«Сексагенарий, или Воспоминания о литературной жизни»

«Здесь позвольте мне сказать правду. (Loquitur protempore Sexagenarius.) — Я никогда не встречал в течение всего курса моих занятий большей литературной трудности, чем та, что заключалась в мастерстве письма на латыни, собственно так называемой. Ибо увы! хотя я и получил приз в последующем соревновании моих собратьев-студентов, я думаю, что сейчас я побоялся бы и устыдился прочесть это успешное эссе. Это должно было быть из-за простого относительного превосходства, а не из-за каких-либо внутренних достоинств самого сочинения. Это очень странно, но очень верно, я мог читать на этом языке с достаточной легкостью; я мог говорить на нем с некоторой беглостью, и в моем Акте и других упражнениях Школы меня хвалил за этот самый талант Модератор, который был признанным ученым и впоследствии автором популярного трактата о греческих и латинских метрах. И все же я не мог уловить идиому — ритм был английским. В более поздний период я был более успешен, и в конце концов я мог писать на нем привычно, с правильной и настоящей латынью. Но в промежутке произошло обстоятельство, которое я откровенно расскажу.

Я написал не одну Гарвеевскую орацию для разных членов колледжа, которые были моими друзьями. Я присутствовал при произнесении первой, которую написал, и так, к несчастью, был сэр Уильям Фордайс, превосходнейший ученый. Когда она была закончена, несколько членов поздравили моего друга с сочинением; но я имел огорчение слышать, как сэр Уильям шепнул стоящему рядом, что это хорошая английская латынь. То, что он сказал, было совершенно верно. Мое следующее эссе было лучше».

Возможно, в строгом смысле следовало бы рассказать, что автор этих заметок о самом себе не отправился в университет, будучи совершенно незнакомым с математическими знаниями, и по справедливости следовало бы отдать дань уважения тому, кто этого вполне заслуживал.

Существовал ряд ремесленников среднего ранга, или, скорее, несколько ниже его, которые образовали общество для своего взаимного совершенствования и помощи в знаниях. Сама идея подразумевает, что они были тем, чем они на самом деле являлись, людьми значительных талантов; действительно, насколько можно вспомнить, не было среди них ни одного, кто не заслуживал бы отдельного мемуара. Скромным и ограниченным, как должно было быть их образование, самый ничтожный из них имел некоторые знания классики или достиг некоторого мастерства в математике и философии. Хотелось бы, чтобы можно было получить больше подробностей о них. Один был самым необычайным и эксцентричным характером, который когда-либо жил, на которого уже был сделан небольшой намек ранее. Он был учеником бондаря, рядовым солдатом, подмастерьем-ткачом и писцом у адвоката; тем не менее он был очень хорошим знатоком латыни и достиг немалого мастерства в греческом; но он был отличным математиком и обладал не малыми познаниями в философских знаниях. Поскольку его доход был, конечно, чрезвычайно скудным, он поставил эксперимент, на сколько он может фактически существовать в случае необходимости; и как ни странно это может показаться, он обходился чем-то меньшим, чем полпенни в день. Он покупал картофеля на фартинг и соли на фартинг, и он сберегал с каждого дня от того и другого то, что оказывалось достаточным для его обеда в воскресенье.

Это, однако, был не тот человек, который помогал Сексагенарию. Имя его друга было Питер Б—и. Он был тем, что называется троустером, о чем здесь нельзя дать дальнейшего объяснения, кроме как сказав, что его занятием было приготовление пряжи для ткача. Его положение было самого скромного рода, но никогда не было более острого, умного или способного человека. Его знание математики было удивительным; но как он его получил, никто не мог вообразить. Он был совершенно самоучкой, или, по крайней мере, не имел лучшего обучения, чем то, что предоставляла обычная благотворительная школа; и чего он мог бы достичь как в приобретениях, так и в знаменитости, с преимуществами образования и при более благоприятных обстоятельствах местного положения, нелегко установить. Как бы то ни было, невозможно было не восхищаться точностью и ясностью его способа обучения; и Сексагенарий покинул его, после того как провел с ним час в день в течение двух или трех месяцев, так же хорошо знакомым с Евклидом и простыми уравнениями, как это было необходимо. Никакого упоминания не было бы сделано об этом человеке, чья память весьма заслуживает уважения, если бы не его умственные дарования. Он имел, однако, даже после того, как перешагнул средний возраст жизни, самую необычайную ловкость. Он мог делать то, что немногие другие люди когда-либо пытались бы. Он имел обыкновение делать несколько шагов и, поставив одну из своих ног к стене, перекидывал через нее другую, так чтобы совершить полный оборот своего тела. Он выполнял много подобных подвигов активности.

Неизвестно, чтобы какие-либо образцы его талантов были напечатаны, кроме как в «Дамском дневнике», постоянным автором которого он был; и к которому, если читатель обратится, если у него будет возможность, он, примерно с 1768 по 1780 год, получит достаточное доказательство того, что этот почтенный и ранний наставник нашего друга заслуживает той дани уважения, которая здесь ему отдана.

Parce venturis, tibi mors paramur,

Sis licet segnis, properamus ipsi.

ГЛАВА VIII.

В этом месте также, насколько могут помочь эти Воспоминания, давайте спасем от забвения, которого она отнюдь не заслуживает, память о человеке, несколько, как видно из дат, младшем по положению нашего друга, но обладавшем необычайными талантами, величайшей простотой ума и манер; и хотя не обладавшим малыми познаниями в классической и математической учености, бесхитростном, скромном и совершенно непритязательном. Увы! он умер преждевременно; и из-за неудачного уклона, который он впоследствии принял, он, вероятно, не полностью выполнил обещание своих талантов и ожидания своих друзей. Его звали Г—; он был сыном мясника, торгующего свининой, но он обнаружил, будучи ребенком, такую остроту замечаний и способности к размышлению, что его родители решили дать ему лучшее образование, которое позволяли их скромные средства.

Ему не повезло в усвоении первых основ. Он был помещен под опеку эксцентричного персонажа, представленного в одном или двух предыдущих отрывках этого повествования и о котором будет упомянуто еще в дальнейшем, который смело и открыто заявлял, что не является христианином, по самой нелепой из всех причин, а именно, что жизни исповедников христианства не соответствовали его заповедям. Он действительно допускал конечную причину, но его идеи даже в этом отношении были грубыми, запутанными и сбивчивыми; они сбивали с толку его самого и приводили в замешательство других. Но качество, которым он был наиболее сильно и своеобразно охарактеризован и которое из принципа он передавал другим, был универсальный скептицизм. Его первой и последней максимой для своих учеников было: не верь ничему, кроме как на доказательствах. Эффекты этого предписания на ум, столь устроенный, как был ум этого молодого человека, могут быть легко предвидены. Он сомневался во всем, распространял свои подозрения на все, что попадало в сферу его наблюдения, и, насколько хватает памяти, впечатление остается сильно зафиксированным, что он в конечном итоге стал жертвой мрачных настроений, которые внушили необоснованные понятия и предрассудки по предмету религии.

Он был рекомендован Сексагенарию общим другом, любезным священником и превосходным ученым, который некоторое время направлял курс его занятий и помогал литературным взглядам молодого человека. Автор этих заметок, как видно из его записей, взялся читать с ним определенные части Гомера, Горация и Вергилия. У него была привычка прерывать его постоянными вопросами, на которые иногда отвечали к его удовлетворению, но часто совсем иначе; но что было наиболее удивительным, самые оживленные и прекрасные отрывки не вызывали никаких эмоций удовлетворения или восторга; и на вопрос, не восхищается ли он тем или иным описанием как характерным для высшего гения, он говорил: они очень милы, но какая от них польза? Я ничего из них не узнаю; они ничего не доказывают.

С математикой было совсем иначе. Евклид, в частности, был постоянной темой его похвалы и восхищения, и его прогресс соответственно шел в ногу с его пристрастием в этой области обучения. С течением времени он был принят в члены Пемброк-холла в Кембридже, где учился так интенсивно, что его здоровье было существенно подорвано. Наш друг, кажется, видел его лишь однажды впоследствии; он тогда сохранял все свои ранние особенности, с пропорциональным увеличением скептицизма, и особенно в том, что касалось религии. Когда о нем навели справки в следующий раз, его уже не было в живых. Имея возможность посетить место его рождения, друг, который пишет эту запись о нем, стремился получить некоторые дальнейшие анекдоты о нем. Но увы! никто не был найден, кто даже помнил бы его имя; поэтому мы с радостью отдаем эту несовершенную дань его талантам, его достижениям и его поистине любезным манерам, за вычетом своенравия, которое крайняя необычность его мнений бросала вокруг него и которое в глазах незнакомцев заставляло его казаться в менее приемлемом свете.

Но пора вернуться в университет. Согласно рукописи, занятия нашего друга, по-видимому, продолжались в ровном и обычном русле. Он постепенно пополнял свой запас знаний, и его наставник и сокурсники ожидали для него более высоких почестей и отличий, чем те, которых он впоследствии достиг. Он утверждает, что был очень пленен простой, но энергичной манерой проповеди знаменитого доктора Огдена; он также иногда посещал часовню, где проповедовал мистер Робертсон, который был очень популярным учителем среди диссентеров и который впоследствии опубликовал различные работы, которые были хорошо приняты: он, однако, решительно отдавал предпочтение доктору Огдену. Он также неоднократно упоминает Майкла Лорта, библиографической памяти, старого Коула из Милтона, Мастерса, историка колледжа Корпус-Кристи. Относительно этих лиц мы могли бы рассказать много подробностей из бумаг нашего друга; но предмет был так умело обработан мистером Николсом в его «Анекдотах о Бойере и его прессе», что это кажется менее необходимым. Великий антиквар Гоф, весьма образованный Майкл Тайсон, Уэйл, художник и т. д. и т. д. часто попадали в сферу его личного знакомства; но по причине, приведенной в предыдущем параграфе, мы воздерживаемся от каких-либо подробных деталей относительно них. Старый Мастерс, кажется, имел сына с необычным характером, внешностью и поведением. Он выказывал во всех случаях величайшую скупость в одежде и других расходах; его костюм был сделан из того, что молодые люди того дня называли «Ditto», как мы полагаем, называют и сейчас; он знал, что его состояние будет значительным, но предпочитал жить на чердаке, а не в одной из лучших комнат, на которые имел право; его ложки были оловянными; его чайный прибор — самый жалкий, который можно было достать; но он был острым и разумным и утверждал, в оправдание своей причудливости, что ему нужны вещи для их использования, а не для показа. Он, безусловно, выделился бы в жизни многими великими эксцентричностями, но умер преждевременно от чахотки.

Был еще один современник с необычностью характера, которая кажется достойной того, чтобы быть записанной. Он получил образование в публичной школе, был очень хорошим ученым, приятных манер и строгой точности в своем моральном поведении; но у него была немощь, граничащая почти с болезнью, самого непобедимого безделья. Не было никакой возможности побудить его к усилию любого рода; его с трудом можно было уговорить сдвинуться с места из пределов колледжа; с еще большим трудом можно было побудить его встать утром в часовню. Его увещевали, угрожали его начальники, и в конце концов ему недвусмысленно заверили, что если он не появится в часовне в какое-нибудь утро на следующей неделе, он будет непременно исключен из университета. Каждое утро, кроме одного, прошло, а его все еще не было видно. Так как наш друг питал к нему уважение, он взялся позвать его сам, в единственное утро, оставшееся для его испытания; он решил увидеть, как он одевается, и проводить его в часовню. Он соответственно отправился в его квартиру в должное время; разбудил и настолько расшевелил его, что тот сел и начал одеваться, но очень неохотно. Чтобы предотвратить, как предполагалось, возможность того, что он снова ляжет, он взял кувшин с водой, стоявший у его умывальника, и вылил его в его постель. Затем он отправился в часовню, ожидая его каждую минуту. Увы! он не пришел.

Автор этих заметок впоследствии поднялся в его комнату и нашел его крепко спящим на мокром постельном белье. Результатом стало то, что он был изгнан из колледжа. При последующем наведении справок о нем выяснилось, что он принял сан, но что та же необъяснимая строптивость и безделье все еще сопровождали его. Он заставлял прихожан ждать на церковном дворе, пока они не уходили в отвращении. Есть опасение, что он впоследствии был доведен до больших неудобств, и мы полагаем, что он сейчас мертв.

Примерно в тот же период колледж был электризован событием, которое, к счастью, не очень часто случается. Молодой человек, из хорошей семьи и связей, был принят из одной из великих публичных школ; но когда настал день, назначенный для его отъезда из родительского дома в университет, он внезапно исчез, к крайнему изумлению своих друзей. После тщательного расследования выяснилось, что он был соблазнен печально известной ведьмой высокого ранга и моды, с которой он проживал в каком-то отдаленном и глухом месте. Он был спасен из ее временного захвата и доставлен в предназначенное ему место; но его ум был испорчен, и он постоянно тосковал по садам своей Армиды. Не прошло много времени, как волшебница преследовала его и снова поймала его в свои сети. Предполагается, что она в конце концов устала от него, ибо через некоторое время он вернулся к своим обязанностям и продолжал их без дальнейших беспокойств и прерываний; но он приобрел привычку к расточительным расходам, несовместимым с его положением, с отвращением к чему-либо, похожему на учебу или заточение. Он получил, однако, благодаря своим связям значительное повышение; но мы понимаем, что он умер в не преклонном возрасте. Его любовница, мы склонны думать, еще жива, жертва, можно разумно предположить, самого горького раскаяния. Если ее ум когда-нибудь заблудится к человеку, упомянутому выше, ее ощущения самобичевания не будут сильно смягчены.

Qui pectore magno

Spemque, metumque domas vitio sublimior omni.

ГЛАВА IX.

Это выглядит, пожалуй, чем-то вроде рассказывания историй, но один инцидент ведет к воспоминанию о другом, и это кажется не неподходящим местом, чтобы рассказать из нашей рукописи факт, или, скорее, серию фактов, которые в руках, привыкших к производству таких статей, составили бы не безынтересный роман.

Среди знакомств Сексагенария по колледжу был молодой человек элегантной внешности, манер и достижений. Он отличался по любому поводу и покинул университет с высочайшей характеристикой. Поскольку он был старше нашего друга, они в тот период не были очень близки, но они встретились, кажется, впоследствии в жизни и в течение многих лет продолжали оставаться в отношениях сердечной дружбы. Он был приглашен на почетное положение в очень прославленную семью, и вряд ли нужно добавлять, после того что было сказано, что он выполнял обязанности его к полному удовлетворению своих работодателей. Он был таким образом на пути ко всему, что могли даровать ранг и состояние, когда одна из дочерей семьи стала восприимчива к самым сильным впечатлениям в его пользу. Что было делать? Оставаться в своем положении было неосмотрительно; поощрять слишком очевидную пристрастность было бесчестно, ибо брак был невозможен. Дело в очень короткий промежуток стало настолько очевидным, что ему было предложено путешествовать в течение трех лет, с заверением, что если он женится по возвращении, для него будет сделано очень хорошее обеспечение. Он соответственно отправился за границу и отсутствовал в течение указанного времени. Сразу по возвращении он сформировал связь, в которой сердце не так много имело дел, как желание быть почетно устроенным и поместить себя вне досягаемости опасности и подозрения, из квартала, на который он все еще смотрел с своего рода затяжным сожалением и от которого также он разумно ожидал обещанного знака благосклонности и отличия.

В промежутке он и автор нашей рукописи столкнулись друг с другом и возобновили свое знакомство по колледжу. Он посетил нашего друга и стал почти членом его семьи. У них в это время была с ними молодая леди, самых пленительных манер, великих умственных дарований, элегантная в своей внешности и с очень значительным состоянием. К несчастью, она также запутала себя в связи, в которой ее главной целью было регулярное устройство. Ее родители были мертвы, и она жила, не очень комфортно для своих взглядов и чувств, в одном из тех домов, где какая-нибудь уважаемая женщина принимает и защищает молодых леди с состоянием. Эти злополучные стороны, забыв о своих взаимных обязательствах, прониклись сильнейшей привязанностью друг к другу, таким образом поместив Сексагенария и его семью в ситуацию величайшего недоумения и бедствия. — Происходили инциденты, и сцены часто повторялись, которые не согласуются с объектом этого повествования детализировать и описывать; но которые получили бы свою полную долю пафоса и интереса в любой из лучших работ воображения.

После промежутка, возможно, несколько слишком затянутого, потоки вернулись в свои надлежащие русла. — Их чувства деликатности и чести привели каждого из них к почетному выполнению их первых обязательств. — Джентльмен получил отличия, которые были ему обещаны, но от причин ли, которые были перечислены выше, от немощи ли здоровья или от мирских неприятностей, нельзя сказать, но верно то, что его ум стал ожесточенным, а манеры придирчивыми и раздражительными. В противоречие своему прежнему характеру любезности и доброты, он был всегда вовлечен в полемику и спор и в конце концов умер в преждевременном возрасте, непопулярным и нелюбимым. О леди нужно только сказать, что она стала любезной матерью многочисленных детей и, насколько известно об обратном, может быть еще жива, чтобы прочесть это повествование; если она это сделает, она даст охотное свидетельство его точности.

Во время своего пребывания в университете наш друг, по-видимому, постоянно посещал школы богословия всякий раз, когда доктор Уотсон председательствовал как Королевский профессор. Он выражает с большой теплотой, как сильно он был очарован грацией его манеры, достоинством его поведения, элегантностью его латыни и беглостью его дикции. Он, кажется, относился к нему с благоговением и почтением, хотя он, безусловно, имел определенную торжественную напыщенность поведения, которая делала его менее приемлемым для многих. — Он не был во время, о котором мы говорим, возведен в Епископство, но он был вскоре после этого. Честный трактирщик, который был его соседом, чтобы засвидетельствовать свое великое уважение к доктору Уотсону, снял свою давно установленную вывеску Епископа Блейза и заменил ее головой доктора Уотсона; злой шутник университета, спаси его присутствие, мы полагаем, он сейчас Епископ, написал эпиграмму по этому случаю.

Two of a trade can ne’er agree,

No proverb e’er was juster,

They’ve ta’en down Bishop Blaize do you see,

And put up Bishop Bluster.

В этот период также доктор Хэллифакс председательствовал в школах права с большим достоинством и эффектом. Он был замечательным ученым и говорил на латыни с особой легкостью и элегантностью. Около периода ухода нашего друга из университета он также был сделан Епископом, и издание, которое он впоследствии опубликовал «Аналогии» Батлера, достаточно демонстрирует, что те почести не были ненадлежащим образом дарованы. Епископ Уотсон еще выживает; но это предмет некоторого сожаления, что никто из его друзей не предпринял дать более расширенный биографический очерк Епископа Хэллифакса. Он был очень значительным человеком, великих способностей и глубоких знаний. Он также заполнял высоко достойные и важные должности, и кажется несправедливым, что один столь обстоятельный и обусловленный должен быть допущен уйти, без некоторого более существенного мемориала его достоинства и полезности, чем тот, что еще появился.

Когда около половины периода пребывания в университете было выполнено, мистер Питт появился среди студентов. Великий и прославленный Питт, чьи таланты, патриотизм и твердость спасли его страну и передали урок Европе, который в итоге сохранил и ее. Но давайте воздержимся от предвосхищения событий и обстоятельств, к которым повествование в должном порядке приведет. Давайте будем удовлетворены сказав здесь, что Сексагенарий хорошо помнил его первое появление в университете. Он не вызвал интереса или любопытства своей внешностью или манерами. Он имел даже в тот ранний период определенную строгость аспекта и жесткость манеры, отнюдь не рассчитанную на примирение при первом знакомстве. Он был охарактеризован воздухом гораздо более глубокой задумчивости, чем обычно можно различить у лиц столь молодых, и он очень редко был виден в обществе молодых людей подобного ранга и положения с ним самим. Его самым обычным спутником был его наставник, на руку которого он обычно опирался. Он был замечателен простотой своей одежды и был, как известно, особенно корректен в своем внимании к местным правилам своего колледжа и к общим правилам университета. Это также в записи, что он жил при незначительных расходах, расходах, которые некоторые из молодых дерзких щеголей сегодняшнего дня рассматривали бы с презрительной усмешкой. — Бедные создания! — Они обычно удовлетворены сладострастными удовольствиями сегодняшнего дня; его великий ум, вероятно, расширялся в будущие времена и предвосхищал период, когда его гений и таланты могли иметь свое должное и надлежащее упражнение над нациями.

Наш друг очень часто видел мистера Питта впоследствии в жизни и заметил, что его внешняя осанка и поведение оставались неизменными. Тем не менее он имел возможность знать от тех, кто жил с Питтом в величайшей фамильярности и близости, что в уединении он был снисходителен и обходителен, даже до игривости, и читал с ликованием более легкие виды поэзии дамам. — Одно выражение никогда не может быть забыто, которое было использовано человеком, который знал его лучше всех, а именно, его личным секретарем. — «Мистер Питт был столь очень любезен в частной и домашней жизни, что это было как жить с ангелом».

Так много было сказано и написано по предмету мистера Питта, что кажется сначала излишним обсуждать это далее. Но это мнения Сексагенария об этом великом человеке.

«Мои собственные состояния были слишком глубоко вовлечены в его, чтобы пройти эру его памятной жизни с очень легким упоминанием. — Я всегда восхищался и, насколько мог, поддерживал его принципы. — Я приложил все свои силы в пользу великих и тревожных вопросов, которые упражняли его твердый и возвышенный ум, в самый важный кризис, который, возможно, эта страна когда-либо видела; когда признание быть адвокатом Питта и мер, подсказанных, направленных и созревших им, сопровождалось личным риском, или по крайней мере угрозами и тревогами. Я хвастаюсь тем, что являюсь одним из этих самых алармистов; но я имел благородную поддержку и почетных соратников, чьи гений, таланты, добродетель и целостность могли бы хорошо выдержать быть взвешенными на противоположной чаше весов с теми, кто, возможно, в то время как они чувствовали тревогу сами, из гораздо другого источника, притворялись языком насмешки, презрения и безопасности. Их тревога была, чтобы мистер Питт и его группа настоящих патриотов не сорвали попытки его противников и не спасли его страну. Но он действительно спас ее; и я смиренно и благодарно благодарю Верховного Распорядителя человеческих событий, что мне было позволено увидеть успешное, славное завершение той мудрой и проницательной системы политики, придуманной его мудростью, преследуемой его твердостью и санкционированной мудрыми и добрыми каждой нации в Европе. Что касается меня, я был, действительно, лишь очень смиренным инструментом, но я сыграл лучшую роль, которую мог, и имел удовлетворение, счастье знать, что мистер Питт считал мои труды эффективными. — Что он действительно так думал, появилось в итоге. — Я имел существенные знаки его доброго мнения и дружбы».

Multiplicat tamen hunc, gravitas autoris, honorem,

Et majestatem, res data, dantis habet.

ГЛАВА X.

Наставник мистера Питта был так интимно связан со всем, относящимся к его прославленному другу, что мы не можем нигде более надлежащим образом представить то, что появляется в нашей рукописи о нем. Ум этой выдающейся личности слишком высокого качества, чтобы испытывать что-либо похожее на огорчение или досаду при упоминании его происхождения и ранга его предков. Было, действительно, сказано, что какая-то более отдаленная ветвь семьи была ранга баронета. Как бы то ни было, когда наш друг впервые отправился в университет, он провел часть дня там, где помнил видение имени, связанного с каким-то прибыльным торговым делом. Это он впоследствии обнаружил, был отец, который, при возвышении своего сына, удалился от дел в очень уважаемую и комфортную резиденцию в месте, где он жил так долго и так достойно; и умер не так давно, полный лет и мира. По прибытии нашего друга в Кембридж доктор П. был вскоре указан ему, и он был сначала очень неблагоприятно впечатлен его запрещающей внешностью. Его лицо было, по его восприятию, сильно отмечено суровостью и строгостью. Эта идея так глубоко давила на его ум, что впоследствии, когда в Сенатском доме под экзаменом на его степень, Профессор — думал, что он не вероятно будет иметь справедливость, сделанную ему, и желал доктору — увидеть, что он может сделать, он был так сильно под влиянием предрассудка против него, что он отклонил это, к его самому очевидному невыгодному положению.

Он чувствовал себя, однако, обязанным по долгу и благодарности признать, что никогда первые впечатления не были более ложными. — Он был впоследствии допущен к Епископу на условиях фамильярности, действительно мы можем сказать дружбы, и более любезного, обходительного, превосходного человека никогда не жило. Но распространяться об этих качествах здесь было бы блужданием с курса. К счастью для доктора —, Пемброк был колледжем, выбранным для места образования мистера Питта. — Общество могло тогда похвастаться никем другим, одинаково квалифицированным для наблюдения за занятиями юноши, столь обстоятельного и столь одаренного. Было совершенно естественно, что великая близость должна была постепенно сформироваться и сцементироваться между инструктором и учеником, и это одинаково почетно для обоих, что эта привязанность продолжалась без прерывания, до самого последнего момента слишком сокращенной жизни мистера Питта.

Среди его других качеств и достижений доктор — имел одно, упражнением которого он достиг высочайших отличий в силе университета даровать; и которое не могло не быть особенно полезным и важным для мистера Питта в его ситуации Канцлера Казначейства. Это была замечательная острота и знание относительно всего, связанного с численными вычислениями. — Этот талант был конечно упражнен к хорошему счету. — Мистер Питт был совсем не медлителен в признании заслуг своего раннего инструктора и претензий своего друга. Если мы не ошибаемся, его первым повышением была Пребенда в Вестминстере; это не держалось долго, прежде чем в быстрой последовательности оно было сопровождено Каноническим Резиденциарием, Деканством и Епископством.

Во всех этих ситуациях доктор — доказал себя не бездельным потребителем вознаграждений своих высоких должностей: более бдительного, активного, полезного Прелата никогда не украшало скамью. Способные работы, которые он произвел в последовательности, должны быть классифицированы среди самых ценных публикаций современных времен. Не только полезные для студентов в богословии, для прав церкви и общих интересов литературы, они формируют стандартные книги ссылки и авторитета для всех писателей по богословским предметам, сейчас и в будущем. Возможно, Опровержение Кальвинизма — это то, что демонстрирует наиболее эффективно силы аргументации Епископа, обширное чтение и полемическое мастерство. Эта работа была неоднократно атакована, но никогда не будет отвечена. Те, кто будет иметь обязанность учеников, предназначенных для Церковной профессии, никогда не могут быть сказаны выполнившими свой долг, если они не принуждают к самому фамильярному знакомству с и повторному созерцанию Элементов Богословия. Но мы можем только коснуться этих предметов, ибо имея много сказать о многих, кажется необходимым сократить меморандумы нашего друга и быть удовлетворенными дачей их субстанции, даже когда говорим о тех, кто, как Епископ —, оправдал бы длинную и обстоятельную деталь.

Было понято, что мистер Питт приложил много и тревожных усилий, чтобы возвысить своего наставника и друга до кафедры Кентербери, и что он преуспел бы, но что Король считал себя связанным обязательством перед Епископом —. Никто не питает малейшего сомнения, что Архиепископство Йорка было предназначено для него, если бы лорд Гренвиль продолжал в должности. Одинаково известно, что при кончине Епископа Рэндольфа Епископство Лондона было настойчиво предложено ему, которое, однако, по различным причинам, важным для него самого и его семьи, он отклонил. Есть еще один факт, чтобы упомянуть относительно этого выдающегося прелата, и мы должны закончить.

Причудливый старый джентльмен из Линкольншира, чье имя было Т—, зачал великую пристрастность к Епископу, и главным образом из-за его пунктуального и добросовестного выполнения Епископальной обязанности. После нескольких интервью эта привязанность увеличилась, и он открыто заявил о своем решении сделать доктора П— своим единственным наследником и остаточным легатарием. Но дело предполагалось быть подвешенным лишь на тонкой нити, ибо мистер Т— делал то же самое другими и делал подобные обещания снова и снова. Действительно, если наш друг был правильно информирован, обстоятельство того, что его чай не был сделан однажды вечером в манере, совершенно приятной для вкуса старого джентльмена, было очень близко к опрокидыванию бесфундаментной структуры. Он пошел домой чрезвычайно огорченным и не в духе; но на предположение, что это была вина другого; и что Епископ не мог возможно помочь этому, он восстановил свой темперамент и позволил вещам оставаться, как они были. Он умер, и собственность в очень великом количестве пришла во владение Епископа: целое не могло быть оценено в так мало, как две тысячи в год. Одно приятное обстоятельство сопровождало это: при поздравлении Епископа с событием столь высоко лестным в себе и полезным для его семьи, его светлость заверил нашего друга, как появляется из рукописи, что не было бедных родственников, которые могли бы справедливо жаловаться на то, что они обижены. Это поместье, с его принадлежностями, было с тех пор закреплено за старшим сыном Епископа.

У епископа был брат, из Пемброк колледжа также, который был почти современником нашего друга. Он имел репутацию талантов, которые имели тот же уклон, что и таланты Епископа, но он был немощного здоровья; и в обычное время экзамена на степень он не был способен встретить усталости и тревоги Сенатского дома и был соответственно поставлен на свою пробацию, приватно в своей комнате. Это должно было быть досадным обстоятельством, ибо он так отличился в школах, что было общепринято воображаемо, что он был бы старшим рэнглером своего года. Эта честь была, однако, хорошо дарована мистеру Олдишоу, джентльмену Эмануэль колледжа, который был впоследствии домашним капелланом Епископа Саттона, и сейчас, если мы не ошибаемся, проживает на повышении в Норфолке, данном ему его покровителем, где также он имеет ранг Архидиакона.

Г-н —, как и следовало ожидать, стал участником доброй удачи своего брата. Он получил пост канцлера в Л— и пребенду в соборе Н—. Он должен был стать каноником-резиденциарием собора Святого Павла, но, если наши сведения верны, против этого возразил сам король, который, узнав, что может возникнуть вероятность того, что декан вместе со своим братом составят большинство в капитуле, по этой, и только по этой причине, отказал в своем согласии.

Bene ubi quod dicimus consilium, accidisse, hominem cautum eum

Esse declaramus, stultum autem illum quoi vortit male.

ГЛАВА XI.

Тесно связанным с г-ном Питтом и епископом был еще один джентльмен, которого, как следует из рукописи, наш друг знал по колледжу, а впоследствии и более близко на великой арене мира. Его нельзя представить более уместно, чем в этом месте, тем более что он занимал весьма выдающееся положение в течение долгого ряда лет и в конечном итоге достиг мирского процветания, превзошедшего успех обоих его прославленных друзей. Г-н — был уроженцем Норфолка. Ходили противоречивые слухи о его происхождении, но он был сыном уважаемого торговца углем и зерном в Колтесхолле, который, умерев молодым, оставил свою вдову и четверых маленьких детей в весьма незавидном положении. Преподобный доктор —, дядя героя этой статьи, был во время смерти своего брата главой колледжа —, и в нем вдова и сироты нашли самого доброго и великодушного покровителя, ибо он взял их всех жить к себе на полное обеспечение.

Г-н — получил часть своего образования в бесплатной школе Нориджа, но впоследствии был переведен в Харроу. Он получил степень с немалой репутацией, а затем, если память не подвела нашего друга, имел разъездную стипендию. Однако пришло время, когда необходимо было определить его окончательное предназначение в жизни. Было решено, что он примет сан: это ему совсем не нравилось, но он, однако, продвинулся в достижении намеченной цели настолько, что остриг волосы. В этот промежуток времени ему предложили от г-на — из казначейства временную должность клерка в этом учреждении.

Момент был исключительно благоприятным: доктор П., который тогда был личным и доверенным секретарем г-на Питта, нуждался в некоторой помощи, и г-н — был рекомендован для этой цели. Когда епископ ушел в отставку, г-н — занял его место при особе г-на Питта и оставался на нем до тех пор, пока г-н Питт продолжал исполнять обязанности премьер-министра. Вывод в пользу его способностей, честности и других достоинств должен быть достаточно очевиден. Г-н Питт, хотя и приходится неохотно признать, что он никогда не был особенно склонен поощрять труды или продвигать интересы литераторов, никогда не скупился на проявление щедрости и уважения к тем лицам, к которым был привязан и чьи способности использовал. Г-ну — были пожалованы различные почетные и доходные должности: он был секретарем г-на Питта как губернатора Уолмерского замка; он был генеральным приемщиком гербовых сборов; он пользовался прибыльным назначением на одном из островов Вест-Индии, полагаем, на Ямайке; он был казначеем пенсионеров Челси, каковое назначение впоследствии было расширено и улучшено за счет включения в него ирландских пенсионеров, проживающих в этой стране. Однако поток мирского процветания г-на — на этом не иссяк: от своей первой жены он получил весьма значительное состояние. После ее кончины он женился на мисс С—, родственнице лорда С—; с ней, по-видимому, он получил не менее ста тысяч фунтов стерлингов. Он приобрел в Ньюпорте, в Эссексе, великолепную усадьбу достопочтенного Перси Уиндема, ранее принадлежавшую маркизу Томонду. Здесь он наслаждается, в окружении любящей жены и многочисленного семейства, истинным otium cum dignitate.

В различных беседах, которые сексагенарий вел с ним по поводу г-на Питта, он неизменно приходил к выводу, что этот поистине великий человек был столь же любезен в частной и семейной жизни, сколь мудр, великодушен и проницателен в ведении государственных дел. Он был чрезвычайно привязан к каждому члену своей семьи и до последнего часа выказывал самое почтительное и благочестивое почтение к своей матери. Наши бумаги содержат один анекдот о нем, в котором его характер, должно быть, в некоторой степени подвергся испытанию. Г-н — жил на улице, удаленной от казначейства, и имел обыкновение каждый день в десять часов приходить в дом министра на Даунинг-стрит: однажды утром секретарь, как он полагал, выронил из кармана на Конститьюшн-Хилл связку личных ключей г-на Питта. Следствием этого стало то, что все дела были приостановлены до тех пор, пока не были взломаны все замки и не были предоставлены новые замки и ключи. Г-н Питт, однако, не выказал ни малейшего дурного настроения или досады.

Не все то золото, что блестит.

ГЛАВА XII.

Тесно связанным с вышеупомянутыми выдающимися лицами, но особенно с епископом —, был — —, первый и нынешний епископ —. Он, я полагаю, не почувствует ложного стыда, будучи причисленным к тем, кто, не имея чем похвастаться в плане своего происхождения, прокладывает себе путь к положению известности и почета посредством проявления похвального трудолюбия и немалых способностей. Кем был его отец, неясно, да это и не имеет значения. В молодости он зависел от дяди, который был уважаемым адвокатом. Его первым предназначением была торговля, и он был отдан в ученики к бакалейщику, в каковой роли сексагенарий видел его занятым; но у него был вкус и талант к более возвышенным вещам, чем взвешивание слив и колка сахара, а также ему посчастливилось иметь свои желания поддержанными и поощренными своим добрым родственником. Он был принят в колледж —, где получил свои степени с большой честью. Приняв сан, он вернулся в провинциальный город, где проживали его друзья и откуда он исполнял скромные обязанности викария в различных соседних церквях. В конце концов он стал кандидатом на получение должности, назначение на которую было возложено на приход, и после упорного сопротивления он преуспел. Там был приличный дом и доход, возможно, в двести фунтов в год, и, вероятно, в тот период его амбиции не простирались на что-то гораздо более возвышенное. В этот критический момент, к величайшему его счастью, его друг доктор П. был возведен в сан епископа и немедленно назначил г-на — своим домашним капелланом.

Теперь перед ним открылись самые блестящие перспективы, и он не был разочарован. Его первыми назначениями стали два хороших прихода в —, поблизости от резиденции епископа, к которым впоследствии добавилось место в соборе. В тот период правительству показалось целесообразным создать церковную организацию в провинции —, во главе которой должен был стоять епископ. Близость между епископом Л. и премьер-министром все еще, более того, всегда сохранялась, и его рекомендация своего друга и капеллана на эту высокую должность была, соответственно, принята. Доктор — был рукоположен в лорды-епископы —, с благородным жалованьем, впоследствии увеличенным до 3000 фунтов стерлингов в год. Здесь, возможно, он продолжает пребывать и поныне, полезно и достойно исполняя свои высокие функции. Те, кто знал его лучше всего, сомневались, соответствовала ли эта блестящая ссылка природным склонностям епископа. В молодости он обладал изящным вкусом, любил общество, особенно женское; был привязан к изящной словесности и был не таким уж плохим поэтом. Помогать в просвещении эскимосов, чероки и их скво было сильным контрастом к этим привычкам и склонностям.

Доктор — предстал перед публикой как автор, но главным образом как поэт. Во время пребывания в Кембридже он опубликовал сборник стихов в четверть листа, достаточно изящных, но несколько слишком любовного толка. У него была особая склонность к эпиграммам, и в нашей рукописи сохранились одна или две, которые, вероятно, никогда не были напечатаны; их включение может оживить наше повествование.

Примерно в тот период, о котором упоминалось ранее, там, где тогда проживал епископ, появился изобретательный слепой человек, который, как он делал это в различных других местах, взялся читать философские лекции. Его звали Мойес, и более подробные сведения о нем, чем те, которые мы можем или желаем дать, можно найти, как полагают, в «Джентльменском журнале» и других периодических изданиях того времени. Посещать его лекции было очень модно, особенно среди дам. Их нежное сочувствие было вызвано обстоятельством его слепоты; но он также обладал приятной внешностью, был оживлен в манерах, красноречив в изложении своих лекций, которые он также умудрялся приправлять удивительными рассказами и забавными анекдотами. Одной из гипотез, на которой он предпочитал останавливаться, была гипотеза о скрытой теплоте в телах. Наш оживленный друг, ибо таким он был тогда и, вероятно, остается до сих пор, воспользовался популярным недугом, чтобы сочинить следующую эпиграмму.

Blind Cupid, tired with his celestial joys,

Descends to earth in shape of Dr. Moyes,

With — dames delights to take his seat,

And fires each female breast with latent heat.

В том же провинциальном городе был основан клуб любителей пения, члены которого были каждый и все вместе людьми с большими музыкальными и вокальными способностями. Наш сексагенарий, по-видимому, хорошо их знал и часто был восхищен проявлением их талантов. К несчастью, по той или иной пустяковой причине среди них произошел яростный раскол. Доктор, тогда еще г-н —, не упустил возможности упражняться в своем сарказме, и был распространен следующий jeu d’esprit.

Tis said that affected by fogs of November,

The Catch Club is in a sad case,

But by losing in time every mortified member,

The body’s recovering apace.

Если бы была предпринята попытка либо путем поиска среди разрозненных страниц нашей рукописи, либо путем местных расспросов, было бы легко собрать множество подобных пустяков; но и этого может быть достаточно. Некоторые из простительных легкомыслий юных дней, обнародованные другим епископом, будут представлены в другом месте. Но здесь, по-видимому, есть некоторое отклонение от проторенного пути; и рукопись кажется в опасности запутать нашего эксцентричного друга среди диких канадских лесов или сбить его с толку в толпе его церковных начальников.

В тот период, к которому его заметки привели его до сих пор, следует помнить, что он предстает лишь как скромный студент младших курсов Кембриджа.

Ridiculus sermo cui vita rebellis abhorret

Ergo cave Doctor dissonus esse tibi.

ГЛАВА XIII.

После нескольких страниц исправлений и не совсем понятных отрывков мы снова встречаем несколько связных абзацев. То, что следует далее, кажется отдельной заметкой, относящейся главным образом к персонажу, хорошо известному и весьма уважаемому в свое время; и поэтому мы приводим ее словами нашего друга.

«Интервал между самым ранним поступлением молодого человека в университет и получением им первой степени вряд ли может включать в себя много важных событий. В отдаленном периоде, и когда мы уже далеко продвинулись в жизни, настолько, что ее конец становится почти различим сквозь сгущающиеся облака, память любит останавливаться на сценах прошлого, а размышления задерживаются на различных людях, с которыми мы вместе начали этот забег, чью потерю мы оплакиваем или которые все еще занимают места в мире в пределах нашей досягаемости. Сексагенарий неизбежно должен иметь многих, о ком скорбеть, и других, которые, хотя и не исчезли преждевременно, настолько привлекли его внимание или заинтересовали его чувства, что он оглядывается на них со смешанным чувством сожаления и уважения.

Во время моего пути к получению степени мне довелось обратиться к врачу, и меня направили к доктору Глинну. Он был весьма своеобразным, эксцентричным персонажем, но обладал многими любезными качествами и был ученым и образованным человеком. Отдельные анекдоты о нем можно найти в различных публикациях, но я часто сожалел, что не было дано никакого подлинного и более обстоятельного описания его жизни и манер кем-либо из близких и интимных знакомых. Он не всегда был расположен принимать пациентов, и я хорошо помню, что, когда я впервые пришел к нему, я отчетливо слышал, как он расхаживал по своей комнате, декламируя по-гречески. Я постучал два или три раза, но ответа не последовало. Я стал нетерпелив и, вообразив, что мой случай не терпит отлагательств, с простительным рвением, надеюсь, повторил свои стуки. Опять никакой реакции. Наконец я решился открыть дверь и, к своему великому изумлению, обнаружил старого джентльмена все еще расхаживающим по своей квартире и декламирующим вслух. При моем входе он остановился и довольно резко спросил о цели моего визита. Я придал своему поведению столько подобострастия, а голосу столько умоляющего тона, сколько мог, и он настолько смягчился, что попросил меня сесть и внимательно выслушал мой случай. Впоследствии он был добр ко мне и заходил в мои комнаты чаще, чем, возможно, было необходимо, насколько это касалось болезни. Я также узнал от своего наставника, что он принимал очень мало в качестве компенсации за свои хлопоты, ибо гонорары врачей тогда оплачивались наставником; о нынешней практике я ничего не знаю. Помню, что его первым и самым большим любимцем был Ювенал, все сочинения которого, казалось, были у него на кончиках пальцев. Он, безусловно, должен был написать много вещей, заслуживающих сохранения, ибо ум, который мог сочинить такое прекрасное эссе, как строки о «Страшном суде», под которыми в сборнике призовых стихов Ситона стоит имя доктора Глинна, должен был также успешно упражняться и в других предметах литературы.

Думаю, именно во время моего пребывания там он принял имя Клоберри вследствие завещания родственника, который оставил ему свое поместье; но я не верю, что кто-либо из проживающих членов университета когда-либо называл его так, ибо все они, казалось, признавали нечто приятное и привязчивое в прозвище «доктор Глинн». Следует добавить, что в противоречие с дистанцией и суровостью, в некоторой степени, возможно, необходимыми для глав и старших членов университета, доктор Глинн был удивительно добр и любезен к своим младшим коллегам и часто приглашал молодых людей в свои апартаменты. Хотел бы я помнить больше подробностей о нем. Я знаю, что он помогал и г-ну Брайанту, и г-ну Матиасу в споре о Чаттертоне, но все мои расспросы не позволили мне обнаружить, был ли он автором каких-либо других литературных произведений. Каждый вспомнит трогательные дани его заслугам, которые появились в «Преследованиях литературы».

Si duceris ira

Servitii patiere jugum, tolerabis iniquas

Interius leges, tunc omnia jure tenebis

Cum poteris rex esse tui.

ГЛАВА XIV.

ГИЛБЕРТ У.

Имя этого персонажа встречается в различных частях нашей рукописи; но отрывок, который следует далее, не показался недостойным включения и, по-видимому, был составлен с некоторым старанием и усердием.

Знаменитый Гилберт У. также был современником. Он написал свою собственную жизнь с некоторой пространностью, и тот, кто пишет этот отчет, не склонен оспаривать какие-либо из его утверждений, поскольку они относятся к нему самому. Что касается других, то дело обстоит совсем иначе. Он смотрел на каждого, кто хоть сколько-нибудь осмеливался иметь мнения, противоположные его собственным в вопросах религии, политики или литературы, ревнивым и желчным взглядом; и вряд ли можно было в обычном общении встретить человека, столь негибко упорного в этих случаях. Наш друг, по-видимому, и мы используем почти его собственные слова, знал его с момента его вступления в жизнь. Он знал его на протяжении всей жизни, знал его почти до самого периода его кончины. Он был неизменно одним и тем же: вспыльчивым, любящим споры, нетерпимым к противоречиям и оценивающим таланты и достоинства каждого лишь постольку, поскольку они гармонировали с его собственными предрассудками и склонностями или противоречили им; однако в его характере и поведении заключалось это странное противоречие — его поведение в частном обществе было мягким и вежливым, и, безусловно, не вызывающим; но как только он брал в руки перо, он, казалось, сбрасывал свои обычные одежды и облачался в бурю и вихрь, метая свои молнии, подобно другому Юпитеру с Иды.

Его первое появление в школах Кембриджа никогда не может быть забыто. Он вызвал всеобщее мнение о своих превосходных способностях, и, поскольку его своенравие было также общеизвестно, любопытство побудило многих послушать его, когда он должен был поддерживать характер оппонента против трех противников. Все были удивлены его остротой и восхищались его ловкостью, но все были оскорблены его вспыльчивостью и возмущены резкостью манеры, с которой он, казалось, запугивал модератора. Большинство слушателей, по-видимому, пришли к выводу, что он человек, которого нельзя любить, но что он, безусловно, наделает шума в мире.

Наш друг далее пишет, что через очень короткий промежуток времени после этой публичной демонстрации его талантов он встретил его в комнатах общего знакомого. Он горячо выражает удивление, которое испытал, увидев того же человека, чья внешняя манера и поведение на публике вызвали такое неудовольствие, вступающим в разговор и спор с такой мягкостью, которая по контрасту выглядела как притворство. Но так было всегда, и эта справедливость охотно воздается ему: как бы ни были предосудительны его общественные принципы, его резкость в политических антагонизмах, его недостаток как темперамента, так и суждения в его критике, его упорство в мнении и полное отсутствие откровенности, более того, можно сказать, милосердия в измерении всей добродетели и всего знания мерилом его собственных предрассудков — все же, когда его видели в кругу семьи, он, безусловно, казалось, вел себя с величайшей мягкостью. И мы никогда не слышали ни об одном утверждении обратного, но это имеет такой авторитет, что невозможно не уступить ему наше согласие. Ученый и любезный судья после завершения дел на ассизах нанес визит в Дорчестерскую тюрьму в то время, когда У. находился там, вполне справедливо неся наказание за чудовищный и отвратительный пасквиль. Он не успел далеко пройти вглубь тюрьмы, как был встречен громкими жалобами мальчика, по-видимому, страдающего от сильного избиения. При расспросах он обнаружил, что это г-н У. наносит родительское и, возможно, спасительное наказание своему сыну. Однако можно разумно сделать скидку на обстоятельства, в которых он тогда находился и которые могли иметь тенденцию испортить доброту его нрава. Впечатление, однако, у любезного судьи осталось такое, что подобное поведение не совсем соответствовало заявленным принципам этого друга человечества, этого вечного обличителя войны и всякого рода жестокости человека по отношению к человеку. Вышеупомянутый анекдот был сообщен самим судьей, который был свидетелем инцидента, а тюремщик сказал, что это происходило ежедневно.

Его система воспитания детей была, безусловно, немного своеобразной; но поскольку она лишь частично детализирована в нашей рукописи, невозможно категорически судить о ее достоинствах. Одна вещь указана так: «Зайдя к нему однажды утром, когда он жил в Хакни, я был проведен в его библиотеку; там я нашел его стоящим над одной из его дочерей, которой, по-видимому, было не более четырнадцати лет; перед ней лежал том октавного издания Гомера Кларка. Когда я выразил некоторое удивление, он попросил меня проэкзаменовать ее по-гречески. Я сделал это; она прочитала несколько строк очень бегло, перевела их без колебаний, знала этимологию более сложных слов и обнаружила близкое знакомство с греческим синтаксисом».

Мы с тех пор слышали, что эта молодая леди неизменно отличалась самым любезным характером и манерами и занимала весьма полезное и почетное положение в обществе.

Наш сексагенарий в разное время поддерживал переписку с У., и хотя они были общеизвестно и открыто в ссоре по многим существенным и важным вопросам, они некоторое время жили в условиях удивительно доброго товарищества. В конце концов это было насильственно разорвано У., никогда не подлежало возобновлению, и произошло это по следующему случаю. Наш друг, как он представляет этот факт, некоторое время был занят литературной работой значительного объема, и среди других сообщений, которые он получал от разных друзей, г-н У. предоставил ему несколько заметок. Мы готовы возложить любую долю вины на нашего друга, которую самый строгий читатель сочтет нужным приписать ему; но при публикации этой работы несколько заметок, переданных ему г-ном У., не показались достаточно важными, чтобы требовать или оправдывать особое признание. Он, однако, думал совсем иначе; и в первом порыве своего негодования написал следующее любопытное послание:—

«Г-н У. видел последнюю публикацию г-на —, в которой, среди прочих благодарностей, нет упоминания о помощи г-на У. Г-н У. поэтому записывает г-на — в полные варвары, движимые какими-то мотивами церкви и короля, все из которых, слава Богу, в этой стране скоро придут к своему завершению».

Можно спросить тех, кто берется быть защитниками нежности сердца и доброжелательности поведения Г. У., какими чувствами он мог быть движим, когда писал вышеупомянутую записку. Что он мог иметь в виду под фразой: «движимые какими-то мотивами церкви и короля, все из которых, слава Богу, в этой стране скоро придут к своему завершению».

Как заметил доктор Джонсон об Эндрю Милларе, когда ему сказали, что, получив последнюю часть рукописи словаря, он поблагодарил Бога за то, что покончил с ним (Джонсоном); так можно заметить и в данном случае. Но за что У. мог так благочестиво благодарить своего Создателя, если не за надежду, которой он наслаждался в предвкушении, что он может увидеть церковь ниспровергнутой, а короля уничтоженным; что, поскольку эти вещи не могли быть достигнуты без многих сцен кровопролития и страданий, должно казаться одинаково почетным для благочестия и человечности того, кто молился так сам с собой.

Общий друг, который имел большое влияние на нашего сексагенария и, по-видимому, обладал таким же влиянием на У., любезно взялся залечить разрыв; но ничего не вышло — он был непримирим — и филантроп никогда не прощал и не забывал предполагаемую обиду.

О Порсоне будет повод сказать очень много в другом месте, но мы стремимся спасти его память от вредоносного и несправедливого оскорбления, брошенного на нее в «Посмертных письмах» У. к г-ну Фоксу. На этом мы закончим с г-ном У.

В этих письмах У. берется дать характеристику Порсону, который, кстати, всегда питал презрение, которое он с трудом скрывал, к критическим способностям У. В этой характеристике, прискорбно сказать, больше правды, чем хотелось бы; но когда утверждается, что Порсон был скучен в разговоре, можно утверждать, что У. ничего не знал об этом человеке. Если это правда, как, возможно, оно и есть, что Порсон провел у У. всего один день, то из его заметок следует, что наш друг провел этот день с ним и сопровождал его туда. Он хорошо знал чувства Порсона к их хозяину и думал, что в тот день он скорее проявил себя больше, чем обычно, и что разговор со всех сторон был живым и интересным. Как бы то ни было, Порсона ни в коем случае нельзя было представить скучным. Если ему не нравилась компания, он, возможно, молчал; но всякий раз, когда он что-то говорил, слушатели должны были быть очень тупыми, чтобы не заметить немедленно лучей интеллекта, остроты и осведомленности, какой бы предмет ни был затронут. Чрезвычайно трудно объяснить, почему У. так скомпрометировал себя в вопросе о Порсоне и почему он утверждал то, что, как он должен был осознавать в то время, было в силах столь многих живых людей опровергнуть и опровергнуть.