«Серебряное домино, или Боковые шепоты, социальные и литературные»

Электронная книга проекта «Гутенберг», «Серебряная маска», автор Мари Корелли

Note:

Images of the original pages are available through Internet Archive. See

https://hdl.handle.net/2027/mdp.39015063547536

МНЕНИЯ ПРЕССЫ.

«"Серебряная маска" умеет обращаться со словами и фразами так, что это доказывает либо наличие необычайного оригинального дара, либо изрядную практику... Пародия на мисс Олив Шрайнер — одна из лучших и самых суровых пародий, что мы видели за многие годы... Эту книгу стоит прочесть и посмеяться над ней». — Daily Chronicle, 14 октября.

«Совершенно неожиданно оказываешься в гуще самой современной литературной сатиры... Должен сказать, что "оплеухи" [в "Серебряной маске"] весьма занимательны». — Star, 10 октября.

«Неизвестный автор "Серебряной маски" был столь любезен, что прислал мне свою книгу, которая очень ярка, забавна и откровенна. Он точит нож на очень многих людей». — The World, 10 октября.

«Дерзкая книжица под названием "Серебряная маска" вызывает массу веселья в литературных кругах... В ней есть восхитительные пародии; а также превосходное литературное кредо, которое позволяет себе вольности в адрес Saturday Review, который, кстати, снова выставлен на продажу». — Western Daily Mercury, 15 октября.

«"Серебряная маска" состоит из воинственно откровенных выпадов в адрес людей, выдающихся в политике, литературе и журналистике». — The Times, 15 октября.

«Должен признаться, что я от души посмеялся над некоторыми из его [автора "Серебряной маски"] диатриб». — News of the World, 23 октября.

«Едкая, язвительная сатира ушла вместе с Гренвиллом Мюрреем, но его мантия пала на плечи анонимного автора "Серебряной маски", который выпустил несколько чрезвычайно забавных светских и литературных шепотков... Все, что он хочет нам поведать, рассказано с удивительным задором и в легком, плавном стиле, который обладает огромным обаянием для всех, кто способен оценить такую сатиру... Я мог бы остановиться на "Серебряной маске" с большой пользой для моих читателей и удовольствием для себя, но место не позволяет; поэтому я скажу лишь, что эта книга — самый ценный вклад в нашу сатирическую литературу, появившийся за многие, многие годы. Наш совет: "Достаньте ее; прочтите ее; и перечитайте ее"». — Society, 19 октября.

«"Серебряная маска" — это сборник эссе... В наблюдениях автора есть острота и свежесть». — Sunday Sun, 23 октября.

«"Серебряная маска" напоминает мягкое малайское упражнение в бешенстве или эмансипированную молодую особу, пустившуюся во все тяжкие к собственному явному удовольствию». — Saturday Review, 29 октября.

«Если мы обязаны появлением этой книги великодушию мистера Лэнга, то этот джентльмен, несомненно, должен быть в ужасе». — Vanity Fair, 29 октября.

«Литературная загадка часа: кто написал "Серебряную маску"?... Если оставить в стороне вопрос об авторстве, то ничего столь же язвительного и столь же умного не появлялось со времен лорда Байрона». — The Literary World, 4 ноября.

«"Кто автор "Серебряной маски"?" Это вопрос, который мне задают, куда бы я ни пошел. Кто бы это ни был, он автор чрезвычайно умной книги... Если бы я привел хотя бы одну цитату из "Серебряной маски", вы бы рассердились на меня, однако нет ни одного из вас, кто не прочел бы ее в самом скором времени». — The Queen, 29 октября.

СЕРЕБРЯНАЯ МАСКА;

ИЛИ

Светские и литературные шепотки.

ВОСЬМОЕ ИЗДАНИЕ.

С ПРИМЕЧАНИЕМ АВТОРА К ЭТОМУ ВЫПУСКУ.

ЛОНДОН: LAMLEY AND CO., Exhibition Road. 1893.

[Все права защищены.]

ЭНДРЮ ЛЭНГУ, ЧЬЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ВЕЛИКОДУШИЕ КО МНЕ ВЫШЕ ВСЯКИХ ПОХВАЛ, Я, С ВЫСШЕЙ СТЕПЕНЬЮ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ, ПОСВЯЩАЮ ЭТУ КНИГУ.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ.

С момента публикации первого издания этой книги, около трех недель назад, произошло серьезное событие, которое можно назвать завершением эпохи в истории литературы. Теннисон, поэт и лауреат, последний, пожалуй, из представителей чистой, утонченной и музыкальной школы английской поэзии, покинул нас. Я не стану говорить, что он «пересек бар», поскольку считаю, что эта фраза уже избита. Он скончался в полноте лет и почестей, среди скорбного сожаления всех тех тысяч, для кого его мелодичная муза была частью дома и страны. Ни один поэт не прожил более легкой и щедро вознагражденной жизни — ни один поэт не умер более легкой и завидной смертью. И мне не в чем отрекаться от того, что я сказал о нем в своей главе под названием «О некоторых великих поэтах». Мне лишь жаль, что он не дожил до того, чтобы прочесть мои строки, так как я знаю, что он легко понял бы искренний дух восхищения его великими качествами, который побудил меня к откровенному высказыванию. Мои «рецензенты» не пожелали процитировать ни одного моего слова на тему покойного лауреата, предпочитая, как правило, сэкономить время и силы с помощью всеобщего, но опрометчивого заявления, что в моей книге ни о ком не сказано ничего хорошего. Поэтому я призываю своих читателей к прочтению «Некоторых великих поэтов», ибо я никому не уступлю в своем восхищении Теннисоном, нет, даже Льюису Моррису, который называет его «Мастером», тогда как я имел честь называть его «Другом». Я восхвалял его гений с таким же пылом и, возможно, большей искренностью, чем любой из стихоплетов, которые сочиняли рифмы на его память, грызясь за его вакантный пост; а что касается его диогеновской необщительности и неприязни к «внешней черни», я лишь сказал то, что все признают правдой. Я переписываю здесь копию письма, полученного от великого поэта незадолго до его смерти:—

Олдворт, Хаслемир, Суррей.

Дорогой ——, благодарю вас от всего сердца за ваше доброе письмо и желанный подарок. Вы поступаете правильно, не заботясь о славе. Современная слава слишком часто является лишь терновым венцом и навлекает на вас всю вульгарность мира. Иногда мне хочется, чтобы я никогда не написал ни строчки.

Ваш друг, Теннисон.

«Вульгарность мира» и «внешняя чернь» — это фразы, которыми литературные люди обозначают широкую публику, без чьей существенной признательности они, избранные «свои», умерли бы с голоду. «Внешняя чернь», однако, с безошибочным хорошим вкусом покупала произведения Теннисона последние пятьдесят лет, и в богатом урожае мыслей, который они таким образом собрали, они могут с нежным снисхождением улыбнуться брезгливому отвращению своего Королевского Певца к «толпе», которая его любила. Он был величайшим поэтом викторианской эпохи; и, завернутый в знамя Англии, как подобает его стойкому и великолепному патриотизму, он спит сном праведных и чистосердечных, которые служили своему Искусству, как достойные подданные служат своей Королеве, верно и непоколебимо до конца. Было «уместно», полагаю, что он был предан земле в мрачном «Уголке поэтов» — (рядом с Браунингом, к тому же! Настоящий певец рядом с Подделкой!) — но многие предпочли бы увидеть его в собственной святыне — теплой травянистой могиле под «говорящими» английскими дубами, чей лесной язык он так хорошо перевел, нежели быть вот так запертым среди рассыпающегося праха второстепенных и почти забытых людей.

Еще одна перемена произошла «в духе моих мечтаний» с тех пор, как, выражаясь языком Daily Chronicle, я отдернул занавес и отвесил поклон публике «в бойкой, если не сказать развязной, манере». Pall Mall Gazette сменила владельцев и политику. Когда-то, как будет видно на следующих страницах, я обожал Pall Mall Gazette. Ее причуды, ее капризы, ее громкие «искусственно раздутые популярности» и, прежде всего, ее религиозные воззрения были моим восторгом. Это была, как я сказал, «яркая особенная звезда» на небосклоне журналистики, но я сомневаюсь, что она продолжит сиять. Очень боюсь, что ее дни причудливости и искусственной популярности сочтены, хотя теперь у нее серьезный и благовоспитанный шотландец в качестве редактора, который не находит своего главного развлечения в том, чтобы отвешивать дешевые насмешки в адрес Короны и Конституции и проповедовать опасную и (в глубине души) непопулярную демократию. Впрочем, посмотрим. Тем временем, хотя я, возможно, больше не «обожаю» Pall Mall, я скорбно уважаю ее.

Мне кажется, я допустил небольшую ошибку в той безобидной, но пугающей ханжей шутке под названием «Крест журналиста». Я упомянул превосходного и блестящего Генри Лабушера как «очень радикального из радикальных». Должно было быть «очень консервативного из консервативных». Это абсурд? Нелепость? Невозможно? Что ж! События покажут, прав я или нет. И я спешу заверить всех, кого это касается, что я считаю, что в «Кресте журналиста» не больше «непочтительности», чем проявляет почтенный прихожанин, который бормочет обращение или молитву к Богу в глубине своего цилиндра, вместо того чтобы испортить складку брюк, преклонив колени.

Я очень искренне хочу поблагодарить своих критиков, всех до единого, за внимание, которое они мне уделили. Они восприняли меня очень серьезно; гораздо серьезнее, чем я сам себя. Я настолько мало «своеобразен», что признаюсь: я скопировал фразеологию своих диатриб о некоторых поэтах и романистах из языка «рецензий» в различных журналах, и я искренне удивлен, услышав, что такая фразеология названа «вульгарной». Когда я был «известным» автором (я был, однажды!), рецензенты «рецензировали» меня с таким обилием бранной силы, что это поразило меня как нечто исключительное; но я не осмелился назвать их округлые термины оскорблений «вульгарными» или «сквернословными». Теперь я вижу, что вполне мог бы это сделать, поскольку все они сходятся в осуждении своего собственного литературного жаргона. Живешь и учишься (это банальность), и когда автор анонимно «разносит» тех, кто анонимно «разносит» его, любопытно и поучительно наблюдать, какой иной взгляд принимается на его случай! Это странный мир (банальность номер два).

В заключение я хотел бы выразить свою благодарность за то забавное развлечение, которое я получил от различных «догадок» относительно моей личности. Это догадки столь же дикие, странные и ошибочные, как любые, что когда-либо следовали по пятам за «черной маской» в лабиринтах Карнавала. Я могу, однако, лишь повторить, что я не тот, кем кажусь, и что до настоящего времени, насколько намекалось на мою личность или даже смело утверждалось, такие предположительные «ключи» — это все выстрелы наугад, и они не попадают в цель. С величайшей вежливостью я прошу сообщить вам, дорогие друзья и враги, что в этом пустяковом деле «угадывания» вы все, каждый из вас, — ошибаетесь!

Серебряная маска.

9 ноября 1892 г.

CONTENTS

PAGE

I. OPENETH DISCOURSE 8

II. SOLILOQUISETH ON LITTLE MANNERS 23

III. PRONOUNCETH ON LESSER MORALS 43

IV. OF SAVAGES AND SKELETONS 59

V. HOW NAMES ARE SUPERIOR TO PERSONS 79

VI. CONVERSETH WITH LORD SALISBURY 91

VII. CHATTETH WITH THE GRAND OLD MAN 109

VIII. OF THE TRUE JOURNALIST AND HIS CREED 127

IX. OF WRITERS IN GROOVES 137

X. OF THE SOCIAL ELEPHANT 165

XI. THE STORY OF A SOUTH AFRICAN DREAM 183

XII. QUESTIONETH CONCERNING THE SLOUGH OF DESPOND 197

XIII. DESCRIBETH THE PIOUS PUBLISHER 211

XIV. OF CERTAIN GREAT POETS 227

XV. OF MORE POETS 251

XVI. TO A MIGHTY GENIUS 267

XVII. CONCERNING A GREAT FRATERNITY 293

XVIII. EULOGISETH ANDREW 311

XIX. BYRON LOQUITUR 327

XX. MAKETH EXIT 359

I.

НАЧИНАЕТ РАССУЖДЕНИЕ.

I. НАЧИНАЕТ РАССУЖДЕНИЕ.

Ну что, старая, затхлая, пыльная, истоптанная временем арена Литературы и Общества, что теперь? Ваши двери широко открыты, и может ли войти незнакомец? Постоянный танец продолжается, как гласят ваши внешние объявления; и поистине танец хорош, пока он навевает мысли о здоровом веселье. Но ваш танец — это танец Смерти или Жизни? Фанданго насмешки, ригодон притворства или вальс в игру «разори соседа»? Более того, стоит ли веселье того, чтобы за него платить? Позвольте мне заглянуть и судить.

Нет, клянусь богами Гомера, что за ужасное смешение зрения, чувств и звуков — вся эта «суета сует» и круговерть человечества! Какой шум и смех, перемежающиеся с отдельными стонами, словно от демонов в Аду! Прислушиваясь, я улавливаю отголоски многих голосов, которые я знаю; время от времени у меня мелькают лица, которые в своей красоте или уродстве, своей улыбке или насмешке мне совершенно знакомы. Друзья? Нет, не совсем. Ни один человек, проживший достаточно долго, чтобы стать мудрым в светской мудрости, не может быть уверен, что у него есть друг где-либо; к тому же я не претендую на то, что нашел то, чего не смог обнаружить сам Сократ. Враги, значит? Поистине, это вероятно! Враги — это больше, чем роскошь: они необходимость; нельзя жить сильно или уверенно, не имея их. Их не прощают (такое чистое христианство еще не вошло в моду); с ними сражаются, а борьба — отличное упражнение. Итак, берегитесь все, хорошие хвастуны сделанного и несделанного! Я так же готов нанести и принять «пассадо», как любой Меркуцио в жаркий итальянский день. Замечайте или игнорируйте меня, мне все равно; я прихожу среди вас исключительно ради собственного развлечения, а не ради вашего. Мне нужно мое развлечение, как другим нужно их, и ничто не забавляет меня так сильно, как странные обычаи и поведение мужчин и женщин моего времени. Я люблю их — в некотором роде; но я не могу не смеяться над ними — время от времени. Сентиментальность была бы потрачена на них впустую; никто больше не «скорбит» о глупости и пороке, если только он не плохо оплачиваемый (а потому плохо используемый) священник, потому что глупость и порок принимают такие мелочные и нелепые аспекты, что ваши смехотворные способности сразу возбуждаются, и жалость иссякает у самого истока. Ибо мы живем в мелкую эпоху, и ничто великое не может дышать в удушающей атмосфере нашего вялого, апатичного безразличия к Богу и человеку.

Тем не менее, есть странный оттенок фантастического шутовства во всем, что временно будоражит нашу инерцию в наши дни. Вспомните нашу браунинг-манию! Нашу стэнли-корь! С каким сомнительным и полусмущенным энтузиазмом мы предали бренные останки нашего непостижимого «Сорделло» покою в Вестминстерском аббатстве! С каким вульгарным глазением и нелепым парадом мы собрались, чтобы увидеть, как «хитрый» валлийский торговец слоновой костью сочетается браком со своей «Теннант на всю жизнь» в том же неправомерно используемом священном здании! Разве наш «мир моды» метафорически не поцеловал коровьи сапоги Буффало Билла? И «однажды», как говорят сказки, разве великое истинное сердце Англии не излилось на — Джамбо? Просто слон, огромный хоботом и малый хвостом — живой представитель наших индийских и африканских владений; конечно, это было невинное поклонение зверю, которое нам очень шло! Какая разница, если легкомысленная Франция держалась за бока от гомерического хохота над нами, а Испания и Италия пристойно хихикали над нами за своими веерами и мантильями, а Германия разразилась огромным гоготом над нашими «выходками» из-за края своей пивной кружки, — пусть смеются те, кто побеждает! А разве мы не всегда побеждали? Да, хотя (в момент рассеянности) мы позволили Барнуму, вечно блаженной памяти, купить за вульгарные доллары то, что мы когда-то так любили!

Ах, мы удивительная и пестрая толпа на этом огромном сборище под названием Жизнь, дорогие сплетники все! — сплетники в обществе и вне общества — пестрая, лживая, лицемерная, сумасбродная толпа! Я скольжу среди вас, замаскированный на время; я держу свои серебряные драпировки высоко у глаз, чтобы улыбка насмешки, которой я время от времени предаюсь, не проявлялась слишком открыто. Я не желаю оскорблять, хотя часто бываю оскорблен. И все же почти невозможно избежать оскорблений в наши дни. Мы как ежи: мы ощетиниваемся от прикосновения из-за избытка нашего свиноподобного самосознания, и палец Истины, положенный на волосок нашей кожи, заставляет нас вздрогнуть со слабой раздражительностью и капризной нервозностью. Заповедь Христа «благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас» для нас — лишь слабейший парадокс; ибо наша ненависть ко всем лицам, которые осмеливаются вмешиваться в наши дела и которые говорят о нас неприятные вещи, слишком жгуче искренна, чтобы допускать обсуждение. Я, со своей стороны, откровенно признаюсь в питании самой живой неприязни к определенным лицам из моего окружения, людям, которые пожимают мне руку с величайшей сердечностью, простодушно улыбаются мне в глаза, а затем уходят и пишут обо мне лживый абзац, чтобы положить в карман гнусные полкроны. У меня никогда не возникает желания «благословить» таких людей, и, конечно, я был бы сделан из более дряблого материала, чем медуза, если бы молился за них.

Но ведь я не христианин; пожалуйста, поймите это сразу. Я еврей, язычник, фарисей и — дьявол! Я могу быть всеми четырьмя, если захочу, и при этом быть Папой Римским. Почему нет? Поскольку это дни свободомыслия, и ваши частные религиозные взгляды не становятся предметом инквизиторского дознания. Более того, все классы поощряют и поддерживают истинно благочестивого лицемера, при условии, что его лицемерие строго последовательно. С одинаковым удовольствием все вероисповедания, какими бы абсурдными они ни были, сейчас получают своего рода слушание. Мы имеем полную свободу поклоняться любому фетишу, какому хотим, без вмешательства. Мы можем пресмыкаться перед нашим Божественным Я и опуститься до самого низкого уровня деградации, служа его алчным потребностям, и все же мы не будем из-за этого изгнаны из общества или отлучены от какой-либо священной ограды. Как у священнослужителей, так и у мирян наше Божественное Я нуждается в большей заботе, чем спасение нашей души; ибо наше Божественное Я в своем великолепном эгоизме — это дышащая, едящая, пьющая, переваривающая Необходимость; спасение нашей души — это туманная, далекая, сомнительная забота, в которой мы лишь смутно заинтересованы, своего рода ночной сон, о котором мы время от времени вяло вспоминаем в течение дня.

Говоря о снах, нельзя не относиться к ним с определенным уважением. Они являются такими мощными «факторами», как сказал бы полезный газетный писака, в мировой истории. Мы делаем вид, что презираем их; и все же какая огромная часть общества в данный момент получает свой ежедневный хлеб с маслом из ничего более существенного, чем «воздушная ткань» видения, которое в данном конкретном случае оказалось достаточно твердым, чтобы утвердиться в качестве одного из фундаментов европейской цивилизации.

«Ангел Господень явился Иосифу во сне».

Все там. Этот сон доброго Иосифа был странной скорлупой, в которой лежал зародыш всех многочисленных Церквей, Пап, Кардиналов, Архиепископов, епископов, духовников, священников, пасторов и, наконец (не в последнюю очередь), викариев. Задаешься вопросом (когда ты обреченный и проклятый «маскарадник», как я), что бы произошло, если бы Иосиф увидел другой сон? Или, как могло случиться, если бы он спал так глубоко, что не увидел бы сна вовсе? Мы, возможно, были бы под властью Магомета (еще один сон) или Будды (еще один сон); ибо несомненно, что мы не можем обойтись без снов ни в один период нашей жизни, от знаменитого «глубокого сна» Адама, когда ему приснилось, что он потерял ребро, чтобы обрести жену, до современных школ «гипнотического транса», где нас серьезно информируют, что нас можно научить, как убивать друг друга «по внушению». У самого опустившегося из нас есть Идея — или Идеал — чего-то лучшего (или худшего), чем мы сами, в зависимости от того, выжаты ли наши ежедневные возлияния из винограда бургундского или сделаны из простого вульгарного джина с водой. Даже Ходж, становясь хриплым и сонным над своим отравленным пивом и Daily Telegraph в своем любимом «кабаке», берется за строительство воздушных замков и сонно размышляет о грядущем времени Всеобщего Переполоха, которое, пока оно не наступило, гордо называется Социализмом, когда «кровожадный» аристократ будет повержен в уравнивающую грязь, а он, простой Ходж, окажется более ценной человеческой единицей, чем любой образованный правитель любого королевства. Увы тебе, добрый Ходж, что ты в пьяном виде предаешься таким романтическим полетам фантазии! Ты, который в необученной жаждущей спешке бросаешься голосовать за того, кто щедрее всего поит тебя пивом, что бы ты делал без аристократа или богача, которых ты хотел бы растоптать? Кто нанял бы тебя, простой Ходж? Другой Ходж, такой же, как ты? Допустим это, и вот! Ходж номер два, обладая средствами, волей и силой заставить тебя работать на него, молчаливо становится твоим хозяином и начальником. Откуда Равенство, к которому ты взываешь, полностью заканчивается, если ты, Ходж номер один, нанимаешься рабочим или слугой к Ходжу номер два! Это простое утверждение, сделанное просто, без гладстоновских периодов красноречия; обдумай это, друг Ходж, когда ты один, без пива и дешевой газетенки, чтобы затуманить твой простой интеллект.

Тем не менее, было бы жестоко лишить даже Ходжа идеи, при условии, что идея для него хороша. Ибо идеи — это единственные неизменные внушения вечного; их формы меняются, но сами они всегда одни и те же. Одна Идея, проходящая через историю, построила Баальбек, Пирамиды, храмы Индии, Дуомо в Милане и, в наш собственный бедный день хвастовства, отвратительную Эйфелеву башню. Идея всегда была одной и той же: достичь большой высоты и обширности какого-либо рода, и Эйфель лишь опустил до уровня своего чисто механического интеллекта фантастическое представление Нимрода о Вавилонской башне. Нимрод верил, что может достичь Небес. Г-н Эйфель был убежден, что может рекламировать себя. Voilà la difference! Эта «разница» — великая пропасть между древним искусством и современным. В прошлом они смотрели на звезды и пытались взобраться — в настоящем мы остаемся там, где мы есть, заботимся о себе и выставляем рекламу. Так форма идеи изменилась из подобия бога в раскрашенного клоуна — но, по сути, это все та же идея. И, сведенная к своему первобытному элементу, своему первому смутному, туманному намеку, идея — это не что иное, как сон.

Отсюда я возвращаюсь к своему предыдущему предложению, т.е. к уважению, которое мы обязаны питать к снам, особенно когда они приводят к фиксированным реальностям, таким как, ну! — таким как викарии, например. Я упоминаю этот класс лиц особенно потому, что их так много, и также потому, что они, как правило, отчаянно бедны и (для молодых леди в сельских приходах) отчаянно интересны. Что бы делала английская художественная литература без викария или духовного лица того или иного рода, чтобы фигурировать на ее страницах, я не смею вообразить. Романы других стран не производят таких полчищ бесценных церковников, но в Англии самые успешные книги часто те, что повествуют о духовенстве, от «Роберта Элсмира», который обнаружил, что он поражен ортодоксией несколькими знакомыми и хорошо проветренными французскими и немецкими теориями вероучения, до нежных мямлей церкви, как они встречаются в романах Энтони Троллопа и унылых историях мисс Эдны Лайалл. Произведения этой благонамеренной леди, несомненно, нашли бы мало читателей, если бы не фанатизм «старух и увядших девиц» по отношению к священникам. И все же — я однажды знал одного порочного армейского человека (поклонники Эдны Лайалл, приготовьтесь быть в отвращении! правда всегда отвратительна), который несколько лет развлекался тем, что собирал из ежедневных газет вырезки всех полицейских отчетов и уголовных дел, в которых были замешаны священники, и этот том, чрезвычайно объемный, он принес мне с мефистофелевским блеском в своих злых старых глазах.

«Читай, отмечай, учись и внутренне переваривай!» — сказал он. «Эти парни в "священном сане" совершили каждое преступление в календаре, и единственное злодеяние, в котором я их еще не уличил, — это Поджог!»

Это был факт. Спокойные, неромантичные заявления полиции, как они зафиксированы в той тщательно собранной книге обвинительных доказательств, несли черное свидетельство против церковной добродетели и морали — «преподобный» был замешан во всякого рода «мерзостях», которые в старые времена вызывали суды Господни — за исключением одной вещи — никто из них не был осужден за умышленный поджог своих или чужих жилищ. Но я полагаю — я могу ошибаться, — что Поджог не является очень распространенным преступлением ни в одном классе. Он не встречается так часто, как убийство или двоеженство — или если встречается, то не привлекает столько внимания. Поэтому я полагаю, можно считать само собой разумеющимся, что священники, в целом, ничуть не лучше, в то время как они очень часто хуже, чем миряне, которым они проповедуют — отсюда их «призвание и избрание» тщетны, и никто не удивляется, что они своей доказанной неэффективностью заставляют сами столпы Церкви шататься и падать. А разве Парламент не занимался всерьез законопроектом о «Клерикальной безнравственности»? Это говорит о многом в пользу честности проповедников Евангелия!

Что касается меня, который не является церковником, а лишь случайным маскарадником, прогуливающимся по светскому базару, я считаю, что все церкви, как они существуют в настоящее время, являются насмешками и, как таковые, неизбежно обречены. Ничто не может их спасти; никакая опора не удержит их; ни причудливый спиритуализм, ни теософизм, ни любой другой «изм», предлагаемый охотниками за известностью в качестве временной меры перед надвигающимся крахом. Даже бум Бута не поможет — этот воздушный шар искусно надутой филантропии, который был запущен достаточно высоко, чтобы привлечь внимание зевающих британцев, которые, как большие дети, всегда должны на что-то глазеть. Конечно, мое мнение, будучи мнением «анонима», ничего не стоит, и я не предлагаю его как ценное. Говоря вещи, я говорю их для собственного развлечения, и если я утомляю кого-то своими замечаниями, тем больше я в восторге. На самом деле, я нахожу особое удовольствие в том, чтобы утомлять людей. Почему? Потому что люди всегда утомляют меня, и я обожаю чувство мести! И то, что я стою здесь, в маске, незнакомец для всей блестящей компании, бешено кружащейся вокруг меня, — это тоже для моего собственного особого развлечения. Если я сказал что-то, чтобы оскорбить кого-то из превосходных священнослужителей, которых я вижу бегущими ко мне с неизбежной «тарелкой для сбора пожертвований», мне жаль. Но я не стану подкупать их ради их хорошего мнения, и я не стану прямо нарушать полученную заповедь (которую они все, кажется, забывают): «Не творите милостыни вашей пред людьми». К тому же у меня сейчас ничего нет с собой — ни фартинга. Я в этом великом собрании лишь на несколько мгновений, и моя «серебряная маска», щедро усыпанная звездами, дорого мне обошлась. На завершение церквей, и починку алтарей, и французскую полировку скамей у меня нет лишних денег. Стены не удержат меня, когда я жажду поклонения — я беру всю арочную ширину недорогого неба. В этой огромной толпе людей, несомненно, есть богатые старые дамы? — дорогие христианские души, которые ненавидят своих младших родственников и которые поэтому готовы тратить лишние деньги, чтобы доказать свою любовь к Богу. С них собирайте свой урожай, пока можете, все вы, рукоположенные «ученики Господа», но извините бедного бродячего Никого из Ниоткуда от неприятной задачи помогать обеспечивать новый орган для приходских деревенщин и от рассылки дешевых Библий «языческим китайцам», которые часто пренебрегают их читать. Позвольте мне пройти — я не стою того, чтобы меня удерживать за пуговицу — и я хочу бросить мимолетный взгляд на вещи в целом. Я буду шептать, бормотать или говорить громко о чем угодно, что увижу, как только мне вздумается. Только я не обещаю никакой вежливой лжи. Не потому, что я возражаю против нее, а просто потому, что она стала банальностью. Все делают это, и поэтому она перестала быть оригинальной или даже дипломатичной. Открыто провозгласить Истину — истину о том, кто мы сейчас и кем, в ходе нашего нынешнего нисходящего «прогресса», мы, вероятно, станем; истину, которая непрестанно и безжалостно грызет основы всех наших социальных софизмов — сделать это, я говорю, и стоять на своем, когда это сделано, было бы единственной возможной новизной, которая могла бы действительно поразить ленивую и истощенную эпоху. Но никто не возьмется за это. Это было бы слишком хлопотно. Пришлось бы пойти на так много рисков. Пришлось бы оскорбить так много «милых» людей! Верно — очень верно. Все же ни ради удобства, ни ради любезности я лично не считаю себя обязанным лгать ради самой лжи. Поэтому, проталкиваясь сквозь толпу, я буду выражать любые мысли, которые придут мне в голову, непоследовательно или рационально, как подсказывают мои переменчивые настроения; более того, я буду очень доволен, если смогу выскользнуть из этой «суматохи» и больше не входить в нее, как только я скажу свое слово.

II.

СОЛИЛОКВИЗИРУЕТ О МАЛЫХ МАНЕРАХ.

II. СОЛИЛОКВИЗИРУЕТ О МАЛЫХ МАНЕРАХ.

Едва ли можно находиться среди большого количества людей, более или менее выдающихся, не наблюдая за тем, как они двигаются, говорят, ходят и вообще ведут себя. И первое впечатление, полученное при входе в толпу, над которой электрический свет вспыхивает своей описательной небесной вывеской «Настоящее время», отчетливо является впечатлением — плохих манер; да, плохих, неуклюжих, толкающихся, «беспорядочных» манер. Общий эффект (вид с высоты птичьего полета) — как у пестро одетых сумасшедших, яростно спешащих в страну Нигде. Мужчины сутулятся, шаркают и семенят коленями, вместо того чтобы ходить с прямой и достойной осанкой; женщины скачут или переваливаются, выставляя тем самым напоказ чисто английские ступни. В коллекциях произведений искусства можно увидеть множество старых гравюр, на которых изображены галантные, хорошо сложенные джентльмены, прижимающие треуголки к левым сторонам своих украшенных кружевами мужественных грудей и с изысканной почтительностью и статной осанкой склоняющиеся перед скромно милыми дамами, которые, держа в пальцах тонкие юбки, исполняют в ответ прелестнейшие реверансы. Должно быть, было очаровательно видеть, как они таким образом привычно осознавали ценность взаимной вежливости в повседневной жизни; хотелось бы стать свидетелем возрождения того же самого. Мужчины ничего не теряли, внешне выражая определенное почтение к женщинам; женщины многое выигрывали, внешне выражая свое нежное признание этого почтения. «Манеры делают человека», — гласит старая пословица, и если это правда, то нет никаких людей, ибо, безусловно, нет никаких манер — по крайней мере, не среди «высшего общества». Я в состоянии судить, ибо я в некотором роде фаворит при Дворе, где манеры не в очень высокой цене. Я могу судить, конечно, только по тому, что вижу, и в своих наблюдениях за прекрасным полом я признаю, что, не будучи «прекрасным» сам, я могу ошибаться. И все же я полагаю, что это правда, что дамы высокого ранга и хорошего образования вынуждены учиться (три урока за одну гинею), как делать правильный поклон Королеве. И урок, я полагаю, слишком дешев, чтобы включать какое-либо обучение искусству прилично вежливого поведения во время «ожидания» перед входом в Тронный зал. Нахальное проталкивание и самоутверждение этих «благородных дам» — это нечто поразительное для наблюдения: взгляды друг на друга — взгляды столь же дерзкие, как у Иезавели — толкотня, безрассудное разрывание кружев и царапанье рук и плеч в разгоряченной свалке — ну — просто унизительно для самого имени женственности. Лучше, дорогие дамы, вообще не ходить на Прием, если вы не можете попасть к своей Королеве, не разорвав платье своей ближней на ее спине и не нанеся шрамов на ее незащищенные плечи. Мужчины ведут себя лучше на приемах, но среди них всех едва ли один знает, как кланяться. Тем не менее, они более вежливы друг к другу, чем женщины; они вынуждены быть — ни один мужчина не стерпит наглости от другого мужчины, не ответив на нее немедленно.

Странно подумать, как поэты с незапамятных времен бредили о «грации» женщины! Патетично видеть, как эти простодушные стихоплеты упорствуют в сохранении своих иллюзий. На самом деле, по крайней мере в Англии, едва ли найдется одна женщина из сотни, которая умеет хорошо ходить. И та одна всегда является таким «своеобразным» объектом, что ее движения обычно комментируются как «жеманные». Для мужского наблюдателя это очень странно. Леди, которая хорошо подбирает свои одежды сзади, обнажает толстые ноги, плоские ступни и уродливые ботинки одновременно, чтобы совершить вход в карету, кэб или омнибус, некоторыми своего же пола признается «доброй душой», «нежеманной», «никакой чепухи в ней», «такой же откровенной и простой тварью, как когда-либо жила». Но леди, которая приподнимает свое платье ровно настолько, чтобы показать край изящного кружева на своей нижней юбке, чистые, аккуратные ботинки, подозрение на лодыжку и лишь приятный намек на ногу — она — ах! гадкая расчетливая тварь! «Ничего хорошего, дорогая!» «сплошное жеманство, до последней капли!» «Посмотрите на кружево на ее нижней юбке!» Этот последний пункт, я заметил, всегда является осуждающим в мнении сверхдобродетельных самок без кружев на своих нижних юбках. В этом намеке достаточно, чтобы заставить даже бродячего маскарадника остановиться и задуматься, потому что, рассуждая с точки зрения, принятой многими исключительно добродетельными дамами, казалось бы, что манеры, т.е. хорошо ходить, быть чистым и держать себя с определенной любезной грацией и видом отличия, являются признаком скрытой хитрости. Это любопытное, но популярное заблуждение в Англии относится как к мужчинам, так и к женщинам. Неуклюжий олух, чья одежда никогда не сидит, и который, кажется, всегда обременен и обеспокоен своими собственными руками и ногами, часто объявляется «хорошим парнем», «сердце на правильном месте», «настоящий козырь» и так далее, как, вероятно, он и есть. Я ни на мгновение не намекаю, что это не так. Но я буду утверждать, что потому, что человек держит себя хорошо, хорошо одевается и совершенно непринужден с принадлежностями своего собственного тела, он не должен поэтому быть «закоренелым развратником», «человеком с ипподрома» или «клубным игроком». Но именно за такого он часто сходит, если осмеливается предаться подозрению в «манерах». На самом деле, единственная предполагаемая попытка «стиля», предпринимаемая сейчас мужчинами сегодняшнего дня, по-видимому, сосредоточена в искусстве кручения или поглаживания усов всякий раз, когда владелец усов замечает хорошенькую женщину. Этот маленький трюк делается по-разному, конечно; «поворот» может быть исполнен нагло, фамильярно, агрессивно или с ласкающим кошачьим движением, указывающим на зарождающуюся влюбленность. Он часто эффективен, особенно со школьницами и провинциальными мисс, которые, как известно, мгновенно отдавали свои восприимчивые сердца одному победоносному повороту действительно хорошо выращенных усов, но я также видел много достойных выступлений кручения усов, полностью потраченных впустую на неоцененных женщин. Это, однако, единственный кусочек элегантности — если элегантностью это можно назвать — которому предается истинный «машер». И дальше него он никогда не парит. Он не знает, как грациозно снять шляпу; он не знает, как войти в комнату (не выглядя смутно удивленным или сияюще идиотским) или покинуть ее снова с каким-либо оттенком любезного достоинства. Его движения обычно жесткие и неуклюжие до последней степени, и, что хуже всего, у него редко есть какие-либо мозги, чтобы компенсировать его недостаток воспитания.

Хорошая позиция, откуда можно наблюдать за манерами времени, — это близ правой руки Премьера вечером большого приема в Министерстве иностранных дел. Если там находится придворный лорд Солсбери, вы получаете в его поклоне, улыбке и сердечном рукопожатии тончайшую эссенцию дипломатической учтивости и непринужденности. Но когда вы обменялись приветствиями с ним и его любезной леди, вы увидели почти все, что увидите из «манер». Толпа вваливается в беспорядке, наступая друг другу на пятки, как все в мире, как нетренированная толпа «простого народа», все разгоряченные, все взволнованные, все смутно глядящие вперед. Послы, иностранные принцы, военные сановники судорожно дергают головами при входе в комнаты, но, очевидно, не имеют правильного представления о поклоне, в то время как некоторые из них позволяют своим рукам висеть жестко вниз по бокам и предлагают приветствие, которое кажется результатом работы гальванического провода, воздействующего на их позвоночники каким-то любопытным патентным процессом, еще не совсем усовершенствованным. А женщины! — богини поэтов! Они прибывают в очень не божественных узлах богатой одежды, некоторые переваливаясь, некоторые семеня, некоторые боком, но лишь редкие немногие, дюжина самое большее, идущие или несущие себя так, будто они хоть сколько-нибудь выше своих платьев. Большинство этих «прекрасных» забывают сделать реверанс должным образом своим выдающимся хозяевам, и общее впечатление, производимое на ум наблюдателя при взгляде на «манеру» их входа, отчетливо неприятно. Большинство из них носит слишком много бриллиантов, заметный признак вопиющего плохого вкуса. Женщина, которую я видел там однажды, носила на голове нечто вроде крышки от блюда из бриллиантов. (Друг сказал мне, что это «гирлянда»; возможно, так оно и было, но выглядело это как крышка от блюда.) Ее волосы были прямыми и плоскими, прилипшими к скальпу, а под великолепным головным убором из драгоценностей было толстое красное лицо, обильно украшенное морщинами и прыщами, на которых бриллианты отбрасывали жестокий блеск. «Увы, добрая душа», — подумал я, когда она промелькнула мимо, — «ты попала в самый злой час всего своего века — роковое время, когда твои драгоценности предпочтительнее тебя самой!» — хотя, поистине, как незначительная персона, я могу здесь заметить, что я не люблю бриллианты. Я признаю, что несколько отборных камней, тонко оправленных и сверкающих среди старых кружев, эффективны, но женщина, которая может носить мягкое белое платье без каких-либо украшений, кроме живых цветов, всегда бы для меня взяла пальму первенства истинного отличия. Признаюсь, мои понятия старомодны, особенно те, что касаются женщин.

Говоря о Министерстве иностранных дел, там был однажды ужасный человек, который наступал всем на ноги. Он, казалось, был рожден для этого. Он был высок и могуч и носил полный шотландский костюм. Я никогда не забуду поклон, который он сделал леди Солсбери — он согнул его пополам в истинно шотландской манере; ибо настоящий шотландец, вы знаете, всегда жаждет броситься на колени перед титулом. Это в его крови и наследии так поступать: остатки старого смирения, практикуемого кланами перед своими вождями в те времена, когда они все были грабителями и разбойниками вместе. Этот человек буквально разделил себя, чтобы отдать должное почтение леди Премьера — его голова опустилась до уровня подола ее платья, в то время как задняя часть его килта (не в обиду будь сказано) поднялась заметно в воздух таким образом, что это было положительно поразительно. Достижение, казалось, встревожило некоторых людей, судя по их тревожным взглядам. Выпрямится ли когда-нибудь благородный горец? Это был вопрос, который, очевидно, волновал наблюдателей его позы. Он выпрямился, причем с гальванической внезапностью, и зашагал на тропу войны через комнаты, ставя ногу не «на свою родную пустошь», а на каждую другую ногу, которую мог найти, с мужественным пренебрежением к последствиям. Он был великим человеком, он есть великий человек; я чувствую уверенность, что он должен быть таковым, иначе он не причинил бы боли стольким людям, не извинившись.

На самом деле, нет ничего более редкого в наши дни, чем выдающиеся и любезные манеры. У арабского вора часто больше внешнего личного достоинства, чем у многих английских пэров. В некоторых из лучших домов страны я видел, как владельцы величественного окружения вели себя с такой неуклюжей застенчивостью, что наводили на мысль, будто они оказались там по ошибке. Я видел великих дам, сидящих в своих собственных гостиных с суетливым и тревожным видом, как будто они ежеминутно ожидали, что их выгонят их оплачиваемые слуги. Когда я был «зеленым» и новым в обществе, я имел некоторое представление о герцогах и графах. У меня было глупое представление, что носители великих исторических имен должны как-то выглядеть так, будто они внутренне чувствуют отличие расы и предков. Теперь, когда я знаю очень многих из этих титулованных особ, я обнаружил свою ошибку. Я нахожу, что многие из них считают своих «предков» «занудством». Они не несут на себе никаких внешних знаков, показывающих, что у них когда-либо были предки. Они могли бы, действительно, быть выточены в существование с помощью токарного станка, судя по тому, сколько унаследованной красоты, статности или учтивости они проявляют. Я видел великих герцогов, вваливающихся в комнату с меньшей грацией, чем мешки с мукой, и я наблюдал «поясом опоясанных графов», робко крадущихся за лакеем, который объявлял их высокие имена, с виноватым видом, как будто они обокрали плюшевые карманы этого лакея по пути. Я однажды слышал, как очень, очень «голубокровая» герцогиня перечисляла пункты своего хронического несварения желудка с таким весом и акцентом на деталях, как повар, ищущий бренди. Знаменитый лорд, брат знаменитого герцога, шаркал в мой кабинет и опускался в кресло с «манерами» сбежавшего каторжника, и мне стоило большого труда вытащить его из его очевидного унижения. Он ковырял пальцы и уныло осматривал свои ботинки. Он ощупывал штанину своих брюк в сомнительном положении. То, что его «предки» совершали акты доблести на поле Босворт, не пробуждает в его дряблой душе ни одного пульса гордости. Его героические прародители могли бы с таким же успехом быть сальными свечниками, насколько его это волнует. И все же он — живой представитель их величия, тем более жаль! Я часто задаюсь вопросом, что сказали бы те старые босвортские парни, если бы могли вернуться к жизни и увидеть его — своего потомка — таким, какой он есть — с двумя лишь идеями в своей выдающейся голове — балетные танцовщицы и бренди с содовой!

Здесь мне вспоминается случай, который в этом месте может оказаться нелишним. Я случайно присутствовал однажды на обеде, состоявшем главным образом из мужчин, большинство из которых были хорошо известны в Парламенте и обществе. Наша хозяйка была (и есть) леди, у которой всегда больше мужчин, чем женщин на вечеринках, но в этот конкретный день присутствовал один незнакомец, леди, известная большим литературным успехом. После обеда, когда эта леди попрощалась с хозяйкой и спустилась вниз в холл, оказалось, что ее карета не прибыла. Она ждала терпеливо, с лакеем на посту, глазеющим на нее. Тем временем мужчина за мужчиной спускались вниз, проходили мимо нее в холле, как будто она была случайной служанкой (они все с жаром беседовали с ней за обедом и пытались получить как можно больше развлечения от нее), и не произносили ни слова. Ни один из них не остановился, чтобы сказать: «Позвольте мне проводить вас наверх, пока не придет ваша карета», или «Могу ли я что-нибудь сделать для вас?», или «Могу ли я иметь удовольствие подождать, чтобы проводить вас в вашу карету?», или любую другую из старомодных рыцарских формальностей, когда-то de rigueur с каждым джентльменом. Ни один мужчина; кроме последнего, который спустился, и который (при данных обстоятельствах) останется безымянным, так как он был, очевидно, дураком. Потому что среди джентльменов, которые таким образом прошли мимо леди, были лорд Рэндольф Черчилль, мистер Локвуд, королевский адвокат, и другие «знаменитости», поэтому я вынужден сделать вывод из этого, что самой сутью современного «хорошего тона» является игнорирование леди (с которой вы ранее беседовали) в тот самый момент, когда она, казалось бы, требует немного внимания. Так что глупым и невоспитанным человеком был безымянный «он», который спустился последним, который заговорил с одинокой «девицей», проводил ее наверх к хозяйке, ждал с ней, приятно беседуя в гостиной, пока не прибыла ее карета, затем проводил ее к ней, посадил ее и почтительно приподнял шляпу, когда она уехала. Он не был «формой девятнадцатого века» — и его «манеры» были устаревшими. Большинство людей предпочли бы считаться откровенно вульгарными, чем тем, что им угодно называть «старомодными».

Спешка убивает «манеры», и нет сомнений, что в наши дни мы все пребываем в неистовой спешке. Уверен, я даже не знаю, ради чего. Мы не стремимся ни к чему хорошему, насколько я могу судить. Я пытался постичь причину этой необычайной и до крайности неприличной поспешности, и единственное, что мне удалось обнаружить, — это то, что мы пытаемся взять от жизни как можно больше, прежде чем умрем. Однако средства полностью противоречат цели. У нас нет времени быть великодушными, нет времени сочувствовать, нет времени вести приятные беседы, нет времени ни на что, кроме как кормиться и заботиться о собственных интересах, и мы так устаем от самого процесса жизни, что жизнь становится бессмысленной. По крайней мере, мне так кажется. Я говорю, что мы «все» пребываем в ужасной спешке, но это не совсем верно. Есть исключения из правил. Я сам — одно из них. Я никогда не спешу. Я «лежу» по жизни и наслаждаюсь ею. Я никогда ни за что не «борюсь» и никогда ни из-за кого не «суечусь». Даже сейчас я прогуливаюсь, а не мчусь, среди вас всех с величайшей легкостью; я двигаюсь тихо и говорю тихо, и, хотя часто склонен к смеху, я никогда не хихикаю вслух. Громкое хихиканье (признак «воспитанного» веселья) — это приглушенное, но точное эхо ослиного рева. Оно напоминает его по тону, смыслу и качеству. Я избегаю его, потому что, хотя осел — чрезвычайно умное и оклеветанное животное, его голос легко превзойти. А в своем естественном виде он не кажется мне достойным подражания.

А теперь, прошу прощения, господа и дамы, но поскольку я замечаю, что небольшая толпа из вас занята истинно английским занятием — глазеть не на меня, а на мое сверкающее домино, и поскольку я не желаю создавать помех, я с вашего позволения пройду дальше. Заметьте, как тихо я скольжу; лишь с едва уловимым шорохом моих «усыпанных звездами» одежд; стараясь никому не отдавить ноги, осторожно пробираясь сквозь оживленную толпу и держась лишь немного прямее, чем некоторые из вас, потому что — ну что ж! — потому что мне не нужно ни у кого просить одолжений, а значит, нет нужды утруждать себя приобретением девятнадцатовекской походки и заискивающей ухмылки. Итак — вперед, сквозь пеструю толпу!

III.

РАССУЖДАЕТ О МАЛЫХ НРАВАХ.

III. РАССУЖДАЕТ О МАЛЫХ НРАВАХ.

Думаю, если бы каждый был так же откровенен, как я, все бы признались, что у нас не осталось ничего похожего на «малую мораль», разве что в прописях. «Большая мораль» повсюду, она написана крупными буквами, чтобы весь мир видел; мы не беспокоимся о ней, потому что она нас лично не касается — это лишь названия и формы, помогающие поддерживать порядок. Но малые моральные принципы полностью вышли из моды. Это довольно озадачивает, если задуматься. Ведь мы должны быть моральными, строго моральными; и, чувствуя, что должны быть таковыми, мы вынуждены притворяться. Иногда нам трудно поддерживать эту игру, но, как правило, мы справляемся довольно успешно. Только мы знаем, понимаете ли, что «малая мораль» — это скука. Вот почему в глубине души мы не хотим иметь с ней ничего общего. Например, мы не должны делать долги, если следовать принципам «малой морали». Но мы их делаем. Иногда даже без малейшего намерения их отдавать. Не в духе бескорыстной добродетели угощать наших дорогих друзей вином из «магазина» по «магазинным» ценам, в то время как мы бережно приберегаем наш старый «Шамбертен» и «Шато д'Икем» для собственного употребления; но мы делаем это каждый день. И все же мы любим наших дорогих друзей — о! как мы их любим! Мы бы сделали для них все, что угодно, — кроме того, чтобы выставить наш «Шамбертен». И я полагаю, это не «малая мораль», то есть не максима из прописей, — влюбляться в жену своего ближнего. Но именно это — самое восхитительное из наших современных модных развлечений. Жена нашего ближнего — самая интересная женщина в нашем светском кругу. Дочь нашего ближнего и вполовину не так интересна. Потому что дочь нашего ближнего, как правило, пригодна для брака, а жена нашего ближнего — только для развода, отсюда и ее превосходное очарование. Скандальное и грубое утверждение: «Всякий, кто смотрит на жену ближнего своего с вожделением, уже прелюбодействовал...» Нет, нет! Я не стану осквернять нежные благовоспитанные уши чистым языком Нового Завета. Это слишком сильно; это болезненно сильно — совершенно неприятно — громоподобная речь, произнесенная самыми святыми устами, когда-либо дышавшими человеческим дыханием, но это шокирует и вызывает неприятную дрожь в наших нервах. Потому что мы нынче частенько заглядываемся на жен наших ближних; «ржать» на них — вот старый библейский термин для нашего современного обычая, который вошел в моду благодаря самым выдающимся представителям нашей аристократии. А муж жены нашего ближнего — отличная мишень для наших «шуточек»; он нам нравится, о да, он нам всегда нравится: мы ездим к нему гостить неделями, охотимся в его угодьях и ездим на его лучших лошадях; он отличный малый, клянусь Юпитером, но ужасный дурак. Да, так и есть. Муж жены нашего ближнего, как правило, дурак. Его тупая башка никогда не видит иного выхода из своего позора, кроме извилистого пути закона. У меня нет жены — хвала небесам! — но если бы была, и я обнаружил бы, что какая-нибудь «благородная» особа склонна «ржать» на нее, я бы знал, что с ним сделать. Я бы отхлестал его жестким сыромятным ремнем, пока его «голубая кровь» не проявила бы себя, пока его «благородство» не взмолилось бы о пощаде. Будь он принцем, герцогом, лордом или простым «мистером», он стал бы черным, а не «голубым», прежде чем я закончил бы с ним. Конечно, потом пришлось бы вмешаться закону в виде повестки за нападение, но кто не заплатил бы щедро за удовольствие отлупить низкого мерзавца? К тому же, если смотреть с самой практической точки зрения, это обошлось бы дешевле, чем бракоразводный процесс, к тому же имея огромное преимущество — не доставлять никакого удовлетворения виновным сторонам.

Клянусь небом, есть люди, которых я знаю, которых я бы пнул из чисто дружеских побуждений, если бы пинок мог пробудить в них осознание своего положения, — люди, чьи жены открыто опозорены, и вся публика знает об их вопиющей, бесстыдной неверности, — люди, которые стоят в стороне и наблюдают за собственным позором, и при этом осмеливаются предлагать «пример» общественной карьеры «низшим» классам. И как же эти «низшие» презирают их; как же те, кто все еще называет вещи своими именами, преисполнены честного презрения к таким «выдающимся» трусам! Ну что ж, ну что ж, я не принесу никакой пользы, уверяю вас, разгорячая свою кровь ради никчемных и деградировавших; верность жен, мужские принципы мужей — это «малые морали», и, кажется, они ушли вместе с украшенными драгоценностями табакерками и шпагами старых времен.

Среди прочих этих «малых моралей» раньше молчаливо подразумевалось, что «джентльмены» должны сохранять определенную деликатность речи, беседуя в присутствии «дам». Эта идея, похоже, почти устарела. Мужчины нынче не стесняются говорить о своих специфических недугах с женщинами (причем не только с пожилыми), и они будут упоминать различные части своего тела, пораженные этими недугами, самым откровенно отвратительным образом. На званом ужине, устроенном одной из самых высокопоставленных знатных дам не так давно, я слышал, как один скот подробно описывал все тонкости своего заболевания «печени» смущенной молодой женщине лет восемнадцати. Что касается безобразного слова «желудок», оно повсеместно используется в различных кругах «beau-monde», а самые отталкивающие подробности медицины и хирургии часто обсуждаются в том, что раньше называлось «светской беседой». То, что безобразные старухи и толстые, сальные матроны любят болтать о своих болезнях и болезнях своих друзей, — это, конечно, принятый факт, но чтобы мужчины делали это перед случайной компанией замужних и незамужних «прелестниц» — это новая и крайне отталкивающая фаза «социального общения». Я помню, как слышал, что редактор известного журнала говорил с хорошенькой молодой незамужней женщиной о возможностях ее пола в искусстве, и после произнесения множества глупых банальностей он резко закончил свои замечания следующими словами: «О да, я восхищаюсь одаренными женщинами, но, в конце концов, их гений неизбежно будет нарушен и испорчен деторождением». Грубый мужлан, каким он был, полагаю, удивленный, жаркий румянец, заливший лицо бедной девушки, был приятен его низкой душонке, в то время как я, со своей стороны, жаждал сбить его с ног. Его слова и, прежде всего, его манера подразумевали, что в своем глупом уме он считал каждую женщину обязанной, волей-неволей, подчиняться страстям мужчины, будь она святая или грешница. «Деторождение», как он выразился, согласно естественному животному закону, является главным делом жизни среднестатистической женщины, поскольку среднестатистические женщины редко способны на что-то другое. Но приходится признать, что есть женщины выше среднего, которые, будучи одаренными исключительными способностями к амбициям и достижениям, переходят от одного интеллектуального триумфа к другому и настолько преуспевают в подавлении естественного анимализма, что не считают себя обязанными «плодиться и размножаться». Вместе с блестящей, огненной Башкирцевой они восклицают: «Me marier et avoir des enfants! Mais chaque blanchisseuse peut en faire autant!»

И в следующем предложении плененный гений восклицает: «Mais qu'est ce que je veux? Oh, vous le savez bien. Je veux la gloire!» И «la gloire», несмотря на мнение вышеупомянутого вульгарного маленького редактора, заключается вовсе не в том, чтобы иметь детей, часами успокаивать их неистовые вопли и вытирать их вечно текущие носы, в то время как отцы этих «благословений» спят и храпят в покое. «La gloire» принимает заманчивый вид для многих женских душ сегодня, и «радости брака» блекнут в сравнении. Это довольно опасное семя для посева — эта «la gloire» — на доселе спокойных полях женской жизни и труда, и урожай обещает удивить весь мир. То есть при условии, что женщины будут оригинальны и не станут подражать мужчинам. В настоящее время они подражают нам слишком близко, и даже в вопросе грубой свободы речи они обезьянничают, следуя мужскому примеру. Если мужчина настаивает на разговорах о своей «печени», женщина введет свою «ногу» в разговор, чтобы поквитаться с ним. Вульгарное словечко «ripping» срывается с языка благовоспитанной молодой женщины так же легко, как если бы она была грубым школьником. И так далее по всей гамме сленга. Как случайно заинтересованный наблюдатель этих вещей, я бы почтительно сообщил «прелестницам», что до тех пор, пока они предпочитают «следовать», а не «вести», до тех пор их усилия достичь высот будут высмеиваться и презрительно осуждаться. Болезненная дряблость ума отличает многих представительниц женского пола, заманчивая готовность позволить «сесть себе на шею», что, возможно, и трогательно, но также и смешно. Если вы беретесь за искусство, дорогие дамы, вам нужно быть сильными, если вы когда-нибудь захотите довести до конца что-то стоящее. Искусство не приемлет полумер. Вам придется жить в одиночестве и есть хлеб горечи, запивая его слезами. Утешения у вас, несомненно, будут, но они придут медленно, и не извне, а только изнутри. Эфирный ледяной воздух окружит и отделит вас от общей участи, вы будете подняты все выше и выше в холодную, чистую атмосферу, для дыхания в которой потребуется вся сила ваших легких, чтобы не потерять жизнь в этом усилии. Если вы сможете это выдержать — что ж! Если нет, лучше быть «blanchisseuse qui peut en faire autant» Башкирцевой.

Стоит ли среди «малых моралей» упоминать азартные игры? Полагаю, нет. Все играют в азартные игры, от людей на фондовой бирже до принцев крови. Мы играем на скачках, в клубах и у себя дома с самым удивительным упорством. Любой пустяковый предлог годится, как, например, один человек на днях предложил мне рискнуть совереном по вопросу о том, начинается ли имя определенной артистки мюзик-холла на букву «П» или «В». Я отклонил предложение, так как не интересуюсь артистками мюзик-холлов. И это подводит меня к последнему пункту наших «малых моралей», а именно к вопросу о том, насколько полностью и окончательно некоторые из нас перешли границы в отношении сохранения респектабельности и добродетели наших женщин. Мы часто позволяем женщинам в наши дни делать вещи, которые могут или будут в конечном итоге унижать их, в то время как мы ставим препятствия во всех направлениях, чтобы замедлить их возвышение к признанию в искусстве или науках. Мы ненавидим саму мысль о том, чтобы они имели право голоса в управлении страной, но мы нисколько не возражаем против того, чтобы они появлялись полуголыми, танцуя перед нами на сцене. Мы едва вежливы с юными дочерьми нашего аристократического хозяина, но мы сделаем графиней танцовщицу «брейк-даунов». Мы приедем на бал к близкому другу только к ужину, но будем часами околачиваться, чтобы поглазеть на разрекламированную «красотку-барменшу». Хотя я не должен говорить «мы», поскольку я не виновен в этих вещах. Я не люблю мюзик-холлы, хотя признаюсь, что нахожу их более занимательными, чем гидравлические попытки мистера Ирвинга в трагедии. Тем не менее, осмелюсь сказать, мой добрый друг Гладстон посещает их чаще, чем я. Опять же, я не предан барменшам. Я могу здесь заметить одну пустяковую деталь, связанную с «малыми моралями», которая часто поражала меня. Она такова. «Светский человек» поцелует хорошенькую горничную или любую другую женщину «низкого сословия», которая ему приглянется, не считая себя униженным этим поступком. Теперь, как же так получается, что дама равного положения никогда не желает поцеловать лакея или официанта в ресторане? Можно было бы подумать, что ситуация столь же заманчива для одного пола, как и для другого. Но нет. «Дама» сочла бы себя оскорбленной, если бы ее поцеловал лакей; «джентльмен» хихикает от восторга, если его целует горничная. Почему это так? Я склонен думать, что здесь «прекрасный пол» набирает выигрышный номер в пустяковом вопросе самоуважения.