ф. ЛИСТА

Лист был в ударе; я хочу сказать, что лучше быть не могло. Зная, что граф Арко поет, он настоял на том, чтобы послушать его. Арко сначала отказался, но в конце концов уступил — устоять перед этим архиочарователем было невозможно. Лист сыграл «Suoni la tromba» (коронный номер Арко), конечно, наизусть, подпевая сам, чтобы помочь робкому певцу, и добавляя вариации на фортепиано.

Лист был в таком приподнятом настроении, что мы бы не удивились, если бы он станцевал джигу. Он откинул свои длинные волосы со лба, как будто отбрасывая заботы по ветру. Позже он раскинул свои большие руки по клавиатуре в знак протеста и сказал: «Больше от меня ничего, но мы должны послушать Шлёцера, прежде чем уйдем». Поэтому Шлёцер был вынужден играть. Он может только импровизировать, как вы знаете. Лист сидел рядом с ним и играл помогающий бас.

Шлёцер заказал шампанского, и мы все выпили за здоровье друг друга. Было уже за час ночи, когда мы попрощались с хозяином. Йохан и я взяли Листа в нашу карету и высадили его у его квартиры на Виа Маргутта по пути домой.

Мы часто виделись с ним впоследствии, и он дважды обедал у нас. В первый раз мы пригласили Грига, норвежского гения, думая, что Листу будет приятно встретиться с ним. Возможно, это была ошибка. Тем не менее, это был очень интересный вечер. Г-жа Григ пела очаровательно (песни Грига, конечно); а Лист, сложив руки перед собой, был погружен в мысли — или он спал? Скажем, он дремал — просыпаясь только для того, чтобы хлопать в ладоши и кричать «Brava!». Но было совершенно удивительно, когда он с листа прочитал концерт Грига, в рукописи, который Григ привез с собой. Лист сыграл его так, как будто знал всю свою жизнь, читая все оркестровые партии. Оба великих артиста были очарованы друг другом, но через некоторое время Лист устал от музыки и спросил, не можем ли мы сыграть партию в вист. Играть в банальный вист с Листом казалось святотатством, но мы все равно играли. Я была очень рассеянна, видя, как Григ и его жена (которые не играют в карты) беспокойно бродят по комнате, и иногда я ходила тузом, когда хватило бы и двойки.

Лист играет на фортепиано лучше, чем в вист. Не знаю, сколько раз он ренонсировал. Все делали вид, что не замечают, и мы расплатились в конце без единого слова. Он был в восторге от выигрыша четырех лир с чем-то и очень добросовестно пересчитал мелочь. Йохан отвез его домой — очень уставшего и сонного Листа — и оставил его только у порога его двери.

В тот день, когда Лист обедал у нас, я получила очень странное письмо. Я копирую его для вас. Оно было от принцессы В____, дамы, чьей дружбы он отрекся, когда принял духовный сан.

Я слышала, что вы собираетесь пригласить Маэстро (le Maître) обедать к себе домой. Прошу вас позаботиться о том, чтобы он не сидел на сквозняке, чтобы сигара, которую он будет курить, не была слишком крепкой, а кофе, который он будет пить, был некрепким, так как после этого он не может спать, и, пожалуйста, проследите, чтобы его благополучно доставили в его квартиру.

Ваша и т. д., и т. д.

Все эти инструкции были выполнены до буквы. В другой раз Лист написал мне, что принесет несколько своих песен, чтобы попробовать их в пять часов. Я прилагаю его письмо. Какой шанс, подумала я, доставить удовольствие некоторым моим друзьям, которые, как я знала, жаждали увидеть его. Хотя в своем письме он написал «entre nous», и я знала, что он действительно хотел просмотреть песни наедине со мной, я не смогла устоять перед искушением — хотя это было такое грубое непослушание — и сказала им: «Лист придет ко мне в пять часов. Если вы хотите послушать его и согласны спрятаться за дверью, я приглашу вас». Все они приняли с восторгом и собрались в маленьком салоне до назначенного времени. Дверь оставили открытой, а перед ней поставили большую ширму.

Йохан привез Листа в нашей карете, как он всегда делает. Я приняла его и книгу песен (Lieder), которую он принес с собой. (Присутствовали только Йохан и Нина.) Он открыл книгу на «Comment disaient ils?» — одной из его самых красивых песен, которая имеет изысканный, но очень сложный аккомпанемент. Он играл волшебными пальцами, и мы проигрывали ее несколько раз. Я видела, как ширма качается и дрожит; но Лист стоял спиной, поэтому он не мог ее видеть.

После того как мы закончили, подали чай, и тогда он сказал: «Вы слышали моего "Риголетто"?»

— Да, — сказала я, — но не в вашем исполнении.

— Ну, — сказал он, — я сыграю его для вас. Ваше фортепиано лучше того, что у меня. Приятно играть на нем.

Ширма, теперь ожившая от волнения, чуть не опрокинулась. После «Риголетто» он сыграл «Les soirées de Vienne», и на этот раз ширма действительно опрокинулась и выставила на всеобщее обозрение группу дам, сгрудившихся за ней. Я содрогнулась при мысли о том, как Маэстро воспримет это ужасное предательство.

Он воспринял это лучше, чем я ожидала — на самом деле, он расхохотался. Дамы вышли вперед, были представлены ему и были в восторге. Я уверена, что Лист тоже; во всяком случае, он так много смеялся над моей уловкой и раскаянием, что слезы катились по его щекам. Он вытер их своим носовым платком, на углу которого была вышита монограмма «F.L.». Его он оставил, и я сохранила его как сувенир.

Через несколько дней после этого был большой обед, данный немецким послом (г-ном фон Кёйделем) в честь принцессы Фридрих Карл. Лист и многие другие, включая нас, присутствовали. Посол дал джентльменам лишь немного времени на курение; он дал им хорошие, но маленькие сигары. Не знаю, как это понравилось великому Маэстро, ибо он заядлый курильщик. Однако, поскольку le charbonnier est maître chez lui, наш хозяин настоял на своем, и музыка началась, как он и хотел, очень скоро после обеда. И посол, и его жена — превосходные пианисты.

Они играют пьесы в четыре руки на двух фортепиано. В этом случае, чтобы почтить знаменитого композитора, они взялись за грозное произведение Листа под названием «Мазепа». (Мне кажется, что Лист немного похож на Россини, который имел обыкновение говорить: «Jouez pour moi toute autre chose que ma musique».) Дикая скачка Мазепы по двум клавиатурам заставила наши волосы встать дыбом, но Маэстро задремал в мирном сне и проснулся и крикнул «Браво!» только тогда, когда Мазепа закончил свою скачку, а два пианиста вытирали свои потные лбы. Лист попросил принцессу посвистеть и открыл свою книгу песен на «Es muss ein wunderbares sein» (прекрасная песня) и сказал: «Можете ли вы посвистеть это?» Да, она могла; и сделала это очень осторожно и в wunderbares манере. Лист был удивлен и восхищен.

Затем Лист сыграл. Каждый раз, когда я слышу его, я говорю: «Никогда он не играл так». Как человек может превзойти самого себя? Лист может. У него были ноты «Comment disaient ils?» в той же книге, и он попросил меня спеть ее. «Как вы думаете, — сказал он, — вы могли бы добавить эту маленькую каденцию в конце?» И он сыграл ее для меня.

— Думаю, да, — сказала я. — Она не кажется очень сложной, — и напела ее.

— Мне лучше записать ее для вас, — сказал он, — чтобы вы не забыли. — И он достал свою визитную карточку и написал ее на обороте. (Я посылаю ее вам.)

ОТ Ф. ЛИСТА Рукописная партитура.

Лист не всегда так любезен. Он возмущается, когда люди рассчитывают на его игру. Когда баронесса К. заманила его обещанием выпить с ней чаю, потому что он знал ее отца, она, после его согласия, пригласила кучу друзей, подавая надежды, что Лист будет играть. Она пододвинула фортепиано в центр комнаты — никто не мог бы его не заметить. Все были на qui vive, когда Лист прибыл, и затаили дыхание в ожидании. Лист, который, я полагаю, имел много подобных сюрпризов, сразу понял ситуацию. После того как несколько человек были представлены ему, Лист с самой очаровательной улыбкой сказал хозяйке:

— Où est votre piano, chère madame? — и огляделся в поисках фортепиано, хотя оно было в дюйме от его носа.

— О, монсеньор! Неужели вы... — торжествующе продвигаясь к фортепиано. — Вы слишком добры. Я бы никогда не осмелилась просить вас. — И, махнув рукой в его сторону: — Вот фортепиано!

— Ах, — сказал Лист, который любит шутки, — c'est vrai. Je voulais y poser mon chapeau.

Очень расстроенная, но не теряющая надежды, баронесса воскликнула: «Но, монсеньор, вы не откажетесь, хотя бы сыграть гамму — просто чтобы коснуться фортепиано!»

Но Лист, столь же недобрый, сколь она бестактная, холодно ответил: «Мадам, я никогда не играю гаммы после обеда», — и повернулся к ней спиной, заговорив с мадам Хельбиг.

Когда они стояли там вместе, он и мадам Хельбиг, нельзя было увидеть большой разницы между ними. Она такая же высокая, как Лист, носит короткую стрижку и одета в длинный плащ, похожий на сутану; а он носит длинные волосы и одет в длинную сутану, похожую на плащ. Что касается их одежды, единственная заметная разница заключалась в том, что ее платье застегивалось спереди, а его — нет. У обоих одинаковая широкая и вежливая улыбка.

Один из последних обедов с Листом перед его отъездом из Рима был у герцога и герцогини Сермонета — Мингетти, Кёйдели, Шлёцер и мы сами. Ленбах, знаменитый художник, был приглашен, но забыл о приглашении до самого конца обеда. Затем он поспешно надел редингот и появился, взволнованный и расстроенный. Лист был в одном из своих самых восхитительных настроений и начал импровизировать тарантеллу, и мадам Мингетти внезапно вскочила и начала танцевать. Шлёцер, подхватив дух, присоединился к ней. Кто бы мог подумать, что степенный немецкий посланник при Папе может быть таким легкомысленным! Он опустился на колени, хлопая в ладоши и щелкая пальцами, имитируя кастаньеты. Мадам Мингетти, хотя и бабушка, танцевала как шестнадцатилетняя девушка, а Лист за фортепиано играл с неаполитанским весельем! Это был момент, который никогда не забыть. Добрые глаза Кёйделя сияли от радости. Ленбах посмотрел поверх своих очков и забыл свою обычную саркастическую улыбку. Мы все стояли в зачарованном кругу, хлопая в ладоши в ритмичном такте.

Наш добрый друг Людольф, как посол Листа, пригласил аббата — который с большим уважением относится к «власть предержащим» — на прекрасный обед, на который были приглашены мы, Мингетти, Кёйдели и четверо других — всего двенадцать человек. Мадам Мингетти приняла приглашение за себя, но извинилась за мужа, который, по ее словам, не будет в Риме в тот вечер. Граф Людольф попросил м-ра де Питтерса (бельгийского посланника) занять место Мингетти.

За пять минут до объявления обеда вошли мадам Мингетти с господином Мингетти.

— Что! — воскликнул граф. — Я не ожидал вас! Почему вы не дали мне знать, что приедете? Нас будет тринадцать за столом, а это никуда не годится.

И г-н, и г-жа Мингетти были очень смущены.

— Нет ничего проще, — ответил синьор Мингетти. — Я могу пойти домой.

Вы можете представить, что это было не очень приятно для великого Мингетти, у которого, вероятно, никогда не было такого опыта за всю его жизнь.

Граф Арко, видя ситуацию и как решение проблемы, перешел улицу в клуб, думая, что там можно кого-то найти. К счастью, ему это удалось, и вы можете быть уверены, что экстренный гость был только рад стать четырнадцатым за этим столом.

Мингетти любезно и великодушно не обратили внимания на бестактность графа.

Лист, как будто желая заставить нас забыть этот несвоевременный инцидент, играл после обеда так, как никогда раньше. Но ничто не могло подавить графа Людольфа — неважно, где были блюда, его ноги продолжали попадать в них. Прямо посреди самой изысканной игры Листа наш неугомонный хозяин сказал громким голосом:

— Если кто-то хочет сыграть в вист, в другой комнате есть столы.

Лист резко остановился, но, увидев, что все наши руки подняты в священном ужасе при мысли о том, чтобы променять его на партию в вист, любезно согласился остаться за фортепиано.

Лист оказал мне честь, придя на мой прием, приведенный м-ром де Кёйделем — Листа всегда приводят. Представьте восторг моих друзей, которые так неожиданно встретили великого Маэстро. Они образовали вокруг него круг, пытаясь подобраться достаточно близко, чтобы перемолвиться с ним словом. Он был чрезвычайно любезен и, казалось, был рад создать это проявление восхищения. (Разве можно когда-нибудь иметь его достаточно?) Здесь, на вилле Медичи, есть два молодых музыкальных гения, оба — обладатели первого приза Рима. Один — Габриэль Пьерне, прозванный «Le Bébé», потому что он такой маленький и выглядит таким мальчишеским — он действительно не кажется старше четырнадцати лет — и другой, Поль Видаль, который такой же хороший пианист, как Пьерне, но не такой многообещающий композитор.

Я спросила Листа, не позволит ли он этим двум молодым артистам исполнить для него несколько своих сочинений. Лист любезно согласился, и в назначенный день они все собрались в салоне. Лист был в восторге (так он сказал); но сколько раз он говорил, хлопая обрадованного артиста по плечу: «Mon cher, vous avez un très grand talent.... Vous irez loin; vous arriverez» («Мой дорогой, у вас огромный талант... Вы пойдете далеко; вы добьетесь успеха»), — великая фраза! А затем он садился за рояль, говоря с улыбкой: «Вы играете это?», исполнял произведение и в пух и прах разбивал беднягу, и они уходили, имея la mort dans l'âme (смерть в душе) и будучи подавлены собственным несовершенством. Вместо того чтобы поощрять их, он обескураживал их, бедняг! Говоря о молодых артистах в целом, он однажды заметил: «Il n'y a personne qui apprécie comme moi les bonnes intentions, mais je n'en aime pas toujours les resultats» («Никто так, как я, не ценит благие намерения, но мне не всегда нравятся их результаты»).

Можете поверить, что моя артистическая душа полна радости, когда я могу собрать вокруг себя таких артистов, как Лист, Григ, Сгамбати, Пьерне, Видаль, г-жа Хельбиг и графиня Джильиуччи, не говоря уже о Gentilhomme de la reine (придворном кавалере королевы) (маркизе Вилламарина), у которого самый восхитительный баритон, что я когда-либо слышала, — но он, кажется, ценит этот божественный дар не больше, чем свой зонтик. Вера (учитель пения) сегодня не смог прийти на урок к королеве, и его заменил синьор Маркетти. Он очень известный композитор, написавший оперу «Руй Блаз», которая имела здесь, в Италии, большой успех. Мы с королевой поем из нее дуэт, который поистине очарователен.

Барон Ренцис устроил театральное представление на своей прелестной вилле на Пьяцца Индипенденца, в котором Нина исполнила главную роль в пьесе «L'été de St.-Martin» («Бабье лето»). Сенатор Альфьери (сын знаменитого Альфьери) играл роль дяди. Один из тринадцати портретов Нины, написанных Ленбахом, был выставлен на сцене, а затем вынесен перед занавесом, но это не вызвало восторга — люди сочли, что портрет не передает ее сходства.

Один актер (молодой француз) так разволновался, что когда ему нужно было произнести фразу (это было все, что ему предстояло сказать): «Le peintre vous a diablement flattée» («Художник дьявольски вам польстил»), он сказал: «Le diable vous a peintrement flattée» («Дьявол вас живописно польстил»), что вызвало взрыв хохота и задело чувства Ленбаха...

Массне только что прислал полное собрание своих романсов — всего шесть. Больше всего мне нравятся первые два — «Poëme d'Avril» («Апрельская поэма») и «Poëme de Souvenir» («Поэма воспоминаний»). Последнюю он посвятил мне. На титульном листе написано: «Madame, Vous avez si gracieusement protege le Poëme d'Avril...» («Мадам, Вы так любезно покровительствовали Апрельской поэме...») и т. д. В «Poëme d'Hiver» («Зимней поэме»), «Poëme d'Octobre» («Октябрьской поэме») и «Poëme d'Amour» («Поэме любви») есть красивые моменты, но они далеко не так цельны, как первые. Массне написал дату сочинения на каждом титульном листе и приложил несколько тактов музыки.

Я показала их королеве, и мы вместе их просмотрели. Она была в восторге и сочла их самыми изящными и утонченными вещами, которые когда-либо слышала. Она сказала: «Завидую вам, что они у вас есть».

— Хотелось бы Вашему Величеству иметь такие же? — спросила я.

— Да, конечно; очень хотелось бы, — ответила она. — Но я никогда не смогла бы их спеть. Вам пришлось бы меня научить. Они подходят вашему голосу, но подошли бы моему? Никто не может петь их так, как вы.

— Я разучивала их с самим Массне; вот почему, — ответила я.

Я написала Массне и умоляла его прислать такую же коллекцию королеве, так как она была в таком восторге от его романсов, и добавила: «Не забудьте поставить свое имя, даты и такт-другой музыки, совсем как в том, что вы прислали мне».

Он самым любезным образом выполнил мою просьбу, и королева была более чем довольна и немедленно поблагодарила его через маркизу Вилламарина.

Массне стал теперь великой знаменитостью. Двадцать лет назад, когда он с трудом пробивался в Париже, Обер и я помогали ему. Я платила ему пять франков в час за переписывание рукописей. Теперь платят двадцать франков только за то, чтобы взглянуть на него!

Мистер Морган из Лондона снял великолепную квартиру нашего доброго друга Джорджа Вурца в полном реликвий палаццо Античи-Маттеи. Вурц — секретарь американской миссии в Петербурге, но иногда приезжает навестить своих друзей в Риме, которые всегда встречают его с восторгом. Мистер Морган дает прекрасные обеды, и, хотя он топит столько каминов, сколько возможно, в огромных комнатах стоит леденящий холод, и иногда мы сидим, закутавшись в наши мантильи.

ROME,

1st of January, 1886.

Дорогая тетя, — Примите самые нежные приветы от Йохана и от меня: «Пусть год, который начинается сегодня, принесет вам всяческую радость». Я достаточно эгоистична, чтобы пожелать, чтобы он принес нам радость встречи с вами. Вы обещали нанести нам визит. Почему бы не этой весной?

Сейчас шесть часов. Я сижу в своем халате и чувствую себя совершенно разбитой. Дипломатический прием сегодня днем был таким же блестящим, как и те, что я уже так часто описывала. Королева была, если это возможно, еще прекраснее и любезнее, чем когда-либо. (Я думаю так каждый раз, когда вижу ее.) Каждый взгляд был прикован к ней. Существует ли в мире более совершенная и прелестная женщина? Сегодня платье королевы было изысканным — белый атлас, покрытый пайетками и бисером, придворный шлейф из синего бархата, богато расшитый серебром. Диадема с бриллиантами и крупными жемчужинами острой формы, которую надела Ее Величество, была новогодним подарком короля. «Мой рождественский подарок», — сказала мне королева.

Король казался более разговорчивым, чем обычно; он долго беседовал с каждым, постоянно улыбался и смеялся. Политика, должно быть, легкое дело — как козыри в висте. В этой области явно нет никаких проблем.

Март.

Дорогая ____, — У меня есть разрешение сообщить великую тайну. Нина помолвлена с тем молодым датчанином, о котором я вам писала, — графом Рабен-Левецау. Он очень обаятелен и принадлежит к одной из лучших семей Дании. Вчера вечером мы были на балу у германского посла (герра фон Кёйделя) в палаццо Каффарелли, который почтили своим присутствием король и королева. Как только представилась возможность, я подошла к королеве, которая сидела в одном из позолоченных кресел на эстраде, заменявшей трон, и рассказала ей о помолвке Нины. Она вышла к краю платформы и, поманив Нину к себе, протянула ей руку и поцеловала ее в обе щеки на глазах у всего общества. Конечно, новость разлетелась со скоростью молнии. Когда король услышал об этом, он подошел прямо к нам, и я представила ему Фредерика. Его Величество был весьма любезен и с улыбкой сказал Нине:

— Мы действительно собираемся вас потерять? Мы будем скучать по нашей прекрасной stella (звезде). — И, повернувшись к Фредерику, добавил: — Я вовсе не даю своего согласия. Думаю, что я запрещу оглашение брака.

Все окружили Нину, стремясь поздравить ее. Фредерик сиял, как и подобает новоиспеченному жениху.

Март.

Мы заняты как пчелы. Приданое шьют монахини в монастыре Тринита-деи-Монти. Королева прислала Нине прекрасный веер из игольчатого кружева с перламутровыми спицами. Королева Дании прислала ей браслет с бриллиантами и жемчугом. Семья графа Рабена и все коллеги преподнесли ей прекрасные подарки.

10 апреля.

Все кончено — Нина вышла замуж и уехала.

Позавчера был день, полный волнений. Утром в десять часов мы отправились на Капитолий, где находятся магистратские службы и где синдик (маркиз Гуиччоли, большой друг Нины) совершил гражданский брак. Он особенно хотел сделать это en personne (лично) в качестве особого одолжения. Он произнес очаровательную и трогательную речь и подарил Нине ручку, которой мы подписывали контракт. Затем мы поехали домой, переоделись и к двум часам были готовы к настоящему венчанию в церкви.

Церковь была заполнена до последней скамьи. Когда Нина вошла под руку с Йоханом, пронесся ропот восхищения. Она выглядела восхитительно в своем подвенечном платье, и когда она обернулась, прежде чем спуститься со ступеней алтаря, и откинула вуаль, она была видением красоты, и я уверена, что она будет «радостью навеки». Весь Рим пришел на прием в наш дом.

Находясь в Сорренто, мы однажды днем отправились пить чай к Мэрион Кроуфордам. У них очаровательная вилла на скалах. Они, казалось, были очень рады нас видеть и показали нам всю виллу и свой прелестный сад. «Мое логово», — как назвал мистер Кроуфорд свою солнечную и уютную библиотеку, вполне достойную того льва, которым он является. Они очень красивая пара. Она такая же отзывчивая, как и он, и оба они говорят в самой занимательной и живой манере. Мы провели восхитительный день.

Меня попросили спеть на благотворительном концерте, который должен был состояться в великолепном Зале гвардии в палаццо Барберини. Концерт был организован всеми самыми модными дамами Рима, которые вместе с придворными дамами были дамами-патронессами.

Я согласилась, так как королева выразила желание, чтобы я это сделала. Она даже сама выбрала романсы, которые сочла наиболее подходящими для этого случая, и присутствовала вместе со всем двором, что, конечно, придало концерту большой блеск.

Все места были заняты, и, каким бы огромным ни был зал, он был набит до отказа, люди стояли сотнями. Сара Бернар, будучи в Риме, пообещала оказать свою помощь; она прочитала монолог своим мягким, мелодичным голосом, но так тихо, что его едва ли можно было услышать дальше первых нескольких рядов кресел.

Я спела «Rossignol» («Соловей») и «Que disaient ils?» («Что они говорили?») Листа в сопровождении Сгамбати. Мадам Хельбиг аккомпанировала к «Capriciosa» Блюменталя, той самой, где есть все эти чудесные каденции, которые бушуют в разных тональностях. Мадам Хельбиг — изумительный музыкант. Должна рассказать вам, что она сделала. Когда я парила в одиночестве высоко в облаках без всякой земной помощи в той длинной каденции, она предвидела, что я не спущусь на нужную ноту, и сменила тональность с четырех диезов на четыре бемоля, так что никто этого не заметил, тем самым спасая меня от ужасной катастрофы.

Любой музыкант может перейти с диезов на бемоли, но она читала этот очень сложный аккомпанемент почти с листа и перед большой аудиторией. Думаю, это был потрясающий tour de force (подвиг).

AALHOLM,

August, 1886.

Дорогая тетя, — Получили ли вы газетные вырезки, которые я вам посылала, с описанием возвращения домой Фредерика и Нины? Разве они не читались как сказки?

Замок Ольхольм расположен на берегу моря. Это одно из самых исторических мест в стране, и, кажется, его постоянно передавали из рук в руки, чтобы расплатиться с долгами разных королей.

Кристофер II был заключен здесь (тюрьмы существуют до сих пор), и трудно представить себе более затхлые и неприятные места для заточения. Стражники ходили взад и вперед перед отверстием, через которое передавали еду несчастному и промокшему монарху.

Позже Ольхольм перешел к семье графа Рабена (в восемнадцатом веке). Существует, конечно, множество легенд и призрачных историй, которые, как и во всех старинных замках, вместе с семейным привидением совершенно необходимы. Женщин в прозрачных одеждах видели бродящими по темным коридорам, слышали, как лошади гремят цепями во дворе. Зеркала тоже что-то делают, но я забыла что. Впрочем, кажется, в этом поколении никаких призраков не замечали; вероятно, строительные работы, которые ведутся сейчас, обескуражили их во время ночных прогулок и выгнали из их логовищ. Последние три недели я с интересом наблюдала за рабочими, которые делают отверстие в массивных стенах в комнате рядом с моей. Стены толщиной около десяти футов и сложены из огромных валунов, а пространство между ними заполнено раствором, который время сделало твердым, как железо.

У каждого короля или владельца Ольхольма с тех пор, как он стоит на своих ногах, кажется, были разные идеи насчет окон. На его усталом старом фасаде видны следы всех видов и всех эпох. Некоторые круглые, некоторые — просто щель в стене, некоторые с арками, расположенными как попало, без всякого внимания к симметрии или стилю.

Каждый владелец делал свое окно, а каждый преемник закладывал его кирпичом и ставил свое. Здание очень длинное, с двумя башнями. Издалека оно похоже на огромную таксу с торчащими головой и хвостом. В одном крыле есть часовня, в которую никто никогда не заходит, а в другом крыле — театр, где в старые времена давали пьесы.

Парк прекрасен выше всяких слов. Вы натыкаетесь на старые могилы викингов, от которых не осталось ничего, кроме камней, которые они использовали для их создания. Сокровища, которые они содержали, давно были изъяты мудрым правительством, чтобы наполнить национальные музеи. Много золотых и серебряных монет было подобрано на территории, и они нашли применение в изготовлении кружек и чаш, и они очень красивые и интересные. На стенах большого зала есть надписи, сделанные в шестнадцатом веке в память о визитах разных монархов. Король Фредерик II в 1585 году, должно быть, имел много друзей с собой. Как и в нашей современной гостевой книге, каждый гость оставлял свое имя и девиз, который был нарисован на стенах, вместе с его девизом и его особым знаком, таким как кружка или грабли (надеюсь, они не относились к его личным качествам). Один, который написал король Фредерик, кажется мне очень трогательным и заставляет думать, что его друзья, должно быть, были крайне вероломными и фальшивыми. Он гласит: «Mein hilf in Gott. Wildbracht allein ist treu» («Бог — моя помощь. Вильдбрахт [имя его собаки] один верен»). Не кажется ли вам, что в этом есть печальная нота?

ОЛЬХОЛЬМ. ПОСТРОЕН В 1100 ГОДУ. В 1585 году были внесены некоторые изменения, и время от времени в стенах прорубались окна.

НАДПИСИ В ОДНОЙ ИЗ КОМНАТ В ОЛЬХОЛЬМЕ, ДАТИРОВАННЫЕ 1585 ГОДОМ

Те, что вверху:

Слева: «Моя надежда на Бога. Вильдбрахт [его собака] один верен. — Фредерик II, король Дании и Норвегии».

Справа: «Бог не забывает Своих. — София, королева Дании».

Те, что внизу, были сделаны членами двора, которые приложили свои личные знаки вместо подписей.

MILAN, HOTEL MILAN,

October 17, 1886.

Дорогая тетя М____, — Только подумайте, как мне повезло. Говорят, что все приходит к тем, кто умеет ждать, и то, чего я ждала, наконец пришло. Я виделась и познакомилась со знаменитым Верди. Он всегда останавливается в этом отеле, потому что он друг владельца, мистера Шпатца, который, зная о моем желании встретиться с Верди, сказал, что устроит интервью. Что он любезно и сделал. Верди принял меня в своем салоне. Он выглядит в точности как на своих фотографиях — очень интересное лицо с горящими глазами. Его приветствие было ровно настолько теплым, чтобы не быть холодным. Разговор, конечно, начался с музыки. Я сказала, что восхищаюсь его музыкой больше, чем музыкой любого другого композитора в мире. Это было преувеличением, но вызвало бледную улыбку на его зеленоватом лице (это недостойно даже самого плохого каламбурщика). Я сказала ему, что часто имею честь петь с королевой и что мы поем много дуэтов из его опер. Он, казалось, не был сильно впечатлен этим чудом и принял его с любезным безразличием.

Я жаждала услышать, как он говорит, но, за исключением нескольких «veramentes» («правда») и «grazies» («спасибо»), он оставался пассивным и молчаливым. Чтобы хоть что-то сказать, он спросил меня, слышала ли я Таманьо в «Отелло».

— Да, — сказала я. — Не могу придумать ничего более великолепного. Я никогда не слышала ничего равного ему, и господин Морель столь же прекрасен, не так ли?

— Его пение вполне сносно, — ответил Верди, — но его акцент прискорбен.

После этого разговор угас, и я испугалась, что он умрет от недостатка топлива. Я чувствовала, что плела свою паутину напрасно — что я могла поймать какую-нибудь другую муху, но не Верди, как вдруг он сказал:

— Вы говорите мне, что часто поете с королевой. Какие мои дуэты вы поете? — спросил он с видимым интересом.

Я назвала несколько.

— Какой голос у королевы? Сопрано или контральто?

— Голос королевы — меццо-сопрано, — ответила я.

— А ваш? — спросил он.

— Мой примерно такой же, тоже меццо-сопрано.

Это, казалось, позабавило его.

— Думаете, королеве понравилось бы, если бы я написал что-нибудь [совершенно шутливо] тоже для меццо-сопрано?

— Я уверена, что королева, — ответила я с восторгом, — была бы вне себя от радости.

— Bene (хорошо), — сказал великий маэстро с улыбкой. — Тогда я выиграл.

— Как очаровательно! — воскликнула я, покраснев от энтузиазма. — Но могу ли я попросить об одном?

— Просить! Je vous en prie (я вас прошу).

— Fa dieze [фа-диез] — слабое место в наших обоих голосах.

— Bene, — сказал он, махнув рукой в сторону своего рояля. — Я напишу для вас дуэт и поставлю в нем только один соль-минор.

— Соль-минор! — воскликнула я. — Но ведь это...

Он перебил: — Вы когда-нибудь замечали, что соль-минор петь гораздо легче, чем фа-диез?

Он не стал ждать моего заверения, что я не замечаю никакой разницы, а внезапно спросил: — Когда вы едете в Монцу?

— Мы ждем известий. Возможно, завтра.

— Ах, — сказал он задумчиво, словно обдумывая, сможет ли он подготовить дуэт.

МОНЦА, 19 октября.

Вчера приходил Бонги. По просьбе королевы он вслух прочитал мой набросок легенды о Гамлете перед прогулкой в экипаже. Королева поблагодарила меня и сказала, что собирается оставить рукопись у себя, но Бонги подрезал мои литературные крылья, заявив в своей резкой манере, что, хотя это интересно и содержание ему нравится, написано это плохо.

— Chère madame (дорогая мадам), — сказал он, — вы пишете очень хорошо, но не знаете искусства пунктуации. Вы пишете, как течет вода, как летит стрела; поэтому, читая то, что вы написали, у меня нет времени перевести дыхание. Я не могу отделить разные идеи. Запятая означает point d'arrêt (точку остановки), момент отдыха. Каждая точка должна быть мгновением, чтобы переварить мысль.

Я чувствовала себя раздавленной этим, но попыталась защититься, сказав, что писала это только для одного снисходительного глаза, и закончила неуклюже, пообещав, что в следующий раз, когда буду что-то писать, буду более осторожной. «Я сделаю, как Марк Твен — поставлю знаки препинания в конце, и каждый сможет выбрать сам».

Сегодня вечером мы снова слушали музыку. Герцог исполнил несколько соло на виолончели. У него прекрасный инструмент. Если Амати делал виолончели (возможно, так оно и было), он должен был сделать эту.

За обедом я сидела рядом с ним.

Он сказал: — Меня очень заинтересовало то, что вы написали о Гамлете.

— Несмотря на отсутствие запятых? — спросила я.

— Да, несмотря на отсутствие запятых. Но интересно, все ли, что вы написали, было правдой?

— Как мы можем это узнать?

— Ненавижу думать о нем как о мифе.

— Пожалуйста, не думайте о нем как о мифе. Думайте о нем так, как всегда думали; иначе вы будете держать на меня обиду.

Посмотрев через стол на синьора Бонги, он сказал: — Это удивительный человек. Мне нравится и его имя — Руджеро Бонги, tout court (просто и коротко).

— Оно звучит, — сказала я, — так полно силы и мощи и прямо к делу, без всяких дополнений, не так ли?

— Вы говорите это мне, у которого двадцать четыре имени.

— Двадцать четыре! Боже мой! Вы знаете их все?

— Должен признаться, что нет, но я поищу их в «Готском альманахе» и выпишу для вас.

— Двадцать четыре, — повторила я. — Как же, должно быть, запыхался священник, который вас крестил!

— О, — воскликнул принц, — он не возражал; он получил по луидору [двадцатифранковой монете] за каждое имя.

ROME, PALAZZO SFORZA-CESARINI,

January, 1887.

Дорогая тетя, — После приема дипломатов 1 января мы переехали из палаццо Титтони в этот, наш новый дом.

У нас в самом большом салоне есть огромный и великолепно изваянный камин с крошечной топкой, которая, когда ее набьешь дровами до отказа, и после того, как мы выдуем из легких весь воздух, раздувая ее, и потыкаем щипцами и т. д., соглашается улыбнуться и согреть кресло, стоящее ближе всего к ней, но больше ничего.

Потолок (произведение искусства какого-то старого мастера) находится где-то высоко в облаках; я почти вынуждена пользоваться театральным биноклем, чтобы разглядеть, чьи это ноги — ангелов или херувимов — там, в синеве.

Фигуры по углам, полагаю, олицетворяют Веру, Надежду и Милосердие; четвертая, должно быть, Богиня Изобилия. Она высыпает над нашими головами из огромного рога изобилия самые заманчивые фрукты, от которых у меня текут слюнки и хочется, чтобы она уронила хоть что-нибудь мне на колени.

Этот дворец раньше принадлежал той милой гостеприимной семье, о которой вы слышали, — Борджиа. Смею сказать, что они совершили немало своих отравлений именно в этих салонах.

Мы были довольно взволнованы на днях, когда в одной из стен обнаружили дыру. Я засунула руку так глубоко, как только могла, и вытащила маленькую бутылочку, в которой была какая-то темная жидкость. Яд, несомненно! Она выглядела очень подозрительно. Джузеппе, наш итальянский дворецкий, который является итальянцем настолько, насколько это вообще возможно, был до смерти напуган (теми немногими чувствами, что у него есть) и держал бутылку на расстоянии вытянутой руки.

Чтобы проверить содержимое флакона, он добавил половину в еду, которую дал тощей и несчастной кошке, крутившейся у нашей кухни и к которой Джузеппе не питал никакой любви. Однако кошка выжила, сохранив восемь своих жизней. Затем остальное дали кролику, от которого хотел избавиться один из друзей Джузеппе. Он тоже жил и процветал. После этих экспериментов мы невысокого мнения о ядах Борджиа.

В одной из комнат за салоном (такой большой, что она разделена на четыре) самый красивый расписной потолок. Жаль, что там так темно, что его нельзя как следует рассмотреть. Возможно, изначально это была часовня, и фрески было легче разглядеть, когда горели алтарные свечи. Но можно ли представить Борджиа, нуждающегося в часовне, или Борджиа, когда-либо молящегося?

Прямо за углом от нас находится campo di fiori (площадь цветов), где можно было бы ожидать купить цветы, но это единственное, чего вы там не найдете. Все остальное, от церковных украшений до зонтиков, от серебряных подсвечников до старой одежды, можно купить за бесценок, не такой музыкальный, как «Песни без слов» Мендельсона; напротив, покупка самого незначительного предмета сопровождается целым потоком слов, выкрикиваемых вслед непокупателю в истинно еврейском стиле.

Затем, за другим углом, вы натыкаетесь на Торс, прославленный тем остроумным портным по имени Пасквино, где он расклеивал свои сатирические остроты; его почтовое отделение для анонимных писем!

Мы только что вернулись из Пантеона. Там каждый год в годовщину смерти короля Виктора Эммануила проводится поминальная служба pour le repos de son âme (за упокой его души). Если бы это была моя душа, она бы никогда не упокоилась; она бы вскочила и захлопала крыльями, чтобы аплодировать музыке, которая, хотя всегда прекрасна, сегодня была божественной.

Я даже забыла, что замерзаю, в течение тех долгих двух часов, что мы провели в ледяном здании, открытом ветрам и непогоде сверху и полном пронизывающих сквозняков снизу. Мраморный пол, который собирал сырость и плесень с 27 года до н. э., давно стал таким волнистым и неровным, что идешь по нему очень неуверенно; дорогой мрамор, из которого сделан пол в виде прекрасной мозаики, просел и отошел от своих контуров много веков назад, так что теперь вы только осознаете, как красиво это должно было быть в лучшие времена.

Высокий и внушительный катафалк, воздвигнутый по этому случаю, который заполнял весь центр большой базилики, достигая почти самого купола, был окружен огромными канделябрами с восковыми свечами размером с березы.

Для государственных министров и дипломатов была зарезервирована ложа рядом с оркестром, и, хотя под нашими ногами были ковры и дорожки, сырость и холод проникали до мозга наших важных и дипломатических костей.

Были ярусы сидений для людей, которым посчастливилось достать билеты.

Гайярре, изумительный испанский тенор, исполнил несколько соло, одно изысканнее другого. Я никогда не слышала более красивого голоса и, конечно, никогда не слышала более совершенного артиста. То, как он фразирует и управляет своим голосом, — это урок сам по себе.

Таманьо, знаменитый итальянский тенор, тоже поет изумительно, но совсем иначе. Он отдает весь голос, какой у него есть, и вы поражены силой, мощью и диапазоном его уникального голоса. Он — tenor robusto par excellence (тенор-робусто в высшей степени) мира.

Нельзя сравнивать этих двух певцов. У Гайярре настоящее теноровое качество, изысканно нежное, мягкое и в то же время мощное. У него есть манера придерживать голос до грандиозной кульминации; затем он позволяет ему разлиться триумфальным взрывом.

Эта заупокойная служба — очень долгое и утомительное дело. Мне жаль карабинеров (солдат), которые несут службу в этот день. Хотя это люди, отобранные за свое мощное телосложение, некоторые из них не могут выдержать усталости, стоя «на посту» те два часа, что длится служба. Полагаю, бедняг ставят туда с раннего рассвета, и там они должны стоять, жесткие и прямые, с поднятой саблей, не шевеля ни одним мускулом. Мы видели, как один (не в этом году, а в прошлом) упал в обморок и свалился грудой на мраморные ступени алтаря. Его сабля и каска с грохотом упали и загремели по полу. Четверо его товарищей бросились к нему, подняли и вынесли, шатаясь под его весом. Его заменили другим карабинером бесшумно и так быстро, что вы едва ли поняли, что что-то произошло.

Театр Аргентина попытался дать «Кольцо» Вагнера. Это было унылое представление. Вагнер не в лучшем виде в итальянской обстановке, со включенным на полную мощность газом, наполовину разваливающимися декорациями и оркестром, пиликающим на виду у всех.

В первом акте «Золота Рейна», где плавают три девы, бедные девушки с волосами разной длины барахтались, их руки цеплялись за воздух, и их держали у потолка видимые и шаткие веревки, половину времени они забывали петь в своих неистовых попытках удержаться от падения, отделенные от аудитории только марлевым занавесом, который был сама прозрачность.

DENMARK,

July, 1887.

Дорогая тетя, — Дания в июле идеальна. Днем никогда не бывает слишком жарко, а ночью всегда прохладно.

Я провела несколько дней с Говардом на его ферме.

На Четвертое июля Говард хотел устроить крестьянам в округе развлечение, чтобы отпраздновать «славное Четвертое» своей страны. Он надеялся вдохновить их должным энтузиазмом и подарить им хороший день спорта.

Представление датского крестьянина о развлечении — это неспешно дойти до места встречи, спокойно посидеть и отдохнуть от тяжелой рабочей недели, съесть вдоволь Smörrebrod (бутербродов), выпить бочки пива, покурить табак ad libitum (по желанию) и, наконец, уйти так же лениво, как и пришел.

Этот праздник должен был быть другим. Все должно было быть сделано à l'Américaine (по-американски). Четвертое число выпало на воскресенье, и фермеры все приняли приглашение и пришли точно в назначенное время, одетые в свои лучшие воскресные костюмы, которые из тяжелого сукна, сшитые по моде Луи-Филиппа, объемные на бедрах, в толстых сапогах на тяжелой подошве и с длинными змеевидными трубками, свисающими изо рта.

Говард устроил всякие джимхана-соревнования, за которые должны были быть вручены призы. Должны были быть прыжки в длину, прыжки в высоту, бег наперегонки, ловля поросенка, смазанного жиром, лазание по столбу, бег в мешках и так далее.

— У них будет отличное времяпрепровождение, — сказал Говард.

Их недоумение было равно только их изумлению, когда им сказали, чего от них ожидают. Что! Прыгать, бегать, быть связанными в мешки и лазить по столбам? Неужели это то, как они собирались развлекаться в этот жаркий день? Неужели пачкать одежду, потеть и страдать от пыток в своих тесных сапогах — это тот восхитительный, спокойный праздник, на который их пригласили? Их врожденная вежливость не позволила им поступить иначе, чем подчиниться желаниям хозяина. Они изо всех сил старались выполнить упражнения, указанные в программе.