«Солнечная сторона дипломатической жизни, 1875–1912»

Нугу и другие сладости, которые выглядели так, будто они ходили по рукам с тех пор, как родился герой пьесы, раздавали зрителям. Мы были рады благополучно добраться до отеля и пожелать нашему милому американскому полицейскому спокойной ночи.

SAN FRANCISCO,

May, 1877.

Дорогая тетушка, рекомендательные письма, которые мы привезли в Сан-Франциско, уже обеспечили нам множество приглашений.

Вчера вечером мы были на обеде, который дал в нашу честь губернатор Стэнфорд. У него всего двадцать пять миллионов — едва ли стоит упоминания. Каждую из нас, дам, сопровождал к столу миллионер. Мой был весьма любезен. Он провел перекличку всех остальных миллионеров; жаль, что я не могу вспомнить все, что он о них говорил, но у меня осталось лишь смутное воспоминание о том, что каждый миллионер приехал в Сан-Франциско, имея в кармане всего пятьдесят центов, а все жены миллионеров в прежние времена ходили по улицам Сан-Франциско, продавая молоко или нитки с иголками. Меня не пощадили, рассказав историю каждого из них. Сам мистер С. сказал мне, что сначала сколотил состояние на чулочно-носочных изделиях, а затем вложил деньги в акции.

Присутствовало тридцать человек, разделенных так: почетные гости — десять, миллионеры — двадцать.

Во время этой трапезы можно было услышать любую птицу, живую или механическую; кроме того, в обоих концах комнаты стояли музыкальные шкатулки, создававшие невероятный шум. Я до цента знаю, сколько стоил этот дом — один миллион двести тысяч долларов, сказал мне мой сосед. Это большой белый деревянный квадратный дом с верандой вокруг, примостившийся на песчаном холме без какого-либо сада, без какого-либо вида и, безусловно, без малейшей красоты.

Картинная галерея, в которой действительно есть несколько прекрасных картин, обошлась в четыреста тысяч долларов.

Они специально выписали итальянских рабочих из Италии, чтобы выложить мозаичный пол в холле, который был огромным. Мы бродили по всем комнатам, каждая из которых была оформлена в разном стиле и эпохе, и все — безвкусно. Я искала глазами пианино в так называемом бальном зале и удивилась, не увидев его там; но заметила несколько в других комнатах, украшенных в стиле самой комнаты. Они были из дерева всех цветов и нагружены латунными украшениями. Очевидно, они стояли там как украшения, а не для использования. Кто-то, должно быть, сказал мистеру С.: «У вас должно быть пианино». И он, вероятно, ответил: «Конечно. Разумеется, должно. Давайте поставим по одному в каждой комнате, непременно».

У всех слуг были усы и волосы, завитые щипцами. Я видела, как брови моих спутников поползли вверх, когда слуги предложили им «Йоханнесбург» в золотых кубках, и еще выше, когда они увидели, как усатые официанты наливают белое вино в бокалы, которые были предварительно наполнены красным вином, чередуя их без разбора.

Нас отвели наверх посмотреть спальню миссис С. Она была достойна императрицы: покрывала из игольчатого кружева, атласные пуховые одеяла, отделанные настоящим валансьенским кружевом.

Больше всего в этом великолепии меня поразило то, что столько денег было потрачено на обстановку хрупкого деревянного дворца, который любое грошовое землетрясение или пожар могли разрушить в одно мгновение. Еще я заметила, что, хотя все остальное было таким роскошным и дорогим, стекло и фарфор были самого обычного качества.

Мы получили огромное удовольствие и обменялись впечатлениями, когда добрались до отеля. Если не считать нашего личного миллионера, мы почти не разговаривали с остальными. Мы были просто незначительными метеорами, быстро промелькнувшими в их среде.

Что ж, мы отправились в загородное поместье сенатора. На станции нас ждал экипаж с четверкой лошадей, и мы с шиком подъехали к особняку миллионера, где ирландские слуги в мешковатых брюках, помятых галстуках и без перчаток распахнули двери, провожая нас в большой холл, где джентльмен, которого мы приняли за хозяина, вышел нас встретить.

Мы были рады, что наконец познакомимся с ним. Он миллионер и сенатор. Это все, что я могу сказать о нем в данный момент, кроме того, что он чрезвычайно гостеприимен. Он не отличал нас друг от друга, кроме Кэссона. Он знал, что мы «почетные гости», потому что так писали газеты. Когда нас распределяли по комнатам, возникла большая путаница. У сенатора Шэрона была пожилая компаньонка — главная жрица, — которая поставила своей целью пристроить мисс Клаймер раньше всех остальных. Она сказала: «Кто из этих джентльменов ваш муж?» На что мисс К. покраснела и не нашла иного ответа, кроме: «Никто». Мы с Й. наконец получили одну комнату, потому что, когда мистер С. в момент отчаяния сказал, широко взмахнув рукой: «Джентльмены, пожалуйста, забирайте своих жен», мы с Й. объединились. Сенатор не заметил этой маленькой детали, потому что, когда объявили обед, он сказал Й.: «Не будете ли вы любезны проводить ту молодую леди к обеду?», указывая на меня. Йохан объяснил, в каких отношениях он состоит с этой молодой леди. Сенатор ничуть не удивился и просто ответил: «Вот как? Ну тогда возьмите кого-нибудь другого».

Меня повел к столу полумиллионер. Он рассказал мне всю свою раннюю жизнь в бедности и добавил различные воспоминания. Я никогда не встречала таких людей, как миллионеры, которые рассказывали бы вам о своих прежних страданиях. Они всегда это делают! Когда пожилая дама увидела, что мы с мистером Кэссоном разговариваем после обеда, она сказала нам с кокетливой улыбкой: «Мужьям и женам нельзя разговаривать друг с другом». Безнадежно! Мы даже не пытались объясниться. Вечер был тоскливым. Было много унылых гостиных, ужасно обставленных, но ярко освещенных. Шумная музыкальная шкатулка должна была нас развлекать. Мы разговаривали в той отрывочной манере, которая бывает с людьми, которых встречаешь впервые и никогда не хочешь встретить снова. Некоторые миллионеры кружили среди нас, но не смогли впечатлить нас ни своими прошлыми, ни настоящими состояниями. О, радость! Наконец пришло время спать.

17 мая.

У меня было время только набросать эти несколько слов, прежде чем придет почта за моим письмом.

Мы ездили повсюду, любуясь пейзажами, друг другом, всеми остальными, миллионерами! Все, что могут сделать деньги, чтобы испортить природу, было сделано здесь, но природа в конце концов возьмет свое; и, несмотря на миллионы миллионеров и несообразность всего происходящего, мы не можем не восхищаться этой прекрасной и удивительной страной.

Перед нашим отъездом сенатор наконец стал отличать нас друг от друга. Он сказал мне, борясь с моими именами: «Ну, миссис Линдерманн Хегеркроне, мне очень жаль, что вы уезжаете».

Мы отправились в визит № 2 — на этот раз в прекрасное поместье мистера Латропа в Менло-Парке. Территория идеально спланирована. Цветы всех видов, расположенные в партерах, группы деревьев, подобных которым я никогда раньше не видела, розы размером с подсолнухи, прекрасное сверкающее озеро перед окном и синие горы вдали делали это место настоящим раем. Конюшни были необычайно хороши, пол и потолок были инкрустированы двумя видами дерева, встречающимися только в Калифорнии. Комната, где хранились уздечки, имела такие красивые полированные панели, что они сияли, как зеркала. На стенах, должно быть, висела сбруя для двенадцати лошадей. Мистер Л. подарил мне шкатулку, сделанную из тридцати различных видов дерева, найденных в Калифорнии.

На следующий день мы поехали на четверке лошадей к мистеру Рэтбоуну, у которого тоже роскошное поместье. Его картинная галерея достойна Ротшильда.

Мы покинули Сан-Франциско и направились в Лос-Анджелес; директора дороги, как обычно, предоставили все в наше распоряжение. У нас были салон, спальня и гардеробные в одном вагоне, а у мисс Кэдваладер и мисс Клаймер — такие же в другом. Были кухня, столовая и читальный зал для всей группы, которая теперь выросла до шестнадцати человек: к нам присоединились сенатор Коновер с женой и несколько офицеров, направлявшихся с генералом Тейлором в Форт-Юма.

Мы поехали в Санта-Монику, которая является модным курортом в этих краях. Здесь мы катались по пляжу, длина которого составляет тридцать миль. К нашей группе присоединился джентльмен из Лос-Анджелеса и показал нам достопримечательности. Мы видели все виды ранчо — апельсиновые, виноградные и пчеловодческие. Затем мы поехали в мексиканское поселение, где нас угостили роскошным обедом, действительно заслуживающим больше времени, чем мы могли ему уделить, так как нам нужно было уезжать в пять часов в Лос-Анджелес, где мы обедали снова.

На следующий день мы отправились в другой тур. Мы проехали двадцать пять миль через банановые, ананасовые, гранатовые рощи и виноградники. Мы попробовали все вина и фруктовые сиропы, пили местный портвейн и шампанское. У нас был специальный поезд, и на следующее утро мы прибыли в Мерсед, чтобы начать наш тур по долине Йосемити.

20 мая.

Вот не повезло! Первый за четыре месяца дождь льет сегодня как из ведра. Тем не менее, мы ехали с 7 утра до 6 вечера (останавливаясь только на еду) по бесплодной, песчаной и пустынной местности. Мы видели целые стада овец, мертвых и умирающих тысячами от отсутствия ухода и засухи. Мы (семеро и кучер) были набиты в открытый трехместный фургон с четверкой лошадей и ехали по самой унылой дороге, какую только можно себе представить. Мы постоянно проезжали места, где земля была вся перерыта — очевидно, либо выработанные, либо заброшенные золотые прииски. Это было очень жалко, когда думаешь о труде, времени и надеждах, потраченных там. В двенадцать часов мы достигли Хантерс (название отеля), а затем ехали по еще более мрачным равнинам до отеля под названием Кларкс. Должно быть, изначально это было прекрасное место, но теперь оно испорчено золотыми приисками. Здесь мы остались на ночь в очень грубом подобии таверны. Ночью мы слышали вой волков и шакалов совсем рядом с отелем, что было не очень приятно. На следующее утро в пять часов мы отправились в большом открытом шарабане и проехали через самый красивый лес. Деревья все от ста пятидесяти до двухсот футов высотой и от шести до семи футов в диаметре; среди них почти нет деревьев поменьше. А какие чудесные папоротники! И ледяные растения! У них ярко-красный стебель и цветы, появляющиеся из-под снега. Мы были так высоко, что вокруг нас на земле лежал снег. Деревья совершенно прекрасны. Мансанита, ветви которой похожи на красный коралл, а листья — самого светлого оттенка зеленого, калифорнийский лавр и многие другие, названий которых я не знаю, были слишком красивы. У белой сосны шишки длиной полтора фута.

Мы ехали вверх четыре часа через лес, пока не достигли высоты пять тысяч футов. Отсюда открывался великолепный вид, как вы можете себе представить. Затем мы начали спуск. Это было что-то ужасное! Кучер с шестеркой лошадей ехал с дьявольской скоростью, одна нога на тормозе, другая уперта в приборную панель для равновесия, в одной руке он держал невероятно длинный кнут, а в другой — шесть вожжей. Я закрыла глаза и начала молиться. Не могу подобрать слов, чтобы описать свое волнение, когда я видела пропасть с одной стороны и гору с другой, особенно когда мы подъезжали к крутому повороту и смотрели вперед, где казалось, что мы едем прямо в пустоту.

Мы прибыли измученными в долину Йосемити, где чувство покоя от того, что мы на ровной земле и едем через эти зеленые пастбища, окруженные горами высотой в шесть тысяч футов, было восхитительным. Мы нашли отель большим, комфортабельным, с множеством других посетителей. Обед за общим столом был многолюдным. Возле отеля мы заметили крадущегося индейца. Нам сказали, что он последний из племени йосемитов; он хвастался, что никогда не разговаривал с белым человеком. Я уверена, что ни один белый человек не захотел бы разговаривать с таким неотесанным бродягой, как он, одетым в лохмотья и поношенные ботинки, играющим в прятки самым недостойным образом, и совершенно не похожим на традиционного индейца Купера.

У Й. нашлось время немного порыбачить. Последний из йосемитов прятался за деревьями, наблюдая за ним и, вероятно, завидуя той единственной рыбешке, которую принесли обратно с триумфом.

На следующее утро мы сели на лошадей и ослов и поехали вверх к Клаудс-Рест, чтобы увидеть великолепный вид на весь хребет Йосемити. Наши лошади очень осторожно выбирали путь по камням и лужам. У Й. был осел, который притворялся, что у него слабые ноги. Когда он поднимался в гору, его передние ноги спотыкались на каждом шагу, приглашая Й. слезть и вести его, а когда он спускался с горы, его задние ноги подкашивались, и он садился, так что Й. не оставалось ничего другого, как слезть. В результате Й. приходилось вести его и вверх, и вниз, и он мог бы полностью обойтись без его услуг.

Водопад «Вуаль невесты» падает с высоты шесть тысяч футов прямым потоком, превращаясь лишь в крошечные брызги и мелкий туман, прежде чем достичь скал внизу.

Рано утром на следующий день мы поехали посмотреть озеро Миррор, которое действительно было похоже на зеркало. Воздух был восхитительно свежим и ароматным от весенних цветов. Мы купили несколько фотографий и перевернули их вверх ногами. Озеро и горы отражались так, что нельзя было понять, где верх, а где низ.

Следующий день был воскресеньем, и мы решили спокойно остаться в долине Йосемити, наслаждаясь отдыхом и красотой нашего окружения. Отель был хорошим, а место — заманчивым. Именно здесь произошло самое забавное событие, с которым мы когда-либо сталкивались. Депутация из одного человека постучала в нашу дверь рано утром. Мы только что закончили простой воскресный завтрак из мясного фарша, жареного картофеля, кукурузных лепешек, оладий и сиропа, свежего из белой сосны. Но я отвлеклась, а человек все еще стучит в нашу дверь. Й. открыл ее и впустил его. С множеством «гм» и «а» он сказал, что его прислали спросить Й., не прочитает ли он молитвы и не произнесет ли проповедь в гостиной отеля, «поскольку сегодня воскресенье, а вы — священник».

Й. был немного ошеломлен, не совсем понимая, в чем дело, в то время как я тряслась от смеха в другом конце комнаты и ни за что на свете не вмешалась бы, боясь пропустить хоть слово из этого диалога.

— Я читаю Евангелие! — воскликнул Й.

— Да, сэр. Вы ведь священник, не так ли?

— Ну, да, я священник, но не того толка, который вы имеете в виду.

Маленький человек снисходительно сказал: — Мы не привередливы в отношении секты. Баптист вы или методист — не имеет значения, лишь бы вы проповедовали.

Й. с трудом объяснял на своем лучшем английском, что проповедование не является его специальностью. Он не добавил, что все, что он делает в этом роде, — это изредка применяет мягкое мыло, которое он держит только для семейного пользования, когда мы стираем белье дома.

Смущенный посол покинул нас, качая головой и, очевидно, недоумевая, почему священник, будь то из Дании или Лапландии, не может проповедовать, так же как врач, который является врачом, не может практиковать.

Можете быть уверены, что этот эпизод дал нам повод для смеха на весь этот прекрасный день в долине Йосемити.

Мы пробыли там всего три дня и были потеряны в восхищении и изумлении от красоты всего вокруг. Самым большим удивлением для джентльменов стал пункт в счете за чистку обуви, который составил пятнадцать долларов. Они заплатили безропотно, потому что хотели рассказать об этом друзьям, когда вернутся домой.

Мы попрощались с прекрасной долиной Йосемити, бросив презрительный взгляд на ботинки, и увидели, как последние из йосемитов выглядывают из-за кустов. Мы сели в дилижанс, который должен был отвезти нас в Марипоса-Гроув. Мы нормально поднялись на гору, но когда достигли вершины, кучер начал подгонять своих шестерых лошадей и пустил их в галоп, проходя повороты таким безрассудным образом, что у нас волосы встали дыбом; и в ответ на наши мягкие слова, напоминающие ему, что в дилижансе находятся люди, он холодно сказал:

— О, думаю, все будет в порядке, но это мой первый опыт. На крутом повороте дороги мы внезапно увидели огромную белую сосну около шести футов в диаметре, лежащую прямо поперек нашего пути. Очевидно, она упала ночью. К счастью, кучер увидел ее и успел остановить своих шестерых лошадей вовремя, чтобы избежать катастрофы.

Как же нам преодолеть это препятствие? Все наши планы были бы нарушены, если бы возникла хоть одна непредвиденная задержка. Был созван военный совет, все говорили одновременно, и было решено, что кучер должен распрячь лошадей, каждая дама должна держать по две из них, а мужчины должны поискать бревна, чтобы соорудить наклонную плоскость с обеих сторон этого огромного ствола дерева, чтобы дилижанс можно было втащить с одной стороны и стащить с другой. Джентльменам удалось переправить экипаж, затем они перевели лошадей, и, наконец, нас, дам, переправили на другую сторону.

После часовой задержки мы смогли доехать до отеля Марипоса, где нас ждали восемь верховых лошадей. Все это было очень захватывающе, и мы наслаждались каждым моментом поездки через самый красивый лес в мире. Обычные деревья этого леса были бы гигантскими в любой другой части земного шара (шесть-семь футов в диаметре), но когда мы «натолкнулись» на первое большое дерево, я чуть не упала с лошади от изумления. Это дерево было четыреста футов высотой и около тридцати трех футов в диаметре. Я заранее знала, что они чудовищно большие и высокие, но не знала, что у них такой красивый цвет — красно-коричный. Первая ветка была в ста футах от земли и имела шесть футов в диаметре. В Марипоса-Гроув триста таких гигантов. В одном дереве, которое было частично выжжено изнутри, мы, семь человек, сидели верхом. Это дает вам представление! Мы видели, как экипаж, полный путешественников, проезжает сквозь полое упавшее дерево, как через туннель. Нужно увидеть это, чтобы представить, на что они похожи. «Старый гигант» был самым внушительным и величественным из всех — тридцать семь футов в диаметре, и какой высокий! У человека кружилась голова, пытаясь увидеть вершину, которая на самом деле не является вершиной. Ветры там наверху не позволяют себя ограничивать, и молодые побеги обламываются, как только появляются.

Вечером нам пришлось ночевать в Марипоса-Гроув (отель Кларка). Мы ни о чем не говорили, кроме чудесных деревьев, пока кто-то не спросил меня, не слишком ли я устала, чтобы петь. Я была не против. В гостиной действительно было пианино — старый, с пожелтевшими клавишами, расстроенный «Чикеринг», который повидал лучшие дни где-то еще, — и винтовой табурет, очень шаткий на ножках. Под пыльными стеклянными колпаками стояли восковые цветы. Хотя никто из нашей компании не был большим любителем музыки, а обстановка была совсем не вдохновляющей, все же мне хотелось петь.

Я спела много вещей, и моя уставшая аудитория, несомненно, подумала, что я сделала достаточно и должна идти спать, что я и сделала, получив их благодарности и увидев, как головы служанок и другие головы и фигуры исчезают с веранды.

25 мая.

Мы покинули Кларкс рано утром, не совершив второй поездки к деревьям, как хотели, но приближалось время, когда Джон Кэдваладер должен был оставить нас для своего кругосветного путешествия. Мы и так уже опаздывали, и если бы случилось что-то вроде еще одного Гулливера на нашем пути вниз, он бы опоздал на пароход, который отходит из Сан-Франциско через три дня. Я сидела на любимом месте рядом с кучером и махала долгим прощанием прекрасному лесу, который, вероятно, никогда больше не увижу.

Здесь произошло еще одно забавное событие. Все забавное, кажется, случается в конце нашего путешествия. Кучер (новый, не тот, что был вчера), после долгого молчания и многократного перекладывания соломинки, которую он жевал, из одной стороны рта в другую, решился заговорить. Я не заговорила первой, хотя мне очень хотелось, так как мне сказали, что неразумно разговаривать с человеком за рулем, особенно когда этот руль — калифорнийский дилижанс с шестеркой лошадей.

— Прекрасный день, — рискнул кучер.

— Да, — сказала я, — это один из самых прекрасных дней, что я когда-либо видела.

Он, после долгой паузы, сказал: — Вы были вчера вечером в гостиной отеля?

— Да, — сказала я, — была.

— Вы слышали, как та дама пела?

— Да, слышала. А вы?

— Еще бы! Я стоял с остальными ребятами на веранде.

Как любопытно было бы услышать дикое, западное, неприкрашенное, непредвзятое суждение о самой себе! — Что вы думаете о ее пении? — спросила я своего спутника.

Он ответил вопросом: — Вы когда-нибудь слышали соловья, мэм?

— О да, много раз, — ответила я, гадая, что он скажет дальше.

— Ну, думаю, некоторым из этих соловьев придется подвинуться, когда она поет.

Я буквально покраснела от гордости. Я посчитала, что это был самый большой комплимент, который я когда-либо получала.

Мы благополучно, без приключений, прибыли в Сакраменто, где Джон Кэдваладер покинул нас, а остальная часть группы продолжила путь вместе до Чикаго, где мы попрощались друг с другом, каждый отправившись своей дорогой.

CAMBRIDGE,

June, 1877.

Дорогая сестра, Сара Бернар сейчас играет в Бостоне, к большому восторгу бостонцев. Я ходила к ней в отель «Тремонт», где она остановилась. Она выглядела очаровательно и была одета в своей самой характерной манере — в белом платье с меховой оторочкой. Представь себе, в такую жару! Она говорила о Париже, своих последних успехах, спрашивала о Нине и, наконец, — о том, что меня больше всего интересовало, — о ее впечатлениях об Америке.

Это ее первый визит. Я обнаружила, что она, кажется, осторожна в выражении своего мнения. Она сказала, что удивлена тем, как много людей в Америке понимают по-французски. «Правда?» — ответила я. «Мне так не показалось на днях, когда я слушала вас в «Даме с камелиями»». «Я не имею в виду публику», — ответила она. «Она, по-видимому, понимает очень мало, и перелистывание страниц либретто отвлекает меня настолько, что я иногда забываю свою роль. Во всяком случае, я жду, пока шелест страниц закончится. Но в обществе, — добавила она, — я нахожу, что почти каждый, кто представлен мне, говорит на очень хорошем французском». «Ну, — ответила я, — если бы Бостон не говорил по-французски, мне было бы стыдно за него». Она рассмеялась. «Иногда, — сказала она, — они делают любопытные ошибки. Я записываю все, что могу запомнить. Они будут забавны в книге, которую я пишу. Одна дама сказала мне: «Что я больше всего восхищаюсь в вас, мадам, c'est votre température» (это ваша температура)». Она имела в виду «темперамент». «Что вы ответили на это?» — спросила я. «Я сказала: «Oui, madame, il fait très chaud» (Да, мадам, очень жарко), что осталось не понятым».

Она устала от репортеров, которые осаждают ее с утра до ночи. Одна из них — женщина, которая часами сидела с блокнотом в руках («une éternité» (целая вечность), сказала она), записывая, на следующий день прислала ей газету, в которой целая колонка была заполнена тем, как она ухаживает за своими ногтями. Ни слова о «mon art» (моем искусстве)! «Некоторые из моих «admirateurs» (поклонников), — сказала она, — делают свои невероятные комплименты через переводчика». Она считала это нелепым. Когда я встала, чтобы уйти, она сказала: «Chère (дорогая) мадам, вы знаете мистера Лонгфелло?» «Да, — ответила я, — очень хорошо». «Не могли бы вы устроить так, чтобы я могла сделать его бюст? Вы можете сказать ему, что знаете мою работу и что я могу это сделать, если он позволит мне».

Я сказала ей, что попробую. Она была щедра на благодарности заранее, но, увы! Мистер Лонгфелло, когда я заговорила с ним, холодно отнесся к этой идее. Он умолял меня заверить Сару Бернар, что ничто не доставило бы ему большего удовольствия, но, с игривым подмигиванием: «Я уезжаю в Портленд через несколько дней, и боюсь, что она уже уедет из Бостона, когда я вернусь» — таким образом разрубив гордиев узел одним махом. Но, очевидно, сожалея о своей резкости, он сказал: «Скажите ей, если она свободна завтра, я предложу ей чашку чая». Затем он добавил: «Вы должны прийти и побыть моим шапероном. Не годится оставлять меня наедине с такой опасной и пленительной гостьей». Он пригласил мистера Хауэллса и Оливера Уэнделла Холмса встретиться с ней. Я написала Саре Бернар, каков был результат моего разговора, и передала приглашение. Она прислала короткое: «Я приду». На следующий день после обеда я встретила ее у мистера Лонгфелло. Когда мы пили чай, она сказала: «Cher (дорогой) мистер Лонгфелло, я бы так хотела сделать ваш бюст, но я так занята, что у меня действительно нет времени». И он ответил ей в самой любезной манере: «Я был бы рад позировать вам, но, к сожалению, завтра я уезжаю в деревню». Какие же люди умные!

Мистер Лонгфелло говорит по-французски как родной. Он сказал: «Я видел вас на днях в «Федре». Я видел в ней Рашель пятьдесят лет назад, но вы превосходите ее. Вы великолепны, потому что вы «plus vivante» (более живая). Я хотел бы, чтобы я мог сделать свои похвалы вокальными — «chanter vos louanges» (воспеть ваши хвалы)».

«Я хотела бы, чтобы вы могли сделать меня вокальной», — сказала она. «Насколько лучше была бы моя Федра, если бы я могла петь, а не быть обязанной зависеть от какой-нибудь ужасной сопрано за кулисами!»

«Вам не нужно никакого дополнительного привлечения», — сказал мистер Лонгфелло. «Я хотел бы, чтобы я мог заставить вас почувствовать то, что чувствовала я».

«Вы можете, — сказала она, — и вы делаете это — своей поэзией».

«Вы можете читать мою поэзию?»

«Да. Я читала вашего «Хи-а-ва-те»».

«Моего... О да, «Гайавата». Но вы ведь наверняка не понимаете его?»

«Да, да, конечно, понимаю», — сказала она. «Chaque mot» (каждое слово)».

ГЕНРИ У. ЛОНГФЕЛЛО

ДЖЕЙМС Г. БЛЕЙН, будучи спикером Палаты представителей.

«Вы удивительны», — сказал он и, опасаясь, что она может соблазниться прочитать «chaque mot» (каждое слово) его «Гайаваты», поспешил представить мистера Холмса, который был сама внимательность.

Наконец чаепитие подошло к концу. Мы все проводили ее до экипажа, и когда она собиралась сесть, она внезапно, по внезапному порыву, обняла мистера Лонгфелло за шею и сказала: «Vous êtes adorable» (вы очаровательны), и поцеловала его в щеку. Он, казалось, не был недоволен, но когда она уехала, он повернулся ко мне и сказал: «Видите, мне все-таки нужен был шаперон».

Йохан только что вернулся из Бостона, принеся невероятные истории о том, как он разговаривал по машине, называемой телефоном. Это был всего лишь провод, один конец в Бостоне, а другой в Кембридже. Он сказал, что мог довольно отчетливо слышать то, что говорил человек в Кембридже. Мистер Грэм Белл, наш сосед, изобрел это. Как это должно быть удивительно! Он проложил провода по Бостону, но пока не дальше Кембриджа. Он был достаточно амбициозен, чтобы предложить Провиденс. «Что!» — закричали члены комитета. «Вы думаете, что можете разговаривать по проводу в воздухе на таком расстоянии?» «Позвольте мне просто попробовать», — сказал Белл. «Я возьму на себя половину расходов по прокладке провода, если вы возьмете на себя другую половину».

Он был окончательно убежден в своем успехе, когда, разговаривая со своим братом в Кембридже из Бостона, чтобы пригласить его на обед, добавил: «Приводи свою тещу», и услышал, отчетливо, но слабо, голос старушки: «Боже мой! Опять! Какая скука!»

Существует также другое изобретение, называемое фонографом, где человеческий голос воспроизводится и может продолжать воспроизводиться вечно. Я спела в него через рупор, и они перенесли это на платиновый валик и прокрутили. Затем они поставили его на другой диск, и я услышала свой голос — впервые в жизни. Если это мой голос, я не хочу слышать его снова! Я не могла поверить, что он может быть таким ужасным! Высокий, писклявый, гнусавый звук; мне было стыдно за него. И чем быстрее человек крутил ручку, тем выше и писклявее становился голос. Интонацию — произношение — я могла узнать как свои собственные, но голос!... Боже мой!

[Йохан, желая, чтобы я познакомилась с его семьей, предложил провести рождественские праздники в Дании, и мы благополучно прибыли после медленного и очень штормового путешествия.]

"BJÖRNEMOSE,"

December 20, 1877.

Дорогая мама, Дания выглядит очень дружелюбно под своим снежным покровом, сверкая ледяным лаком. Погода прекрасная. Солнце ярко светит, но холодно, как в Гренландии. Мне говорят, что это очень мягкая зима. По сравнению с Аляской, может быть! Дом, который отапливается только большими фарфоровыми печами, особенно холодный. Эти печи наполняют дровами рано утром, а когда дрова прогорают, закрывают дверцу, и фарфоровые изразцы удерживают тепло — все же все дамы носят шали на плечах и дрожат. Я подхожу и прислоняюсь спиной к огромному белому монументу, но это не считается хорошим тоном.

Балтийское море, которое находится у подножия покрытой снегом лужайки, заполнено плавающим льдом. Должно быть, здесь прекрасно летом, когда можно видеть противоположные берега Туро через синюю воду.

Моя новая семья, взятая по отдельности и в совокупности, восхитительна. Я расскажу вам позже о дорогом, добродушном генерале — моем свекре, доброй матери и трех преданных сестрах. Сейчас я напишу только — как и обещала вам — свои первые впечатления.

Мы живем в манере, которую, я полагаю, называют «патриархальной» и которая постоянно напоминает мне книгу Фредрики Бремер под названием «Дом». Очень многие вещи в еде для меня в новинку. Например, есть суп из пива, черного хлеба и сливок, и другой, приготовленный из потрохов гуся, с его длинной шеей и тонкими ногами, сваренный с черносливом, яблоками и уксусом. Затем рисовая каша подается как суп и смешивается с горячим пивом, корицей, маслом и сливками. Все это кажется очень странным, но на вкус очень хорошо. Я попросила овсяную кашу, но мне сказали, что овсянка используется только для припарок. Кукуруза известна только как декоративный кустарник, а помидоры, увы! совершенно неизвестны.

Все, кого я встречала до сих пор, были очень добры и гостеприимны. Нас несколько раз приглашали на обед. Я опишу первый, который был уникален как дебют.

Расстояния между загородными домами в этой стране огромны; и, поскольку время обеда было назначено на шесть часов, нам пришлось начать одеваться после обеда в ранний час — в три. В четыре часа мы были упакованы в семейный ландо с горой одеял и разных вещей, чтобы держать ноги в тепле. Мы ехали по твердой, скользкой большой дороге в монотонном темпе; а так как в четыре часа уже темно, ничто не могло быть более располагающим к дремоте и мирным снам. Наконец мы прибыли. Все стояли, когда мы вошли в салон. Казалось, было большое количество людей. Меня представили всем дамам, а джентльменов подводили одного за другим и называли мне. Они кланялись, пожимали мне руку и отходили. Я заметила, что все дамы были в длинных шлейфовых юбках — сиреневых или серых — и имели настоящие цветы в волосах и на груди. Объявили обед. Затем наступила пауза. Хозяин и хозяйка оглядывались в поисках кого-то, кто мог бы взять на себя меня — кого-то, кто мог бы «tale Engelsk» (говорить по-английски). Наконец они остановили свой выбор на долговязом джентльмене в очках, который предложил мне руку и повел к столу.

Мой свекор, который был лицом самого высокого ранга, сидел слева от хозяйки. Я подумала, что это странно, но таков здесь обычай. С того момента, как мы сели, и до того, как встали из-за стола, мой англоговорящий друг не переставал говорить. Он сказал мне, что выучил мой язык в детстве, но многое забыл; если бы он сказал, что забыл его полностью, он был бы ближе к истине.

Он хотел рассказать мне семейную историю джентльмена напротив нас и начал с того, что сказал: «Вы видите того джентльмена? Он все время вас моет».

— Моет меня? — воскликнула я. — Что вы имеете в виду?

— Да, того, с седыми волосами и птицей.

Я огляделась в поисках канарейки, сидящей на чьем-то носу.

— Жаль, — продолжал он, — что у него нет щита.

— Как так? — спросила я. — Я думала, у каждого есть щит какого-то рода? Чтобы сделать это яснее для меня, он сказал: «По-датски мы называем щит «barn»».

— Он фермер? — спросила я, очень озадаченная.

— О боже, нет! Он юрист, как и я.

— Тогда зачем ему амбар (barn)?

— Каждая пара [произносится «copol»] хочет «burn» (амбары), — ответил он.

— Что это они хотят? — спросила я. — Что вы называете «burn»?

— «Burn», — объяснил он, — это множественное число для «barn». Восемь «barn», два «burn».

— Что? — закричала я. — Восемь амбаров, чтобы сжечь! Зачем им сжигать восемь амбаров? Они, должно быть, сумасшедшие!

Все это покажется вам таким же идиотским, как и мне, но вы получите объяснение в конце главы, как и я — по дороге домой, два часа которой были полностью заняты смехом над ошибками доброго юриста, который старался изо всех сил.

Наш разговор после этого угас. Мой мозг не мог выдержать такого напряжения. Внезапно он встал со своего стула. Я подумала, что он собирается унести себя и свой английский, но после того, как он залпом выпил целый бокал вина, поклонился над ним и указал своим пустым бокалом на Йохана, он снова сел, и разговор потек снова.

По-видимому, Йохан удостоил его дружеским кивком и поднятым бокалом, что вынудило того встать и ответить на любезность.

В Дании очень распространено питье «сколь» (skaal по-датски означает тост). Думаю, у них должна быть одиннадцатая заповедь: «Не забудь произнести сколь». Хозяин пьет с каждым, а каждый пьет с остальными. Мне это кажется довольно дешевым способом проявить любезность, но выглядит очень дружелюбно и общительно. Когда человек высокого ранга пьет с тем, кто ниже его по положению, последний стоит, пока осушает свой бокал.

Когда мы вышли из-за стола, я не почувствовала, что мой датский сильно продвинулся, а английский моего собеседника уж точно не улучшился. Тем не менее, мы, казалось, беседовали весьма оживленно, что, должно быть, произвело на наблюдателей впечатление, будто мой партнер обладает талантом к языкам.

Вернувшись в салон, мы обнаружили еще больше керосиновых ламп, а канделябры были до крайности ярко освещены восковыми свечами. Абажуры, которые показались мне весьма изобретательными, были сделаны из бумаги и содержали засушенные папоротники и даже расплющенных бабочек между двумя листами блестящей папиросной бумаги. В салоне были темные стены, на которых висела коллекция семейных портретов. Дамы с поджатыми губами и осиными талиями имели шеи, украшенные великолепным жемчугом, который, по-видимому, сошел в раннюю могилу вместе со своими владелицами. Я не видела ничего подобного на шеях нынешнего поколения. После того как подали кофе и дали немного передохнуть, дочь хозяев, не дожидаясь просьб, села за пианино и принялась за «Лунную сонату». Это, по-видимому, послужило сигналом для дам достать свои рукоделия.

Вязание создавало приятный аккомпанемент к лунному свету сонаты, словно пеликаны скрежетали зубами в полумраке. Сильный пол бросился к различным альбомам и литературе на круглом столе в центре комнаты и с легким шелестом перелистывал страницы. Соната закончилась в мертвой тишине. Поскольку ее исполнял кто-то из членов семьи, аплодисменты не требовались. Меня попросили спеть; и, хотя я не люблю петь после обеда, я согласилась, чтобы не быть невежливой. Прежде чем сесть на вращающийся табурет для пианино, я сурово взглянула на спицы. Дамы, конечно, постарались шуметь поменьше, но все равно продолжали вязать.

Разгоряченный успехом адвокат, желая показать, как он оценил мое пение, грациозно наклонился через пианино и сказал: «Kammerherrinde [это мой титул], вы поете так, будто у вас в горле борода».

— Что? — ахнула я. — Борода?

— Да! Прекрасная борода, — и добавил с многозначительной улыбкой: — Я и сам пою.

Боже мой! — подумала я и спросила: — Вы знаете, что такое борода?

— По-датски мы называем бороду fugle (произносится как fool).

— Тогда, — сказала я, притворяясь оскорбленной, — я пою как дурак (fool)?

— Именно так, — с энтузиазмом сказал он, и его глаза радостно сияли сквозь очки.

Это было безнадежно. Я тихо отошла от человека, который «говорил по-английски».

Свечи догорели почти до самых розеток, и мы уже начали забывать, что съели обед из пятнадцати блюд, как вдруг вошла процессия слуг с грудами тарелок в руках и подносами со smördröd (бутербродами), чаем, пивом (в бутылках) и пирожными, которые здесь называют kicks. Все казалось очень заманчивым, за исключением того, что разносил конюх, одетый по случаю в ливрею, которая была ему велика, и от которого исходил смешанный запах конюшни и миндального мыла.

Что меня удивило, так это то, что хозяин сам назначил час, когда гостям пора расходиться. Поэтому все экипажи оказались у дверей одновременно.

По дороге домой Йохан объяснил мои ошибки.

«Человек с седыми волосами и бородой» (beard, произносится как heard) наблюдал за мной. Shield (щит) означало child (ребенок)! Ребенок по-датски — et barn, что звучит так же, как eight barn (восемь амбаров). Двое детей (по-датски) — to börn, произносится как toe burn (обжечь палец ноги). Bird (птица) он произносил как beard (борода), потому что так было написано. Птица по-датски — fugle (fool).

Удивляетесь ли вы, что я была несколько сбита с толку?

Январь 1878 г.

Дорогая мама, после Рождества мы с Йоханом поехали в Копенгаген, где меня представили королю и королеве. Сначала меня приняла обер-гофмейстерина, мадам де Рабен, и три фрейлины, которые были очень любезны, но церемонны. Когда королева вошла в комнату и меня представили ей, она была очень милостива и приветлива. Она жестом пригласила меня сесть рядом с ней на диван. Она сказала, что много слышала обо мне. Она говорила о моем свекре, которого она любила, и о Йохане, который ей так нравился. Ей было очень интересно узнать о тебе и детях. Она слышала, что Нина обещает стать красавицей.

— Если бы только дети вырастали такими, как обещают! — сказала я.

— Мои выросли, — сказала королева, — они все прекрасны.

Она показала мне фотографии принцессы Уэльской и великой княгини Дагмары Российской. Если они похожи на свои снимки, то они действительно должны быть красавицами.

Салон, в котором мы сидели, был полон рисунков, пастелей и фотографий и был так заставлен мебелью, что в нем едва можно было передвигаться.

— Мне говорили, — сказала королева, — что у вас великолепный голос и вы чудесно поете. Вы должны как-нибудь прийти и спеть для меня; я люблю музыку. Затем мы заговорили о музыке, самой восхитительной из тем. Вошел король. Он был также совершенно очарователен и добр, насколько это возможно. Ему около шестидесяти лет, но выглядит он моложе, у него удивительно юношеская фигура и очень красивое лицо. Король предпочитал говорить по-французски, но королеве больше нравилось говорить по-английски, что она делает в совершенстве.

— Вы уже выучили датский? — спросил меня король.

— Увы, Ваше Величество, — ответила я, — хотя я очень стараюсь учиться, я еще не овладела им и осмеливаюсь мучить им только свою семью.

— Вы не найдете его трудным, — сказал он. — Со временем вы его выучите.

— Надеюсь, Ваше Величество, время — хороший учитель.

Он рассказал мне анекдот о королеве Швеции Дезире, жене Бернадота, которая по прибытии в Стокгольм не знала ни слова по-шведски.

Ее научили определенным фразам, которые нужно было использовать на первом приеме, когда ей представляли дам. Она должна была сказать: «Вы замужем, мадам?», а затем: «У вас есть дети?». Конечно, она не понимала ответов. «Ей очень не повезло, — рассмеялся король, — она все перепутала и однажды начала разговор с дамой с вопроса: «У вас есть дети?».

Дама поспешила ответить: «Да, Ваше Величество, у меня их семеро».

— Вы замужем? — очень любезно спросила королева.

— Вы не должны делать ничего подобного, — сказал король с улыбкой.

Я пообещала, что постараюсь.

Вошла обер-гофмейстерина, и я подумала, что это сигнал к моему уходу — что, по-видимому, так и было. Возникла небольшая пауза; затем королева протянула руку и сказала: «Надеюсь увидеть вас снова очень скоро». Король любезно пожал мне руку, и я дошла до прихожей в сопровождении дам.

Моя следующая аудиенция была у кронпринцессы. Она дочь покойного короля Швеции (Карла XV) и племянница нынешнего короля Оскара II, которого я знала в Париже. Эта аудиенция была не такой церемонной, как у королевы. Была только одна фрейлина, которая приняла меня в салоне, примыкающем к салону принцессы. Она проводила меня до двери, представила и удалилась, оставив нас наедине. Вначале разговор шел вяло. Меня предупредили, что по этикету я не должна начинать разговор на какую-либо тему, хотя могу развить ее, как только она будет затронута. Кронпринцесса была так любезна, что заговорила о том, что, по ее мнению, меня заинтересует, и обычные полчаса прошли приятно и быстро.

У меня были и другие аудиенции. Вдовствующая королева, вдова короля Кристиана VIII, живет в одном из четырех дворцов на площади Амалиенборг. Она очень величественна и приняла меня с большим соблюдением этикета. Она была одета в жесткое черное парчовое платье, с белым кружевным головным убором поверх прически; на ней были короткие, узкие белые лайковые перчатки. Она говорила по-французски и была очень добра, рассказав мне много интересного о Дании и ее истории, что меня очень заинтересовало.

Когда мадемуазель де Розен, ее первая фрейлина, вернулась в комнату, я сделала реверанс, поцеловала руку королевы, и аудиенция закончилась.

Йохан сопровождал меня на четвертую аудиенцию, которая для меня была самой трудной. Это была аудиенция у принцессы Каролины, вдовы принца Фердинанда, брата короля Кристиана VIII, который умер, будучи наследником престола. Она говорила с нами только по-датски, поэтому я сидела и оглядывалась по сторонам, не понимая ни слова из того, что она говорила Йохану.

У нее были льняные косы, уложенные над ушами, сквозь которые проглядывала вата, похожая на лепесток цветка. На голове у нее был кружевной чепец с длинными кружевными концами, которые цеплялись за все, что на ней было — за очки, цепочку на шее, кольца и браслеты, и, казалось, она только и делала, что пыталась освободиться, продолжая говорить. Она делала это постоянно, чтобы (я полагаю) не дать никому другому вставить слово. Она настолько глуха, что не слышит ни слова. Однажды она получила ожоги, и их последствия, вместе со следами от перенесенной оспы, делают ее лицо далеко не красивым. Но все это не помешало ей дожить до преклонного возраста восьмидесяти лет.

Йохан поддерживал ту небольшую часть разговора, которая была с нашей стороны. Она спросила его: «Как вы попали в Данию?». Он, очарованный тем, что его спросили о чем-то, на что он может ответить, ответил, что приехал на одном из больших немецких кораблей, и, чтобы подчеркнуть, что это было что-то большое, он сделал широкий круговой жест руками и стал довольно красноречив, льстя себя надеждой, что он очень интересен. Принцесса уставилась на него серьезными глазами и прошептала: «А что стало с ребенком?».

Мы попрощались. Когда я наклонилась, чтобы поцеловать руку Ее Королевского Высочества, ее чепец зацепился за украшение на моей шляпке, и так мы и стояли, связанные вместе. Йохан тщетно пытался нас распутать, но был вынужден позвать фрейлину, которая наконец освободила нас.

DENMARK,

January, 1878.

Дорогая мама, королева Дании — восхитительная и прекрасная королева. Я счастлива называть ее своей королевой.

Через несколько дней после моей аудиенции нас пригласили на обед в Амалиенборг. Мы встретились в салоне, прежде чем вошли Их Величества. Когда они образовали небольшой круг и сказали по слову каждому, был объявлен обед. Король предложил одну руку королеве, а другую — принцессе Анне Гессенской, невестке королевы. Король и королева сидели рядом. За столом было около сорока человек. Адмирал Билле проводил меня; он прекрасно говорил по-английски и был — как и все морские офицеры! — очень обаятелен.

Королева сказала мне: «Я бы так хотела услышать, как вы поете. Придете завтра? Я пришлю за вами свой экипаж, и, пожалуйста, не забудьте принести ноты».

Как будто я могла забыть! Я была просто счастлива.

На следующее утро королева прислала за мной свое купе в одиннадцать часов. Я чувствовала себя очень важной особой; все люди на улице кланялись и делали реверансы, думая, что я из королевской семьи. Я опустила стекла с обеих сторон купе, чтобы у каждого была возможность поклониться.

Меня сразу же проводил в салон королевы старый мажордом в красной ливрее, у которого на груди было много орденов. Королева была одна с обер-гофмейстериной, и, немного поговорив, она сказала: «Теперь послушаем музыку», и повела нас в бальный зал, где стояли два пианино. Королева сидела на диване с выражением лица, в котором было поровну снисходительности и ожидания. Обер-гофмейстерина, которая была там не в своем официальном качестве, а как музыкант, аккомпанировала мне, когда я пела «Voi che sapete». Когда я дошла до фразы «Non trovo pace notte ne di», королева поднесла руку к глазам, которые наполнились слезами, а когда я закончила, сказала: «Пожалуйста, спойте еще одну».

Я разложила ноты «Biondina» перед очками обер-гофмейстерины, но первые же такты убедили меня, что если я буду петь эту песню, то играть ее будет не она, и, вопреки всякому этикету, я положила свои руки на ее и мягко отодвинула ее от сиденья, сказав: «Можно мне?».

Признаюсь, я заслужила те кинжальные взгляды, которые она на меня бросила, но королева только рассмеялась и сказала: «Вы совершенно правы; вы должны сыграть это сами».

Королева, казалось, была в восторге, и после еще нескольких музыкальных номеров я вернулась в отель тем же королевским образом, каким приехала.

COPENHAGEN,

February, 1878.

Дорогая мама, прошло несколько дней с моего последнего письма, но я была очень занята. Я пыталась осмотреть достопримечательности — здесь есть много интересного и очаровательного. Кроме того, мне нужно было нанести много визитов, и я часто хожу петь к королеве.

Вчера я обедала во дворце. Королева сказала мне раньше: «Когда придете ко мне, идите прямо в мою комнату. Не беспокойтесь о том, чтобы сначала зайти к фрейлинам. У слуги есть распоряжение».

Поэтому вчера, когда я приехала, старый слуга с орденами, сидящий в прихожей, просто открыл дверь в личные покои королевы, где я застала ее и принцессу Тиру одних.

Королева сказала: «Вы останетесь на обед, не так ли?». Я засомневалась, так как мы пригласили друзей к себе, но это, очевидно, не было препятствием. Она сказала: «Не обращайте на это внимания. Я пошлю весточку вашему мужу, что задержала вас». Конечно, я осталась. Мы много музицировали. Я впервые спела «Beware». Королева сказала: «О, король должен это услышать», и позвонила в колокольчик, послав слугу просить принца Вальдемара зайти.

Когда он появился, королева сказала: «Вальдемар, ты должен сказать папе, что он должен прийти». Принц Вальдемар вскоре вернулся, сказав: «У папы люмбаго, и он говорит, что не может прийти». Королева покачала головой, явно не веря в люмбаго, и сказала: «Люмбаго или нет, папа должен прийти, даже если нам придется его принести».

Король пришел без того, чтобы его «приносили», и я спела для него «Beware», а затем «Ma mère était bohémienne», королева аккомпанировала мне в обоих случаях.

— А теперь, — сказала королева, — пожалуйста, спойте ту песню, которую вы играете сами — ту, что с таким напором. Она имела в виду «Biondina».

— Пожалуйста, мадам, — сказал король, когда я закончила, — спойте «Beware» еще раз.

Затем мы спустились по небольшой боковой лестнице к обеду. Столовая совсем маленькая и выходит окнами на площадь. За столом не могло поместиться более двенадцати человек. Кроме короля и королевы, были принц Ганс и принц Вильгельм (братья короля), принц Вальдемар, принцесса Тира и я. Никаких фрейлин или придворных, кроме адъютанта короля, не было.

На приставном столике стояли горячие мясные блюда, овощи и несколько холодных закусок. Слугам в комнату входить не разрешалось. Это единственный прием пищи, когда семья остается совсем одна; подавали на стол сами члены королевской семьи. Я очень смутилась, когда король предложил почистить для меня креветки! «О, Ваше Величество, — сказала я, — я могу сделать это сама!».

— Нет, — сказал он, — я уверен, что вы не сможете. Во всяком случае, не так, как это должно быть сделано.

Он был совершенно прав. Я бы никогда не смогла сделать это так ловко, как он. Он снял панцири и положил креветки на хлеб — они были похожи на маленьких розовых червячков. Я не осмелилась встать и обслужить себя сама у приставного столика, и предпочла съесть мало и уйти голодной, чем позволить королевским особам прислуживать мне.

Король был очень весел. Он спросил меня, как успехи с датским. Я рассказала ему о некоторых своих ошибках, над которыми они все посмеялись.

COPENHAGEN,

February, 1878.

Дорогая мама, после нашего музицирования и обеда во дворце на днях королева спросила меня, не хотела бы я поехать с ней в замок Бернсторф, где они проводят лето. Я приняла приглашение с восторгом. Ехать с ней было настоящим блаженством.

Бернсторф находится примерно в часе езды от Копенгагена. Когда открытый ландо появился под навесом, королева села; я села слева от нее, а фрейлина — напротив. Датская королевская ливрея — ярко-красная, обшитая тесьмой. Пальто кучера имеет много красных пелерин, одна поверх другой, похожих на огромные подушечки для чистки перьев. Й. сказал мне, что по этикету никто, едущий с королевой, не должен кланяться. Мы случайно проезжали мимо Й., гулявшего с другом, и было странно, что я была обязана сделать вид, что не узнаю его.

Когда люди видят приближающийся экипаж королевы, они останавливают свои, а дамы выходят на тротуар и делают глубокие реверансы. Джентльмены низко кланяются и стоят, держа шляпы в руках, пока королевский экипаж не проедет.

Замок Бернсторф не большой и не внушительный, но выглядит уютным и комфортабельным. Королева показала мне его весь — свои личные комнаты и даже верхний этаж, где находится ее ателье; она очаровательно рисует — так же хорошо, как играет на пианино.

Она указала на оконных стеклах комнаты над главным салоном на разные надписи, которые ее дочери сделали своими бриллиантовыми кольцами: «Прощайте, мои прекрасные облака! — Александра». «До следующего раза. — Дагмар». «A bientôt — Вилли» (юный король Греции).

Она рассказала мне, что Бернсторф был первым домом, в котором они с королем жили после свадьбы, когда он был принцем, и они так его любят, что предпочитают большим замкам. Осенью они едут во Фреденсборг. Великая княгиня Дагмар и принцесса Уэльская, когда приезжают в Бернсторф летом, спят в той комнате, которую делили в детстве.

Не могу передать, как мила со мной королевская семья.

Мы присутствовали на государственном балу в Кристиансборге. По прибытии мы поднялись по великолепной лестнице и прошли через множество больших салонов, стены которых были покрыты прекрасными гобеленами и старой испанской кожей, и длинную галерею с красивыми картинами, прежде чем достигли салона, к которому я принадлежала по своему рангу (каждый размещается согласно правилам протокола).

Вошли Их Величества. Королева выглядела ослепительно. На ней были все коронные драгоценности и великолепный жемчуг на шее. Король выглядел превосходно в своем мундире. За ними следовали принцесса Тира (юная и симпатичная принцесса с глазами газели) и младший сын, принц Вальдемар.

Кронпринц и кронпринцесса уже были там. На ней тоже были чудесные драгоценности, унаследованные, как говорили, от матери, которая была из королевской семьи Голландии.

Их Величества были очень любезны со мной. Король даже оказал мне честь повальсировать со мной. Он танцует как двадцатилетний юноша. Он переходил от одной дамы к другой, приглашая каждую. На ужин меня проводил человек, в чьи обязанности входило сопровождать меня — я забыла его имя. Король танцевал котильон. Вы вряд ли увидите это где-то еще — шестидесятилетний джентльмен танцует котильон.

Главная улица Копенгагена — Эстергаде, где находятся все лучшие магазины. Она очень узкая. Люди иногда останавливаются и разговаривают через улицу, а прогуливающиеся няни, задерживаясь у витрин магазинов, задерживают движение.

Есть очень красивая площадь под названием Амагерторв, где собираются все крестьянки, выглядящие очень живописно в своих национальных костюмах, с маленькими бархатными шапочками, вышитыми золотом, и их квакерскими чепцами с повязанным поверх них фишю. Они полностью заполняют площадь цветами, фруктами и овощами и стоят под открытым небом у своих товаров, несмотря на ветер, дождь и непогоду.

За углом, перед замком Кристиансборг, у канала, ваш нос подскажет вам, что это рыбный рынок, куда каждое утро привозят рыбу, извивающуюся и хватающую ртом воздух в сетях, в которые ее поймали за ночь. Очень интересно наблюдать за сотнями лодок в канале, который проходит через центр города.

На днях в Амалиенборге состоялся большой музыкальный вечер. Я не буду называть имена присутствующих, так как вы их не знаете, но это самые известные здесь имена.

Их Величества сидели в двух позолоченных креслах, перед которыми лежал ковер. Был баритон из Королевского театра, который пел датские песни; затем принцесса Тира, английская леди и я спели трио из «Илии» и квартет с баритоном. Я несколько раз пела сольно. Была одна английская леди, имени которой я не помню, которая играла соло на корнете-а-пистоне. Ее лицо было скрыто нотами, которые стояли на подставке перед ней. После того как я спела «Caro Nome» из «Риголетто», а английская леди сыграла свое соло, глухая принцесса Каролина, которая сидела впереди с ушами, заткнутыми ватой, и в своих льняных косах, сказала громким и пронзительным голосом: «Мне пение этой леди нравится больше, чем той» — имея в виду меня. Все рассмеялись. У меня никогда раньше не было соперницы с корнетом-а-пистоном.

1 марта 1878 г.

Дорогая мама, наш последний день здесь. Я обедала в Амалиенборге и была единственной посторонней. Король, сидевший рядом со мной, сказал: «Мне очень обидно, что вы никогда не просили у меня мою фотографию».

— Но у меня есть одна, — ответила я, — которую я купила. Я не смею просить Ваше Величество подписать ее.

— Нужно всегда сметь, — ответил он с улыбкой. — Могу ли я «сметь» попросить вас принять одну от меня? — Он встал из-за стола и вышел из комнаты, отсутствуя несколько минут. Когда дверь снова открылась, мы увидели короля, стоящего снаружи и пытающегося нести большую картину. Его Величество поднялся в комнату, где висела картина, и слуга, снявший ее со стены, принес ее к дверям столовой, откуда король внес ее сам. След от пыльного шнура все еще был виден на его плече. Это был портрет его самого в натуральную величину, написанный маслом.

Он сказал: «Вы примете это?».

Я не могла поверить своим ушам. Это мне! Я заколебалась.

Королева сказала: «Дорогая, вы должны принять его, раз король этого желает».

— Но, — ответила я, — как я могу?

Ее Величество ответила: «Вашему мужу не понравилось бы, если бы вы отказались. Примите его! — вы должны! — и добавила: — Лента [синий орден Слона] прекрасно написана» — как будто остальное нет!

Принцесса Тира сказала: «Папе написали только шесть портретов. Этот написал мистер Шютте. Не думаю, что он хоть наполовину так хорош, как папа. Вы так не считаете?».

— Что ж, — сказал король, — я велю отправить его в ваш отель. Я не могла достаточно отблагодарить Его Величество, и я уверена, что выглядела такой же смущенной, какой себя чувствовала.