«Дух гетто: Очерки еврейского квартала в Нью-Йорке»

Примечание транскрибатора:

Очевидные опечатки были исправлены. Непоследовательность в написании и расстановке дефисов в оригинальном документе была сохранена.

Дух гетто

ДУХ ГЕТТО

ОЧЕРКИ ЕВРЕЙСКОГО КВАРТАЛА В НЬЮ-ЙОРКЕ

Хатчинс Хэпгуд

С рисунками с натуры Джейкоба Эпштейна

НЬЮ-ЙОРК И ЛОНДОН ИЗДАТЕЛЬСТВО FUNK & WAGNALLS COMPANY ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ВТОРОЙ ГОД

Copyright, 1902

by

Funk & Wagnalls

Company

Отпечатано в Соединенных Штатах Америки

Published

November, 1902

ПРИМЕЧАНИЕ

Ряд этих глав ранее публиковались в виде отдельных статей в журналах «The Atlantic Monthly», «The Critic», «The Bookman», «The World's Work», а также в газетах «The Boston Transcript», «The Evening Post» и «The Commercial Advertiser» в Нью-Йорке. Автор выражает глубокую признательность редакторам этих изданий за разрешение на перепечатку.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Еврейский квартал Нью-Йорка принято считать местом нищеты, грязи, невежества и безнравственности — средоточием швейных мастерских (потогонной системы) и многоквартирных домов, где по ночам мерцают «красные фонари», а люди кажутся странными и отталкивающими. Состоятельные люди посещают «гетто» лишь из любопытства или филантропических побуждений; писатели же рассматривают его «социологически», как место, остро нуждающееся в улучшении.

То, что у гетто есть неприглядная сторона, так же верно, как и банально. Но эта неприглядная сторона не является предметом следующих очерков. Я проводил много времени в определенных бедных уголках идишского Нью-Йорка не из филантропических или социологических соображений, а просто в силу того очарования, которое я находил в тамошних людях и вещах. Ист-Канал-стрит и Бауэри интересовали меня больше, чем Бродвей и Пятая авеню. Почему — читатель узнает из этой книги, которая является попыткой «джентиля» с симпатией рассказать о характере, жизни и занятиях некоторых евреев с Ист-Сайда, с которыми он поддерживал довольно близкие отношения. Автор.

CONTENTS

Chapter I

Page

The Old and the New9

The Old Man

The Boy

The "Intellectuals"

Chapter II

Prophets without Honor44

Submerged Scholars: A Man of God—A Bitter Prophet—A Calm Student

The Poor Rabbis: Their Grievances—The "Genuine" Article—A Down-Town Specimen—The Neglected Type

Chapter III

The Old and New Woman71

The Orthodox Jewess: Devotion and Customs

The Modern Type: Passionate Socialists—Confirmed Blue-Stockings

Place of Woman in Ghetto Literature

Chapter IV

Four Poets90

A Wedding Bard

A Champion of Race

A Singer of Labor

A Dreamer of Brotherhood

Chapter V

The Stage113

Theatres, Actors, and Audience

Realism, the Spirit of the Ghetto Theatre

The History of the Yiddish Stage

Chapter VI

The Newspapers177

The Conservative Journals

The Socialist Papers

The Anarchist Papers

Some Picturesque Contributors

Chapter VII

The Sketch-Writers199

Some Realists

A Cultivated Literary Man

American Life Through Russian Eyes

A Satirist of Tenement Society

Chapter VIII

A Novelist230

Chapter IX

The Young Art and its Exponents254

Chapter X

Odd Characters272

An Out-of-date Story-Writer

A Cynical Inventor

An Impassioned Critic

The Poet of Zionism

An Intellectual Debauchee

Глава первая Старое и новое

СТАРИК

Ни в одной части Нью-Йорка нет такой напряженной и разнообразной жизни, как в колонии русских и галицийских евреев, живущих в Ист-Сайде и образующих крупнейший еврейский город в мире. Старое и новое здесь тесно соприкасаются и оттеняют друг друга. Традиции и обычаи ортодоксальных евреев сохраняются здесь почти в первозданном виде, и им противостоят формы и идеи современной жизни самого крайнего толка. Евреи одновременно упорно держатся своего характера и восприимчивы к окружающей их среде, если эта среда обладает высокой культурой. Соответственно, в просвещенной Америке они быстро трансформируются, хотя и сохраняют многое из того, что им присуще; в то время как в России, в окружении невежественного крестьянства, они держатся обособленно, не так часто учат язык окружающих и предпочитают свои собственные формы культуры. Там их жизнь сосредоточена вокруг религии. Молитва и изучение «Закона» составляют практически всю жизнь религиозного еврея.

Приезжая в Америку, еврей, если он уже в возрасте, остается по сути таким же, каким был в России. Его глубоко укоренившиеся привычки и «забота о хлебе насущном» делают его маловосприимчивым к условиям нового дома. Его воображение живет в старой стране, и утешение он находит в старой религии. Он усваивает лишь около сотни английских слов и фраз, которые произносит на свой лад. Среди его самых частых приобретений: «vinda» (окно), «zieling» (потолок), «never mind» (неважно), «alle right» (все в порядке), «that'll do» (хватит), «politzman» (полицейский); «ein schön kind, ein reg'lar pitze!» (красивый ребенок, просто картинка). Этим скромным словарем он очень гордится, ибо это выводит его из категории «зеленого иммиганта» — термина презрения, к которому сатирически настроенный еврей очень чувствителен. Человек, который прожил в этой стране всего три недели, ненавидит мало что так сильно, как быть названным «зеленым иммигрантом». Из-за этого страха он и учит тот небольшой словарик, к которому за многие годы добавляет очень мало. Его одежда претерпевает большие изменения, чем язык. В старой стране он никогда не появлялся в коротком пиджаке; этого было бы достаточно, чтобы заклеймить его как «вольнодумца». Но когда он приезжает в Нью-Йорк и его пиджак изнашивается, он не может найти никакой одежды достаточно длинной. Лучшее, что он может сделать, — это купить «визитку» или сюртук, который он часто называет «принц Исаак». Как только он проникается страхом быть названным «зеленым иммигрантом», он надевает «принца Исаака» с меньшим сожалением. Многие пожилые женщины, не теряя благочестия, отказываются от париков, которые строго требуются ортодоксами в России, и ходят в синагогу с непокрытой головой, лишь со своими естественными волосами.

Пожилой еврей по прибытии в Нью-Йорк обычно становится портным в швейной мастерской или уличным торговцем с тележкой. Мало что может быть более жалким зрелищем, чем старик с длинной бородой, в маленькой черной шапочке и с почтенным лицом — человек, который, возможно, был знатоком иврита или Талмуда в старой стране, — носящий или прессующий стопки пиджаков в унылой швейной мастерской; или стоящий по шестнадцать часов в день у своей тележки на одной из дюжины переполненных улиц гетто, где находятся большие рынки, продавая среди прочего яблоки, овощи, рыбу и подержанные рубашки.

Этот человек также становится членом одной из многих сотен лож, существующих в Ист-Сайде. Эти общества любопытным образом выражают одновременно старые еврейские обычаи и условия нового мира. Это общества взаимного страхования, созданные для поддержки больных членов. Когда брат заболевает, президент назначает комитет, чтобы навестить его. Общества взаимного страхования и комитеты — это вполне по-американски, а посещение больных предписано Талмудом. Это яркий пример адаптации «старого» к «новому». Комитет не только выражает соболезнование немощному члену, но и выдает ему денежную сумму.

Другой способ, которым жизнь старого еврея затрагивается нью-йоркской средой — возможно, самый важный с точки зрения интеллектуального и образовательного влияния, — это идишские газеты, которые не существуют нигде, кроме этой страны. Они позволяют ему быть в курсе мировых событий так, как это было совершенно невозможно в Европе. В идишских театрах он также видит американские обычаи, хотя и изображенные гротескно, а старые ортодоксальные вещи часто высмеиваются до крайности; «зеленый иммигрант» высмеивается, а раввин выставляется на посмешище.

Тем не менее, это влияние оставляет человека почти таким же, каким он был, когда прибыл сюда. Он остается патриархальным евреем, преданным закону и молитве. Он никогда не делает ничего, что не предписано, и молится большую часть времени, когда не работает. У него есть только одна точка зрения — талмудическая; и его эстетические, как и религиозные критерии, определяются ею. «Это прекрасное письмо, которое ты мне написал, — писал старик своему сыну, — оно пахнет Исайей». Он превращает свой дом в синагогу и молится три раза в день; когда он молится, его голова покрыта, он носит черно-белый молитвенный талит, а кубики тфилина прикреплены к его лбу и левой руке. К кубикам привязаны два ремешка из козьей кожи, черные и белые; те, что на лбу, свисают вниз, а те, что прикреплены к другому кубику, семь раз обернуты вокруг левой руки. Внутри каждого кубика находится белый пергамент, на котором написано еврейское слово для обозначения Бога, которое никогда не должно произноситься евреем. Сила этого запрета настолько велика, что даже евреи, потерявшие веру, не желают произносить это слово.

В синагоге

Помимо домашних молитв, существуют ежедневные посещения синагоги, посты и праздники, которые необходимо соблюдать. Когда в семье случается смерть, он не идет в синагогу, а молится дома. Десять человек, необходимых для погребальной церемонии, которые частично предоставляются Комитетом по делам скорбящих ложи, семь дней сидят в носках на табуретках и все это время читают книгу Иова. В Йом-Кипур старик большую часть дня стоит в синагоге, завернувшись в белый халат, и кажется одним из участников собрания мертвых. Симхат Тора и Пурим — единственные два дня в году, когда ортодоксальный еврей может быть пьян. В эти дни добродетельно пить слишком много, но трезвость еврея настолько велика, что он иногда обманывает друзей и самого себя, притворяясь пьяным. В первый и второй вечер Песаха отец надевает большой белый халат, семья собирается вокруг него, и самый младший ребенок мужского пола спрашивает отца о причине празднования этого дня; после чего старик рассказывает всю историю, и они все обсуждают ее, едят и пьют вино, но не из той посуды, которая использовалась в течение года, ибо в этот день все должно быть свежим и чистым. В ночь перед Песахом оставшийся квасной хлеб собирают — как раз столько, сколько нужно на завтрак, — ибо в течение следующих восьми дней можно есть только мацу. Глава семьи обходит дом со свечой, собирает крошки гусиным пером или ложкой и сжигает их. Обычай, который почти исчез в Нью-Йорке, — это выход общины из синагоги в ночь полнолуния для чтения молитвы при лунном свете.

В дополнение к ежедневным религиозным обрядам дома и в синагогах, постам и праздникам, ортодоксальный еврей должен уделять много внимания своей диете. Один из великих законов — это грань между молочными и мясными продуктами. Библия запрещает варить козленка в молоке его матери. Следовательно, буквоедский Талмуд предписывает самые надуманные различия. Например, тарелка, в которой готовится мясо, называется мясной посудой, нож, которым его режут, — мясным ножом, ложка, которой едят суп, сваренный в мясной кастрюле, хотя в супе нет мяса, — мясной ложкой, и использовать эту ложку для молочного продукта запрещено. Все эти правила, конечно, кажутся привилегиями для ортодоксального еврея. Швейные мастерские полны религиозных фанатиков, которые, помимо своих домашних церемоний, создают талмудические кружки и собираются в комнатах многоквартирных домов, которые они превращают в синагоги.

В нескольких кафе квартала собираются эти старики. С длинными бородами, в длинных черных сюртуках и с серьезным видом они сидят за маленькими столиками, пьют медовый сидр, едят лимскую фасоль и ревностно исключают из своего общества социалистов и вольнодумцев колонии, у которых, впрочем, есть свои собственные кафе. Все они выглядят бедными, и многие из них на самом деле являются уличными торговцами, лавочниками или портными; но некоторые, внешне не отличимые от пролетариев, «сколотили состояние». Некоторые из них — знатоки иврита, некоторые — представители старого поколения идишских журналистов. Там нет молодых людей, ибо молодежь привносит непочтительность и американский дух, а эти кафе строго ортодоксальны.

Поэтому, несмотря на американское окружение, старый еврей из гетто остается патриархальным, высокообразованным в узком сектантском направлении, но совершенно невежественным в вопросах современной культуры; по сути, средневековым, погруженным в старые традиции и отжившие формы.

МАЛЬЧИК

Мальчик с проницательным лицом и печальными глазами, которого повсюду можно увидеть на улицах нью-йоркского гетто, занимает особое положение в нашем обществе. Если бы мы могли проникнуть в его душу, мы бы увидели смесь почти беспрецедентной надежды и волнения, с одной стороны, и сомнения, замешательства и неуверенности в себе — с другой. Поскольку его направляют в разные стороны, то, что он не вырастает в интеллектуального анархиста, объясняется его серьезными расовыми характеристиками.

На него воздействуют три группы влияний — ортодоксально-еврейское, американское и социалистическое, и он испытывает их именно в таком порядке. Он либо родился в Америке в семье русских, австрийских или румынских евреев, либо иммигрировал вместе с ними в очень раннем детстве. Первая из трех сил, воздействующих на его характер, — религиозная и моральная; вторая — практическая, разнообразная, нерелигиозная; а третья — реакционная по отношению к первым двум и враждебная им.

УТРЕННЯЯ МОЛИТВА

Родился ли он в этой стране или в России, сын ортодоксальных родителей проводит свои ранние годы в семейной атмосфере, где весь долг человека заключается в соблюдении религиозного закона. Он учится произносить молитвы каждое утро и вечер, дома или в синагоге. В пять лет его отводят в частную еврейскую школу, «хедер», где в России он проводит большую часть времени с раннего утра до позднего вечера. Церемония, сопровождающая его первое появление в «хедере», показательна для всей его ортодоксальной жизни. Завернутого в «талит», или молитвенную шаль, отец несет его в школу, где его принимает «меламед», или учитель, который показывает ему еврейский алфавит на большой таблице. Прежде чем начать учить первую букву алфавита, ему дают попробовать мед, и когда он заявляет, что он сладкий, ему говорят, что изучение Святого Закона, к которому он приступает, слаще меда. Вскоре после этого с потолка падает монета, и мальчику говорят, что ангел уронил ее с небес в награду за выученный первый урок.

В русском «хедере» мальчик продолжает изучение алфавита, затем молитвенника, Пятикнижия, других частей Библии и, наконец, приступает к сложному Талмуду. Пройдя конфирмацию в тринадцать лет, он поступает в еврейскую академию и продолжает изучение Талмуда, которому, если он будет успешен, посвятит всю свою жизнь. Ибо родители хотят, чтобы он стал раввином или талмудическим ученым и полностью посвятил себя ученому толкованию сладкого закона.

ПОХОД В СИНАГОГУ

Жизнь мальчика дома, в России, соответствует религиозному образованию, полученному в «хедере». В пятницу днем, когда начинается суббота, и в субботу утром, когда она продолжается, он свободен от школы, а в пятницу выполняет поручения матери или помогает в подготовке к субботе. Днем он обычно купается, надевает свежую субботнюю одежду и вечером идет в «хедер». Вернувшись из школы, он застает мать и сестер одетыми в лучшее, готовыми «встретить субботу». В подсвечниках горят свечи, отец входит со словами «Гут шабес» на устах, и его встречают бабушка и дедушка, занимающие почетные места. Они благословляют его и детей по очереди. Затем отец поет гимн хвалы и приветствия; чаша вина или сидра передается от одного к другому; все моют руки; все рассаживаются за столом в порядке возраста, причем младший сидит по правую руку от отца. После еды они поют песню, посвященную субботе, и произносят благодарственную молитву. Та же церемония повторяется в субботу утром, а затем детей экзаменуют по тому, что они выучили из Святого Закона за неделю. Многочисленные религиозные праздники соблюдаются таким же образом, с добавлением собственных особых церемоний. Важно заметить, что все обучение и воспитание мальчика направлены непосредственно на этику и религию, изучению которых его поощряют посвятить всю свою жизнь.

В простой еврейской общине в России, где «хедер» — единственная школа, где правительство враждебно, и евреи поэтому вынуждены полагаться на свои собственные обычаи, мальчик любит свою религию, любит и почитает своих родителей, его высшая амбиция — быть великим ученым, знать Библию во всем ее славном значении, знать талмудические комментарии к ней и служить Богу. Больше всех он уважает стариков, знатоков иврита, раввина, учителя. Благочестие и мудрость значат больше, чем богатство, талант и власть. «Закон» перевешивает все остальное по своей ценности. Авраам и Моисей, Давид и Соломон, пророк Илия — вот те великие люди, к которым устремляется его воображение.

Но в Америке, еще до того, как он начинает ходить в наши государственные школы, маленький еврейский мальчик оказывается в контакте с новым миром, который находится в резком контрасте с ортодоксальной средой его первых нескольких лет. Незаметно — поначалу — от своих товарищей по играм на улице, от старшего брата или сестры он подхватывает немного английского, немного американского сленга, слышит, как старшие мальчики хвастаются боксером Бернштейном, и учится смутно чувствовать, что на улице есть странная и захватывающая жизнь. В этом нежном возрасте он может даже начать чистить ботинки, играть в орлянку и преисполниться «дикого догадки» об американских долларах.

С поступлением в государственную школу маленький человечек сталкивается с системой образования и набором влияний, которые находятся в полном противоречии с традиционными для его расы и его домашней жизни. Религиозный элемент полностью отсутствует. Система образования в государственных школах неоднородна и мирская. Мальчик знакомится в школьной хрестоматии с фрагментами сочинений на все темы, с немного математикой, немного историей. Его обучение, в интересах либерального несектантства, полностью светское. Английский становится его самым привычным языком. Он достигает растущего понимания и симпатии к независимому, свободному, довольно скептическому духу американского мальчика; он быстро впитывает идеи о социальном равенстве и презрении к авторитетам, и склонен предпочитать Шерлока Холмса Аврааму в качестве героя.

Ортодоксально-еврейские влияния, все еще воздействующие на него, быстро ослабевают. Он начинает смотреть на церемониальную жизнь дома как на довольно нелепую. Своих старых родителей, которые не говорят по-английски, он считает «зелеными иммигрантами». Английский становится его привычным языком, даже дома, а идиш он начинает забывать. Он все еще ходит в «хедер», но в условиях, чрезвычайно отличающихся от тех, что существуют в России, где нет государственных школ и где мальчик, следовательно, заперт в рамках еврейского образования. В Америке «хедер» занимает совершенно подчиненное положение. Вынужденный по закону ходить в американскую государственную школу, мальчик может посещать «хедер» только до открытия государственной школы утром или после ее закрытия вечером. В такое время учитель иврита, который носит длинный черный сюртук, старомодную высокую шляпу и обычно не говорит по-английски, навещает мальчика дома, или мальчик идет в соседний «хедер».

Презрение к обучению в «хедере» приходит тем легче, что мальчик редко понимает свои уроки иврита в полной мере. Его настоящий язык — английский, язык учителя — обычно идишский жаргон, а язык, который нужно выучить, — иврит. Проблема перед ним, следовательно, стоит странно сложная: выучить иврит, неизвестный ему язык, через перевод на идиш, язык, который становится все менее знакомым и который из-за своего бедного диалектного характера является неадекватным средством выражения мысли.

Ортодоксальные родители начинают понимать, что мальчик, чтобы «преуспеть» в Новом Свете, должен получить светское образование. Вместо того чтобы надеяться сделать из него раввина, они неохотно соглашаются на то, чтобы он стал американским бизнесменом, или, что еще лучше, американским врачом или юристом. Учитель иврита, менее убежденный в полезности и важности своей работы, в этой стране более просто коммерческий и менее бескорыстный, чем за границей; человек, как правило, также с меньшими познаниями, а также с меньшей преданностью делу.

«ХЕДЕР»

Растущее чувство превосходства мальчика над еврейской частью своего окружения вскоре распространяется и на дом. Он учится чувствовать, что его родители тоже «зеленые иммигранты». В борьбе между двумя наборами влияний влияние дома становится все менее эффективным. Он убегает из-за ужина, чтобы присоединиться к своей банде на Бауэри, где он быстро подхватывает самый последний сленг; где его талант к карикатуре развивается часто за счет его родителей, его расы и всех «иностранцев»; ибо он американец, он — «народ», и, как и его славные соотечественники в целом, он быстро высмеивает чужака. Он смеется над иностранным евреем с такой же сердечностью, как и над «итальянцем»; ибо он чувствует, что сам он почти так же далек от одного, как и от другого.

— Почему ты не читаешь свою вечернюю молитву, сынок? — спрашивает его мать на идише.

— А, что ты мне паришь! — отвечает по-английски маленький американо-израилит, направляясь прямиком на улицу.

Мальчики не только говорят друг с другом о пикниках, о преступлениях, о которых они читают в английских газетах, о боксерских поединках, о начинающихся деловых предложениях, но они постепенно перестают ходить в синагогу, бросают «хедер» сразу, как только им исполняется тринадцать лет, избегают идишских театров, ищут развлечений в центре города, одеваются по последней американской моде и имеют острый глаз на правильные галстуки. Они даже отказываются иногда присутствовать на ужине в пятницу вечером. Тогда, действительно, власть стариков сломлена.

— Amerikane Kinder, Amerikane Kinder! (Американские дети, американские дети!) — причитает старый отец, качая головой. Ход вещей действительно слишком силен для старика вечного Талмуда и церемоний.

Важным обстоятельством, помогающим определить отношение мальчика к отцу, является тенденция к изменению обычных и нормальных образовательных и экономических отношений, существующих между отцом и сыном. В России отец дает сыну образование и содержит его до женитьбы, а часто и после, пока молодой человек не сможет заботиться о своей жене и детях. Отец, следовательно, является главой дома в действительности. Но в Новом Свете мальчик очень рано начинает вносить вклад в содержание семьи. Отец в этой стране менее способен занять экономическое место для себя, чем сын. Маленький человечек продает газеты, чистит ботинки и становится уличным торговцем в небольшом масштабе. Поскольку он говорит по-английски, а его родители — нет, он обычно является переводчиком в деловых сделках и, как правило, склонен брать все в свои руки. Существует, следовательно, тенденция к тому, чтобы отец уважал сына.

На Бродвее есть много огромных зданий, которые являются внешним признаком (с еврейским именем арендатора, начертанным на какой-нибудь видной поверхности) энергии и независимости какого-нибудь невежественного маленького русского еврея, сына уличного торговца или работника швейной мастерской, который начал свою деловую карьеру на тротуарах, продавая газеты, чистя ботинки, торгуя свечами, шнурками, фруктами и т. д., и продолжил ее, торгуя в Нью-Джерси или на Лонг-Айленде, пока не смог открыть небольшой подвальный магазин на Хестер-стрит, затем более обширное заведение на Канал-стрит — закончив, возможно, как богатый купец на Бродвее. Маленький человечек, который начинает этот трудоемкий подъем, — образец трудолюбия и умеренности. Его единственное развлечение, помимо бизнеса, который для него является удовольствием сам по себе, — это предаваться какому-нибудь простому времяпрепровождению, которое обычно рассчитано на то, чтобы чему-то его научить. В пятницу или субботу днем он, например, скорее всего, совершит долгую прогулку в парк, где его можно увидеть внимательно осматривающим животных и, возможно, хвастающимся своими знаниями о них. Он — предприимчивый маленький малый и редко получает удовольствие, если не чувствует, что добавляет что-то к своему фигуральному или буквальному запасу.

Бизнес по продаже плащей и зонтов в Нью-Йорке быстро монополизируется евреями, которые начинали в гетто; они также являются очень крупными торговцами одеждой. Однако выше, чем значительный купец в мире бизнеса, маленький мальчик из гетто, родившийся в патриархальной еврейской семье, еще не поднялся. Евреи, которые в качестве банкиров, брокеров и спекулянтов на Уолл-стрит контролируют миллионы, никогда не были евреями из гетто. Они приехали из Германии, где условия сильно отличаются от тех, что в России, Галиции и Румынии, и где благодаря сравнительно либеральному образованию светского характера, которое они смогли получить, они уже начинали иметь национальную жизнь вне еврейских традиций. Кроме того, эти евреи, которые сейчас занимают видное положение на Уолл-стрит, находятся в этой стране гораздо дольше, чем их русские братья. Они часто являются сыновьями немцев, которые в прошлом поколении достигли коммерческого ранга. Если они родились за границей, они приехали за много лет до того, как началась русская иммиграция и до того, как возникло американское гетто, и, следовательно, стали полностью отождествляться с американской жизнью. Некоторые из них, действительно, начинали как уличные торговцы в очень малом масштабе; путешествовали, как это было более принято у них тогда, чем сейчас, по всей стране; и поднялись небольшими шагами до положения крупных финансовых операторов. Но они стали таковыми только благодаря тому, что начали очень глубоко чувствовать дух американского предпринимательства, который позволяет человеку вести самую смелую операцию в спокойном духе.

К этой смелости сын ортодоксальных родителей нашего гетто еще не пришел. Выйдя из тесного «квартала», все еще с оттенком патриархального еврея в крови, еще не полностью чувствуя себя как дома в атмосфере американского «игрока», он немного нерешителен, хотя и очень проницателен в деловых вопросах. Консерватизм, привитый ему благочестивым старым «зеленым иммигрантом», его отцом, является ограничением для его американской «жилки». Ему нравится иметь дело с весомыми товарами, иметь возможность потрогать и подержать свои товары, иметь их перед глазами. В следующем поколении, когда и в деловых вопросах он будет инстинктивным американцем, он станет таким же крупным финансовым спекулянтом, как и любой из них, но в настоящее время он вполне доволен своим растущим бизнесом на Бродвее и своей прекрасной резиденцией в верхней части города.

МОЛИТВА В ПЯТНИЦУ ВЕЧЕРОМ

Хотя по сравнению с американским или немецко-еврейским финансистом, который и глазом не моргнет при потере или выигрыше миллиона и который в личной манере сохраняет флегматичное, наполеоновское спокойствие, что является почти самой впечатляющей вещью в мире для обычного человека, молодой человек из гетто кажется нерешительным маленьким «торговцем», все же, конечно, он — восходящий бизнесмен и, по сравнению с миром, из которого он вышел, очень значительная сущность. Неудивительно поэтому, что этот прогрессивный купец, будучи еще ребенком, приобретает самодостаточность, независимость и иногда высокомерие, которое не без оснований, по крайней мере по форме, распространяется даже на его родителей.

Если бы этот мальчик был способен полностью забыть свое происхождение, отбросить этические и религиозные влияния, которые являются его правом по рождению, в его душе не было бы серьезной борьбы, и он не представлял бы собой специфический элемент в нашем обществе. Он был бы как любой другой практичный, амбициозный, довольно мирской американский мальчик. Борьба сильна, потому что природа мальчика, одновременно религиозная и восприимчивая, сильно привлекается как старым, так и новым. В то же время, когда он остро чувствителен к очарованию своего американского окружения с его практическими и национальными возможностями, он все еще питает глубокую любовь к своей расе и старым вещам. Он осознает и довольно стыдится ограничений своих родителей. Он чувствует, что тенденция и вес вещей против них, что они в меньшинстве; но все же в реальном смысле старики остаются его совестью, видимыми представителями моральной и религиозной традиции, с помощью которой мальчик может регулировать свою внутреннюю жизнь.

Отношение такого мальчика к отцу и матери с симпатией описано доктором Блауштейном, директором «Educational Alliance»:

«Не зная, что я говорю на идише, мальчик часто выступает в роли переводчика между мной и его отцом и матерью, говорящими исключительно на идише. Он всегда проявляет большой страх, что мне будет стыдно за его родителей, и пытается показать их в лучшем свете. Когда он переводит, он выражает в своей манере большую привязанность и нежность к этим людям, которых, как он чувствует, он защищает; он не просто превращает их идиш в хороший английский, но изменяет содержание того, что они говорят, чтобы сделать их презентабельными, менее странными и необычными. Он также проявляет ловкость в переводе для своих родителей того, что я говорю по-английски. Когда он обнаруживает, что я могу говорить на идише и поэтому могу беседовать от сердца к сердцу со стариками, он в восторге. Его лицо сияет, и он выражает всеми способами то глубокое удовольствие, которое человек испытывает от удовлетворения уважаемых подопечных».

Третье значительное влияние в жизни мальчика из гетто — это влияние социалистов. Я склонен думать, что это наименее важное и наименее желательное из трех по своему воздействию на его характер.

Социализм, как он пропагандируется в еврейском квартале, состоит в огульном неприятии, часто основанном на недопонимании, как американских, так и еврейских идеалов. Социалисты монотонно твердят об отношениях между капиталом и трудом, несправедливости классов и полагают, что литература состоит только из одной школы — русской, в основе которой лежит сильно анархический и реакционный импульс. Сын социалистического рабочего живет в доме, где главные доктрины две: что старая религия — это мусор, а американские институты были изобретены для эксплуатации рабочего человека. Естественные последствия для такого мальчика — два: тенденция смотреть с недоверием на подлинно американскую жизнь вокруг него и отвергать старое безоговорочное благочестие.

Идеальной ситуацией для этого молодого еврея была бы та, где он мог бы стать неотъемлемой частью американской жизни, не теряя серьезности натуры, выработанной еврейской традицией и образованием. В настоящее время он чувствует конфликт между этими двумя влияниями: его юношеский пыл и амбиции заставляют его предпочесть прогрессивную, хотя и хаотичную и не имеющую центра американскую жизнь; но его совесть не дает ему полного покоя в ситуации, которая предполагает пропасть между ним и его родителями и их идеалами. Если бы он мог найти на пути своих более захватывающих интересов — американских — что-то, что заполнило бы более глубокую потребность его натуры, его проблема получила бы счастливое решение.

В настоящее время, однако, силы, работающие на желаемый синтез старого и нового, фрагментарны и неважны. Они состоят в значительной степени из более или менее благотворительных учреждений, таких как «University Settlement», «Educational Alliance» и тех бесплатных еврейских школ, которые ведутся с определенным расчетом на мальчика как американского гражданина. Последние отличаются от «хедеров» в нескольких отношениях. Важное отличие заключается в том, что эти школы лучше организованы, имеют лучших учителей и имеют в качестве сознательной цели дополнение общего школьного образования мальчика. Попытка состоит в том, чтобы добавить к светскому обучению мальчика этическое и религиозное обучение через интеллектуальное изучение Библии. Считается, что знакомство со старой литературой евреев рассчитано на то, чтобы углубить и одухотворить натуру мальчика.

«Educational Alliance» — еще более организованное и интеллектуальное учреждение, имеющее во многом ту же цель, что и лучшие еврейские школы. Его заявленная цель — объединить американские и еврейские элементы, примирить отцов и сыновей, делая первых более американскими, а вторых — более еврейскими, и таким образом улучшить домашнюю жизнь квартала. С характером «University Settlement» почти все знакомы. Он действует в духе англосаксонских благотворительных учреждений, формирует классы, улучшает положение бедных и действует как этический агент. Но хотя такие учреждения, как вышеупомянутые, могут принести много пользы, они все же слишком фрагментарны и внешни, слишком мало являются жизненным ростом из условий, чтобы удовлетворить спрос на серьезную жизнь, которая в то же время должна быть американской.

Но мальчик из гетто использует свои неоднородные возможности с величайшей энергией и амбициями. Государственные школы заполнены маленькими евреями; вечерние школы Ист-Сайда практически не используются никакой другой расой. Сити-колледж, Нью-Йоркский университет и Колумбийский университет выпускают русских евреев в быстро растущем количестве. Многие юристы, дети патриархальных евреев, уже имеют очень большую практику, и некоторые из них принадлежат к солидным фирмам на Уолл-стрит; хотя в деловых и финансовых вопросах они еще не достигли самых впечатляющих высот. Затем есть бесчисленные мальчишеские дискуссионные клубы, этические клубы и литературные клубы в Ист-Сайде; в целом, существует возбуждение в идеях и энтузиастическая энергия для приобретения знаний, что имеет интересную аналогию с надеждами и приобретательским желанием раннего Возрождения. Ошибочно думать, что молодой еврей естественно обращается к торговле. Он направляет свою энергию на то, что предлагает лучшие возможности для более широкой жизни и успеха. В этой стране ему открыты и другие вещи, помимо бизнеса, и он улучшает свой шанс на высшее образование так же преданно, как он улучшил свои возможности для успеха в бизнесе.

Легко видеть, что растущий американизм мальчика из гетто легко восторжествует одновременно над старыми традициями и новым социализмом. Сможет ли он сохранить свою моральную серьезность и врожденный идеализм, будет зависеть не столько от него, сколько от развития американской жизни в целом. Что нам нужно в настоящее время больше всего остального, так это духовное единство, такое, которое, возможно, будет лишь отдаленным результатом нашей нынешней специальной деятельности. Нам нужно что-то похожее на дух, лежащий в основе национального и религиозного единства ортодоксальной еврейской культуры.

Хотя молодые люди из гетто, которые представляют одновременно самых интеллектуальных и самых прогрессивно американских, по большей части барахтаются, не будучи в состоянии найти социальные ростки, на которые они могли бы опереться как истинные американцы, сохраняя при этом свою духовную и религиозную серьезность, есть все же небольшое число тех, кто уже достиг синтеза, не лишенного идеала. Я знаю молодого художника, мальчика, родившегося в гетто, который начал свою сознательную американскую жизнь с презрения к старым вещам, но который с растущей культурой научился воспринимать красоту традиций и веры своей расы. Он вкладывает в свои картины типов Хестер-стрит образный, почти религиозный идеализм, и его художественная симпатия, кажется, распространяется особенно на стариков. Он, по крайней мере, примирился с духом своего отца, не переставая быть американцем. И он не одинок. Есть и другие молодые евреи с американским университетским образованием, с сильным этическим и духовным характером, которые посвящают себя работе по формированию среди мальчиков гетто идеала, одновременно американского и согласующегося с духом, лежащим в сердце еврейской традиции.

«ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ»

Между стариками с их религией, их традициями, жизнью, указывающей в прошлое, и мальчиком с его молодой жизнью, жадно впитывающей новые тенденции, есть третий класс, который можно назвать «интеллектуалами» гетто. Это самый живописный и интересный, хотя и не самый постоянно значимый из всех. Члены этого класса интересны тем, что они есть, а не тем, чем они были или чем они могут стать. Это анархисты, социалисты, редакторы, писатели; некоторые из ученых, поэтов, драматургов и актеров квартала. Это «просвещенные», которые одновременно не являются ни ортодоксальными евреями, ни американцами. Приехав из России, они реакционны в своих политических взглядах, а в вопросах вкуса и литературных идеалов они скорее европейцы, чем американцы. Когда они умрут, они ничего не оставят после себя; но пока они живут, они включают в себя самых образованных, сильных и талантливых личностей квартала. Большинство из них — социалисты, и, как я указывал в последнем разделе, социализм не является постоянно питательным элементом в жизни гетто, ибо до сих пор гетто не научилось знать условия, необходимые для американской жизни, и поэтому не может эффективно реагировать на них.

Именно этот класс содержит, однако, многих людей «идей», которые вызывают в определенных кругах настоящее интеллектуальное брожение; и поэтому наиболее интересны с точки зрения того, что можно назвать литературной, а также имеют большое значение в образовании людей. Одаренные русские евреи страстно выступают перед толпами рабочих; преданные писатели эксплуатируют в идишских газетах принципы своего кредо и принимают бурное участие в трудовой агитации Ист-Сайда; или создают реалистические очерки жизни в квартале, в основе которых можно почувствовать тот же вид бунта, который очевиден в аналогичной литературе России. Интеллектуальное возбуждение в воздухе вызывает много «расколов» среди социалистов. Они собираются во враждующие лагеря, ведут конкурирующие органы, у каждого видного человека есть свои «патриоты», или верные приверженцы, которые поддерживают его, прав он или нет. Интенсивные личные оскорбления и самые яростные осуждения противоположных принципов — правило. Мягкость, самодовольство, добродушие и спокойствие — качества, практически неизвестные интеллектуальным русским евреям, которые, изгнанные из старой страны, теперь обладают первой возможностью выразить себя. С другой стороны, они свободны от глупого филистерства довольства и не интересуются в первую очередь долларом. Их поэты поют жалобно о швейных мастерских, о всеобщем братстве, об абстрактных правах человека. Их восторженные молодые люди собираются каждый вечер в кафе квартала и становятся привычно опьяненными возбуждением идей. В их беспокойных и лихорадочных глазах сияет интенсивный идеализм объединенного еврея и русского — моральная серьезность еврея, соединенная со страстной, мятежной умственной активностью современного москвича. В этих кафе они встречаются после театра или вечерней лекции и говорят до утренних часов. Идеал, действительно, жив внутри них. Недостаток их интеллектуальных идей в том, что они не основаны на исторических знаниях или на знании условий, с которыми им приходится бороться. В своем возбуждении и крайности они напоминают дух французских «интеллектуалов» 1789 года, а не то более консервативное чувство, которое всегда направляло развитие англосаксонских общин.

В ЭТИХ КАФЕ ОНИ ВСТРЕЧАЮТСЯ ПОСЛЕ ТЕАТРА ИЛИ ВЕЧЕРНЕЙ ЛЕКЦИИ

К «интеллектуалам» можно отнести определенное число поэтов, драматургов, музыкантов и писателей, которые не являются ни социалистами, ни анархистами, составляя то, что можно грубо назвать литературной «богемой» квартала; людей, которые занимаются своим искусством просто из любви к нему, или которые к этому побуждаются необходимостью зарабатывать на жизнь; людей, действительно без идей в определенном, воинственном смысле, часто необразованных, но часто с немалым врожденным талантом. Есть также много людей с мозгами, которые образуют большой профессиональный класс — врачей, юристов и стоматологов — и которые все же слишком стары, когда приезжают в Америку, чтобы полностью отождествляться с жизнью. Они, однако, полезная часть еврейской общины и, как и другие из «интеллектуального» класса, часто являются людьми большой преданности, которые оставили сравнительную честь и комфорт в старой стране, чтобы жить и работать с преследуемыми или иначе менее удачливыми братьями.

Большая часть следующих глав посвящена людям этого «интеллектуального» класса, их личностям, их литературной работе и свету, который она проливает на жизнь людей в нью-йоркском гетто.

Глава вторая Пророки без чести

ПОГРУЖЕННЫЕ УЧЕНЫЕ

Оборванный человек, который выглядит как уличный торговец или нищий, пробирающийся через переполненную нищету Хестер-стрит или поднимающийся по лестнице одного из обшарпанных многоквартирных домов, полных швейных мастерских, которые выстраиваются вдоль этого оживленного рынка бедного еврея из гетто, может быть великим знатоком иврита. Он может быть способен говорить и писать на древнем языке с легкостью современного языка — так же бегло, как обычный еврей использует «жаргон», идиш народа; он может быть многогранным автором с глубокой и благочестивой любовью к прекрасной поэзии в своей литературе; и по характеру энтузиастом, мечтателем или добрым и почтенным стариком. Но независимо от его достижений и его качества, он неизвестен и не удостоен чести, ибо он приколол свою веру к угасающему делу, пишет свои страстные акценты на языке, все более и более неизвестном даже культурному еврею; и, следовательно, среди тесноты и материальных интересов нового мира он погружен — беден в физическом состоянии, а его моральный капитал не признан людьми, среди которых он живет.

ОН НЕИЗВЕСТЕН И НЕ УДОСТОЕН ЧЕСТИ

Не только не признанный невежественными и занятыми людьми и их учителями — раввинами, которые в Нью-Йорке часто почти так же невежественны, как и народ, он также (поскольку его знания ограничены в значительной степени литературой его расы) презирается влиятельным и интеллектуальным элементом гетто — элементом социалистическим, в литературной симпатии скорее русским, чем еврейским, нетерпимым ко всему, что не является яростно современным, приверженным «движениям» и пренебрежительным к прошлому. «Маскил», следовательно, или «человек мудрости» — знаток иврита — называется «старым чудаком» или «дилетантом» современными социалистами.

Таких людей несколько в скромных уголках нью-йоркского гетто. Один торгует, чтобы заработать на жизнь, другой имеет небольшую типографию в подвале на Канал-стрит, третий время от времени дает уроки на одном из многих языков и продает патентное лекарство, а четвертый — директор Талмуд-Торы, еврейской школы в гарлемском гетто, где он учит детей читать, писать и молиться на языке иврит.

Моисей Рейхерсон — имя директора. «Человек мудрости» чистейшего вида, вероятно, лучший грамматист иврита в Нью-Йорке и один из лучших в мире, его доход от должности главы школы составляет 5 долларов в неделю. Ему семьдесят три года, он носит густую седую бороду, маленькую шапочку на голове и длинный черный сюртук. Его жена стара и согнута. Они одни в своей жалкой маленькой квартире на Восточной 106-й улице. Их сын умер год или два назад, и чтобы покрыть расходы на похороны, мистер Рейхерсон тщетно пытался продать свою «Британскую энциклопедию». Но, тем не менее, старый ученый, который склонился над своей мелко исписанной рукописью, принял посетителя с почти веселой вежливостью и рассказал историю своей работы и своих амбиций. О своих трудностях и лишениях он говорил мало, но они просвечивали сквозь его слова и в характере комнаты, в которой он жил.

Родившись в Вильне, которую иногда называют Иерусалимом Литвы или Афинами современного иудейства из-за огромного числа просвещенных евреев, появившихся там на свет — многие из которых теперь живут в русском еврейском квартале Нью-Йорка, — он сохранил веру своих ортодоксальных родителей; веру, впрочем, восходящую к чистым истокам иудаизма, а не к буквоедским тонкостям, позже воплощенным в Талмуде. В течение многих лет он был учителем иврита в родном городе, где и оставался, пока несколько лет назад не приехал в Нью-Йорк, чтобы быть ближе к сыну. Его два главных интеллектуальных интереса, подчиненных, впрочем, любви к старинной литературе и религии, — это гравиматика иврита и моральные басни на разных языках. По первому предмету он написал важный труд, а из второго перевел на чистый иврит многое из произведений Лессинга и Геллерта. Он также перевел на свой любимый язык баснописца Крылова, написал собственные басни и комментарий к Библии на иврите в двадцати четырех томах. Он любит басни, «потому что они учат людей и являются настоящей критикой; они глубоки и сочетают в себе воображение и мысль». Многие из них до сих пор существуют лишь в рукописях, что характерно для большей части работ этих ученых, ибо у них нет денег, а издатели не гоняются за книгами на иврите. Также в неопубликованном виде, написанный любовно выведенными мелкими буквами, у него хранится молитвенник на иврите во многих томах. Он написал сотни статей для еженедельников и ежемесячников на иврите, которые довольно многочисленны в этой стране, но редко могут позволить себе платить своим авторам. В настоящее время он пишет исключительно для еженедельника на иврите, издаваемого в Чикаго, «Regeneration», цель которого — способствовать «знанию древнего языка и литературы иврита и возрождению духа нации». За это он не получает платы, так как редактор почти так же беден, как и он сам. Но он пишет охотно, из любви к делу, «ради всеобщего блага»; ибо Райхерсон, как и другие забытые ученые, глубоко заинтересован в оживлении того, что сейчас среди американских евреев является мертвым языком. Он верит, что только так можно научить еврейский народ добру и истине.

МОЗЕС РАЙХЕРСОН

«Когда живы национальный язык и литература, — сказал он, — жива и нация; когда они мертвы, мертва и нация. Святой язык, на котором была написана Библия, не должен умереть. Если это случится, многое из истины Библии, многие из ее духовных тайн, многое из ее прекрасной поэзии будет утрачено. Я всю свою жизнь глубоко погружался в Библию, эту величайшую книгу, и я знаю многие ее тайны». Он просиял от гордости, произнося эти слова, и его чувство красоты духа и литературы иврита побудило его с изумлением говорить об антисемитизме. Эта причина казалась ему основанной на незнании Библии. «Если бы антисемиты только изучали Библию, если бы они глубоко погрузились в знание иврита и учение Христа, тогда все было бы мило и хорошо. Если бы они потратили немного тех денег на поддержку языка и литературы иврита и на разъяснение священных книг, которые они теперь используют против нашей расы, они бы увидели, что они скорее антихристиане, чем антисемиты».

Здесь ученый вспомнил старую басню, которую он перевел на иврит. Холод и Тепло поспорили, кто из них заставит путника быстрее снять плащ. Свирепый ветер старается изо всех сил, но от каждого порыва холода путник лишь плотнее кутается в плащ. Но когда солнце посылает свои лучи, путник с благодарностью открывает грудь согревающим лучам. «Любовь решает все, — сказал старик, — а ненависть закрывает каналы к знанию и добродетели». Полагая, что Папа — добрый человек, знающий Библию, он хотел написать ему об антисемитах, но отказался от этой мысли, рассудив, что Папа очень стар и перегружен делами, а письмо, вероятно, попадет в руки кардиналов.

Все это было сказано мягко, ибо в нем не было ничего от жалобного тона. Его жена один или два раза во время беседы касалась их личного положения, но муж твердо удерживал свои мысли на универсальных истинах и лишь при прямом вопросе признался, что хотел бы иметь немного больше денег, чтобы публиковать свои книги и иметь возможность более сосредоточенно размышлять о языке и литературе иврита. В его упоминании о пренебрежении к науке иврита в гетто не было горечи. Его интерес был безличным и отстраненным, а его сожаление об упадке языка казалось благородным и бескорыстным; и, в отличие от некоторых других ученых, в каждом его слове чувствовалась теплая человечность. Действительно, он скорее ученый учитель народа с глубоким религиозным и этическим чувством, чем ученый, заботящийся только о знаниях. «Во имя Бога, прощайте!» — сказал он с тихой проникновенностью, когда посетитель уходил.

Резким контрастом во многих отношениях этому прекрасному старому учителю является человек, который ходит по многоквартирным домам в гетто в нижней части города, чтобы прокормить себя и троих маленьких детей. С. Б. Шварцберг, в отличие от большинства «погруженных» ученых, еще молодой человек, ему всего тридцать семь лет, но он уже разочарован, озлоблен и недоволен. Он чувствует себя апостолом проигранного дела — возрождения в Нью-Йорке древнего языка и литературы иврита. Его великое жизненное начинание потерпело крах. Теперь он оставил его, и естественная живость и интенсивность его натуры находят удовлетворение в яростной брани в адрес евреев гетто.

Он родился в Варшаве, в Польше, в семье выдающегося раввина. Как и многие русские и польские евреи, он рано приобрел живое знание языка иврит и большую любовь к литературе, которую знает досконально, хотя, в отличие от Райхерсона и ученого, о котором будет сказано ниже, Розенберга, он не внес вклада в литературу в научном смысле. Он слегка лыс, с горящими черными глазами, восторженной и возбужденной манерой поведения и говорит с почти болезненной серьезностью.

Три года назад Шварцберг приехал в эту страну с великой идеей в голове. «В этой свободной стране, — думал он про себя, — где так много русских и польских евреев, жаль, что наш язык умирает, приходит в упадок, и что литература и традиции, которые скрепляют нашу расу, подрываются материализмом и этическим скептицизмом». У него были небольшие деньги, и он решил, что основал бы журнал в интересах языка и литературы иврита. Никакие законы не помешали бы ему здесь высказывать свои мысли на любимом языке. Он снова оживил бы национальный дух своего народа, заставил бы их полюбить с прежним пылом свои древние традиции и язык. Именно расовый дух человечности и чувство этической красоты, а не особые догматы иудаизма, о которых он и другие ученые мало заботятся, наполнили его энтузиазмом апостола. В свой ежемесячный журнал «Western Light» он вложил свои лучшие усилия, свои лучшие мысли об этических истинах и литературе. Поэт Долицкий писал чистейшие стихи на иврите, как и многие другие светила гетто. Но журнал не получил поддержки, его мало покупали, и он просуществовал всего год. Затем он бросил это дело, разорившись финансово и потеряв надежду. Это было несколько лет назад, и с тех пор он зарабатывает на жизнь разносчиком товаров.

Неудача оставила в душе Шварцберга страстную ненависть к тому, что он называет материализмом евреев в Америке. Он считает, что только в Европе у них сохраняется любовь к духовному. О раввинах гетто он говорил с горечью. «Они, — сказал он, — естественные учителя народа. Они могли бы сделать многое для литературы и языка иврита. Почему они этого не делают? Потому что они не знают иврита и не имеют культуры. В России евреи требуют, чтобы их раввины были учеными и духовными людьми, но здесь они невежественны и материалистичны». Поэтому мистер Шварцберг написал брошюру, которая теперь знаменита в гетто. «Я писал ее кровью своего сердца, — сказал он, и его глаза сверкнули. — В ней я изобразил духовное состояние евреев в Нью-Йорке в самых мрачных красках».

«Это ужасно, — продолжал он яростно. — Ни один журнал на иврите не может существовать в этой стране. Все они терпят неудачу, а ведь сегодня есть много прекрасных писателей на иврите. Когда Долицкому было двадцать лет в России, на него смотрели как на великого поэта. Но что евреям здесь до него? Ведь он пишет на иврите! Да что там, ученые-гебраисты воспринимаются евреями как бродяги, как бесполезные существа. Изгнанные из России за то, что мы евреи, мы презираемы в Нью-Йорке за то, что мы ученые-гебраисты! Раввины тоже презирают ученых-гебраистов, и они имеют страшное влияние на невежественных людей. Если они могут хорошо одеваться и говорить по-английски, это все, что им нужно. Это позор, насколько низко мыслят эти учителя народа. Я родился в семье раввина и был воспитан им, но в России они за литературу и дух, в то время как в Америке все с точностью до наоборот».

Разочарованный апостол литературы иврита теперь не видит немедленной надежды для своего дела. То, что кажется ему самой прекрасной лирической поэзией в мире, по его мнению, обречено на несовершенное понимание поколениями, для которых язык не является живым. Единственная конечная надежда — в Новом Иерусалиме. Следовательно, пылкий ученый, хотя и не сионист, хорошо относится к движению, поскольку оно стремится снова превратить евреев в нацию, которая возродит старый язык и традиции. Мистер Шварцберг упомянул некоторых других «погруженных» ученых гетто. Его глаза горели негодованием, когда он говорил о Мозесе Райхерсоне. Он едва мог сдержаться при мысли о том, что величайший из ныне живущих грамматиков иврита, «старик, к тому же, почтенный старик», доведен до такого состояния. В том же тоне возмущения он упомянул другого старика, ученого, который был бы так же беден, как Райхерсон и он сам, если бы не его жена, которая работает портнихой. Именно она удерживает его вне категории «погруженных» ученых.

ПРЕПОДОБНЫЙ Г. РОЗЕНБЕРГ

Но преподобный Г. Розенберг, на положение которого Шварцберг также горько жаловался, действительно «погружен». Он содержит типографию в подвале на Канал-стрит, где целыми днями сидит в сырости, ожидая возможности опубликовать свой magnum opus — энциклопедию библейской литературы, содержащую историческое и географическое описание лиц, мест и предметов, упомянутых в Библии. Все ученые гетто говорят об этом труде с придыханием, как о чрезвычайно ученом деле. Опубликованы только два тома. Чтобы представить остальное миру, мистер Розенберг ждет, когда его дети, которые почти сами себя обеспечивают, внесут свою лепту. Это человек шестидесяти двух лет, с высоким лысым лбом ученого. В течение двадцати лет он был раввином в России и проповедовал в тринадцати синагогах. Он девять лет живет в Нью-Йорке и, помимо великой энциклопедии, написал, но не опубликовал, энциклопедию талмудической литературы. «История евреев» на русском языке и русский роман «Еврей из Трента» входят в число его опубликованных работ. Он один из самых образованных среди всех этих людей, которые обладают живым, а также точным знанием того, что обычно считается мертвым языком и литературой.

Хотя он ждет публикации великой энциклопедии, он терпелив и холоден. У него нет сладкого энтузиазма Райхерсона и нет яростной и партийной страсти Шварцберга. У него холодность старости, без ее духовного свечения, и ученость — единственная идея, которая движет им. На раввинов он не жалуется; с ними, сказал он, он не имеет ничего общего. Он считает, что Шварцберг экстремален и несправедлив, и что в Нью-Йорке есть как хорошие, так и плохие раввины. Он сдержан и невыразителен, говорит только в ответ. Когда несколько озадаченный посетитель спросил его, есть ли что-то, что его интересует, он ответил: «Да, моя энциклопедия». Единственный момент, когда он проявил чувства, был, когда он с гордостью процитировал слова рецензента энциклопедии, который удивлялся, где доктор Розенберг приобрел все свои знания. Он равнодушно заявил, что язык и литература иврита мертвы и не могут быть возрождены. «Я знаю, — сказал он, — что литература на иврите не приносит денег, но я не могу остановиться». Без всякого негодования он заметил, что у евреев в Нью-Йорке нет идеалов. Это был факт, который объективно заслуживает сожаления, но по поводу которого он лично не испытывал никаких эмоций, так как все они были зарезервированы для его энциклопедии.

«ПОГРУЖЕННЫЕ УЧЕНЫЕ»

Эти три человека — идеальные типы «погруженного ученого-гебраиста» нью-йоркского гетто. Райхерсон — типичный религиозный учитель; Шварцберг — энтузиаст, который любит язык, как любовницу; а Розенберг — холодный «человек мудрости», который заботится только о совершенстве знания. Хотя на Ист-Сайде есть несколько других, которые приближаются к этому типу, они более или менее не дотягивают до него. Либо они не являются настоящими учеными в старом языке, хотя читают и даже пишут на нем, либо благодаря бизнесу или иным образом они поднялись над этим жалким уровнем. Так, доктор Бенедикт Бен-Цион, один из самых бедных, сведенный к случайному репетиторству и продаже патентованного лекарства ради пропитания, не является специфически ученым. Он, конечно, пишет и читает на иврите, но также является драматургом на «жаргоне»; был христианским миссионером среди своего народа в Египте, Константинополе и Румынии, много лет врачом, учителем нескольких языков, человеком, который брался за все, и чье сердце и ум не так чисто гебраистичны, как у людей, которых я упомянул. Его даже можно увидеть, более или менее, среди литераторов гетто, которые по сути враждебны тому, на чем держится истинный ученый-гебраист, — среди группы русских еврейских социалистов с образованием, которые в своих кафе на Гранд-стрит и Канал-стрит каждую ночь выражают в страстных выражениях свое презрение ко всему старому и историческому.

Затем есть Дж. Д. Эйзенштейн, самый молодой и один из самых образованных, но, возможно, наименее «погруженный» из всех; Герсон Розеншвейг, остроумец, который собрал эпиграммы литературы иврита, добавил много своих собственных и написал на иврите юмористический трактат об Америке — очень современный еврей, который, как и Шварцберг, пытался вести еженедельник на иврите, но когда потерпел неудачу, не пал духом и вместо этого занялся бизнесом и политикой; и Джозеф Лоу Соссниц, очень ученый человек, склонный к сухости и сарказму, который лишь недавно поднялся над уровнем «погруженности». Среди наиболее заметных опубликованных книг последнего — философская атака на материализм, трактат о солнце и работа по философии религии.