«Возрождение ирландской литературы»

Странно, что слова, которые являются такими маленькими вещами — лишь дыхание, дрожащее мгновение в воздухе, — должны пережить могущественнейшего монарха и пережить жизнь империй. Поколения, которые произносили их, безмолвны; земля выросла над их усадьбами, и леса сгнили над их городами. И все же из Мертвой Прошлого все еще говорит Живой Голос. Так и сегодня мы можем быть озарены светом звезды, которая погибла тысячу лет назад.

Говорят, что история Ирландии мрачна, это хроника поражений. Но это потому, что писатели обычно превращают историю в простую запись войн. Тень мечника заслоняет все остальное. Воинствующий монарх или министр всегда ставится на первое место и на высшую позицию. Пигмей на платформе выглядит больше, чем гигант в своем кабинете — но только в глазах пигмеев. Империя Александра умерла вместе с ним, и его сатрапы разделили добычу. Скипетр Аристотеля все еще над нами.

Существует слепота, которая хуже цветовой слепоты в глазах, которые видят физические, но не могут воспринимать интеллектуальные силы и эффекты: они запишут, что римская власть завоевала Грецию, но не признают, что греческий интеллект завоевал завоевателя. Наша нация имела свои перемены судьбы. Она вторгалась в другие страны и сама часто подвергалась вторжениям — часть наказания, которое она заплатила за то, что занимала прекраснейший остров старого мира, наказание, которое мы могли бы платить до сих пор, если бы новый мир не открыл широко свои золотые ворота на Западе. Но наши поражения не всегда были катастрофами. То, что, казалось, не имело иной цели, кроме грабежа нашего богатства, привело к обогащению нашей литературы, распространению наших идей и захвату воображения других народов. Кодекс, который был разработан, чтобы достичь того, чего никогда не задумывал самый безжалостный дикарь, — уничтожение интеллекта самого интеллектуального народа, — усеял Континент колледжами этого народа и дал его членам славу быть прославленными лидерами людей в величайших королевствах мира.

Последним пришло великое рассеяние, когда потомки тех, кто учил Европу в течение трех столетий и великодушно приветствовал всех ученых — теперь сделанные невежественными по закону — были изгнаны из своей гостеприимной земли голодом. Они вышли, как говорится, дровосеками и водоносами. В другие времена и в других местах это означало бы вымирание в качестве рабов при феодальном строе. Но заметьте это! — они вошли в великую семью нового народа, чей фундаментальный принцип демократии сделал их равными, а чья великодушная натура сделала их желанными. Таким образом, они были приведены к самому источнику новых сил, которые перекраивали человеческое общество и готовили трансформацию мира. В этом несравненном предприятии они сами являются передовой силой, принимая участие в интеллектуальной работе с возрожденной жизненной силой расы, которая нашла свою Страну Юности.

Если бы у нас было позорное прошлое — если бы мы были членами нации, которая никогда не поднималась или глубоко пала, — это должно было бы стать стимулом для храбрых сердец совершать работу ради чести своей расы. У нас иначе, и мы не смеем стоять на месте. Прошлое было бы нашим упреком, будущее — нашим позором. Не иностранная сила, а родная лень может навлечь на нас бесчестие. Если наша нация должна жить, она должна жить энергией интеллекта и быть готовой занять свое место в конкуренции со всеми другими народами. Поэтому мы должны работать с искренними сердцами и высокими идеалами ради нашей собственной репутации, на благо человечества, в оправдание этой старой земли, которую гений сделал светящейся. И помните, что, хотя богатство мысли — это сокровище страны, литература — это ее членораздельный голос, которым она требует почтения или вызывает презрение живущих и грядущих Наций Земли.

НЕОБХОДИМОСТЬ ДЕАНГЛИЗАЦИИ ИРЛАНДИИ.

АВТОР: ДУГЛАС ХАЙД, LL.D.

НЕОБХОДИМОСТЬ ДЕАНГЛИЗАЦИИ ИРЛАНДИИ.

Когда мы говорим о «необходимости деанглизации ирландской нации», мы имеем в виду это не как протест против подражания лучшему в английском народе, ибо это было бы абсурдно, а скорее как способ показать глупость пренебрежения тем, что является ирландским, и поспешного принятия, без разбора и беспорядочно, всего английского только потому, что оно английское.

Это вопрос, на который большинство ирландцев естественно посмотрят с национальной точки зрения, но это вопрос, который должен также требовать сочувствия каждого интеллектуального юниониста, и который, как я знаю, действительно требует сочувствия многих.

Если мы бросим взгляд с высоты птичьего полета на наш остров сегодня и сравним его с тем, чем он был раньше, нас должен поразить необычайный факт: нация, которая когда-то, как все признают, была одной из самых классически образованных и культурных наций в Европе, теперь является одной из наименее таковых; как один из самых читающих и литературных народов стал одним из наименее прилежных и наименее литературных, и как нынешние продукты искусства одной из самых быстрых, самых чувствительных и самых артистичных рас на земле теперь отличаются только своим уродством.

Я постараюсь показать, что эта неудача ирландского народа в недавние времена была в значительной степени вызвана тем, что раса в этом столетии свернула с правильного пути и перестала быть ирландской, не став английской. Я попытаюсь показать, что у большинства людей это изменение произошло совсем недавно, гораздо позже, чем большинство людей себе представляет, и, по сути, все еще продолжается. Я также хотел бы обратить внимание на нелогичную позицию людей, которые бросают свой собственный язык, чтобы говорить по-английски, людей, которые переводят свои благозвучные ирландские имена на английские односложные слова, людей, которые читают английские книги и ничего не знают о гэльской литературе, тем не менее протестуя из сентиментальности, что они ненавидят страну, которой на каждом шагу спешат подражать.

Я хочу показать вам, что, англизируя себя оптом, мы с легким сердцем отбросили лучшую претензию, которую имеем на признание мира нас как отдельной национальности. Что сказал Мадзини? Что Голдвин Смит не устает провозглашать? О чем твердят «Спектейтор» и «Сатердей Ревью»? Что мы должны быть довольны как неотъемлемая часть Соединенного Королевства, потому что мы потеряли признаки национальности, наш язык и обычаи.

Мне всегда было очень любопытно, как ирландская сентиментальность застревает в этом промежуточном положении — как она продолжает, по-видимому, ненавидеть англичан и в то же время продолжает им подражать; как она продолжает требовать признания в качестве отдельной национальности и в то же время обеими руками выбрасывает то, что сделало бы ее таковой. Если бы ирландцы зашли лишь немного дальше, они стали бы хорошими англичанами и по духу. Но — как бы нелогично это ни выглядело — нет ни малейшего признака или вероятности того, что они сделают этот шаг. Именно любопытная уверенность в том, что, что бы ни случилось, ирландцы будут продолжать сопротивляться английскому правлению, даже если бы это было им во благо, удерживает многих из нашей нации от того, чтобы стать юнионистами на месте. Это факт, и мы должны смотреть ему в лицо как факту, что, хотя они принимают английские привычки и копируют Англию во всем, подавляющее большинство ирландцев и ирландок по всему миру, как известно, полны тупой, вечно пребывающей враждебности к ней, и — правы они или нет — скорбят, когда она процветает, и радуются, когда ей причиняют боль. Такие движения, как «Молодая Ирландия», фенианство, Земельная лига и парламентская обструкция, всегда, кажется, получают их сочувствие и поддержку. Именно потому, что нет ни малейшего земного шанса на то, что они станут хорошими членами Империи, я призываю к тому, чтобы они не оставались в том аномальном положении, в котором находятся, но, раз они абсолютно отказываются стать одним, пусть станут другим; культивируют то, что они отвергли, и строят ирландскую нацию на ирландских началах.

Но вы спросите, почему мы должны желать сделать Ирландию более кельтской, чем она есть — почему мы должны вообще ее деанглизировать?

Я отвечаю: потому что ирландская раса в настоящее время находится в самом аномальном положении, подражая Англии и в то же время, по-видимому, ненавидя ее. Как она может создать что-то хорошее в литературе, искусстве или институтах, пока ею движут столь противоречивые мотивы? Кроме того, я верю, что именно наше гэльское прошлое, которое, хотя ирландская раса не осознает его прямо сейчас, на самом деле лежит в основе ирландского сердца и мешает нам стать гражданами Империи, что, я думаю, можно легко доказать.

Сказать, что Ирландия не процветала под английским правлением, — это просто трюизм; весь мир признает это, Англия не отрицает этого. Но английский ответ готов. Вы не процветали, говорят они, потому что не хотели успокоиться, как шотландцы, и стать частью Империи. «Двадцать лет хорошего, решительного, отеческого правления», — сказал один известный англичанин, — решат ирландский вопрос. Возможно, он сделал период слишком коротким, но давайте предположим это. Давайте предположим на мгновение — что невозможно, — что в Англии возникла бы серия Кромвелей на протяжении ста лет, способных администраторов Империи, заботливых правителей Ирландии, развивающих до предела наши национальные ресурсы, в то время как они неустанно искореняли бы каждую искру национального чувства, превращая Ирландию в землю богатства и фабрик, в то время как они гасили бы каждую мысль и каждую идею, которая была ирландской, и оставили бы нас, наконец, после ста лет хорошего правления, толстыми, богатыми и густонаселенными, но со всеми нашими характеристиками, ушедшими, с каждой внешней чертой, которая в настоящее время отличает нас от англичан, потерянной или отброшенной; все наши ирландские названия мест и людей превращены в английские имена; ирландский язык полностью вымер; «О» и «Мак» отброшены; наша ирландская интонация изменена, насколько это возможно, английскими школьными учителями на что-то английское; наша история больше не помнится и не преподается; имена наших повстанцев и мучеников стерты; наши поля сражений и традиции забыты; факт, что мы не саксонского происхождения, вычеркнут из поля зрения и памяти, и позвольте мне теперь задать вопрос — сколько ирландцев, которые купили бы материальное процветание такой ценой? Именно такой вопрос и ответ на него показывают разницу между английской и ирландской расой. Девять англичан из десяти ухватились бы за этот обмен, и я так же твердо верю, что девять ирландцев из десяти возмущенно отказались бы от него.

И все же эта ужасная идея полной англизации, которую я здесь представил вам во всей ее грубости, делает и делала молчаливые вторжения в нас почти столетие.

Ее вторжения были молчаливыми, потому что, если бы гэльская раса осознала, что делается, или если бы их хоть раз предупредили о том, что происходит в их собственной среде, они, я думаю, никогда бы этого не позволили. Когда картина полной англизации рисуется для них во всей своей наготе, ирландская сентиментальность внезапно становится силой и отказывается сдавать свое первородство.

Что лежит в основе чувств национальности, которыми, кажется, так сильно пропитаны ирландские миллионы, что может побудить их аплодировать таким чувствам, как:

«Говорят, Британская империя многим обязана ирландским рукам, Что ирландская доблесть закрепила ее флаг над многими завоеванными землями; И спрашивают, не гордится ли Эрин этими своими галантными сынами, Ее Уолсли и ее Лоуренсами, ее Вулфами и Веллингтонами. Ах! они были частью Империи — мы отдаем их ее славе, И никогда в молитвах Эрин не слышны их чужие имена; Но те, за кого ее сердце бьется сильно и чьи благословения растут, Они умерли на эшафоте и томились в камере».

Конечно, это очень сложное чувство, которое побуждает их; но я верю, что в значительной степени за этим стоит полубессознательное чувство того, что раса, которая в одно время владела более чем половиной Европы, которая утвердилась в Греции и сожгла младенческий Рим, теперь — почти истребленная и поглощенная в других местах — делает свою последнюю стойку за независимость на этом острове Ирландии; и что бы они ни делали, раса сегодняшнего дня не может полностью сбросить с себя мантию своего собственного прошлого. Через раннюю ирландскую литературу, например, мы можем лучше всего сформировать некоторое представление о том, чем на самом деле была та раса, которая, после свержения и попирания примитивных народов половины Европы, сама была вынуждена в свою очередь уступить свою речь, манеры и независимость победоносным орлам Рима. Мы одни из народов Западной Европы избежали когтей этих хищных птиц; мы одни развивались естественно по своим собственным линиям вне и свободно от всякого римского влияния; мы одни были таким образом способны создать раннее искусство и литературу, наши древности могут лучше всего пролить свет на доримских обитателей половины Европы, и — мы сыновья наших отцов.

Во всем этом нет никакого преувеличения, хотя ирландцы иногда склонны к преувеличению, так же как и к забывчивости. Вествуд сам заявляет, что, если бы не ирландцы, эти острова не обладали бы примитивными произведениями искусства, заслуживающими упоминания; Жюбенвиль утверждает, что ранняя ирландская литература — это та, которая лучше всего проливает свет на нравы и обычаи его собственных предков, галлов; а Циммер, который сделал так много для кельтской филологии, заявил, что только ложная критика может пытаться сомневаться в историческом характере главных лиц наших двух эпических циклов, Кухулина и Финна. Бесполезно развивать этот пункт; и д-р Сигерсон уже показал в своей вступительной лекции долг благодарности, который во многих отношениях Европа обязана древней Ирландии. Смутное осознание этого — одна из тех вещей, которые лежат в основе ирландского национального чувства, и наше дело, будь мы юнионистами или националистами, должно состоять в том, чтобы сделать это смутное осознание активным и мощным чувством и тем самым увеличить наше чувство самоуважения и чести.

Что мы должны стараться никогда не забывать, так это то, что Ирландия сегодняшнего дня — потомок Ирландии VII века, тогдашней школы Европы и факела учености. Правда, норманны сделали некоторые незначительные поселения в ней в IX и X веках, правда, нормандцы сделали обширные поселения в течение последующих веков, но ничто из этого не нарушило непрерывности социальной жизни острова. Дан и норманд, привлеченные к доброй ирландской груди, выходили через поколение или два полностью ирландизированными и более гибернийскими, чем сами гибернийцы, и даже после кромвелевской плантации дети многих английских солдат, поселившихся на юге и в мидлендах, через сорок лет проживания и после женитьбы на ирландках превращались в хороших ирландцев, неспособных сказать ни слова по-английски, в то время как несколько гэльских поэтов прошлого века имели, как отец Инглиш, самые несомненно английские имена. Только в двух пунктах непрерывность ирландства Ирландии была повреждена. Во-первых, на северо-востоке Ольстера, где гэльская раса была изгнана, а земля заселена пришельцами, которых наша дорогая мать Эрин, ассимилирующая, как она есть, до сих пор находила трудным поглотить, и в собственности на землю, восемь девятых которой принадлежит людям, многие из которых всегда жили или живут за границей, и не половину из которых можно сказать, что Ирландия ассимилировала.

В течение всего этого времени продолжение национальной жизни Эрин было сосредоточено, согласно нашему взгляду на это, не столько в кромвелевских или вильямитских землевладельцах, которые сидели в Колледж-Грин и управляли страной, сколько в массе народа, которую декан Свифт считал возможным полностью игнорировать и рассматривать как дровосеков и водоносов; людей, которые, тем не менее, составляли реальное рабочее население и которые жили в надеждах на лучшие дни; людей, которые с тех пор создали Америку и за последние десять лет доказали, каким важным фактором они могут быть в разрушении или в строительстве Британской империи. Это те люди, из которых в основном состоят наши купцы, ремесленники и фермеры, и в чьих руках сегодня находится создание или разрушение ирландской нации. Но, увы, quantum mutatus ab illo! То, что боевой топор дана, меч нормандца, хитрость сакса были не в состоянии выполнить, мы совершили сами. Мы наконец нарушили непрерывность ирландской жизни, и как раз в тот момент, когда гэльская раса, предположительно, собирается в значительной степени восстановить владение своей собственной страной, она обнаруживает себя лишенной и ободранной от своих кельтских характеристик, отрезанной от прошлого, но едва ли соприкасающейся с настоящим. Она потеряла с начала этого столетия почти все, что связывало ее с эпохой Кухулина и Оссиана, что связывало ее с христианизаторами Европы, что связывало ее с Брайаном Бору и героями Клонтарфа, с О'Нилами и О'Доннеллами, с Рори О'Мором, с «Дикими гусями» и даже в некоторой степени с людьми 98-го года. Она потеряла все, что у них было — язык, традиции, музыку, гений и идеи. Как раз когда мы должны были начать строить заново ирландскую расу и гэльскую нацию — как на нашей собственной памяти Греция была построена заново — мы обнаруживаем себя лишенными кирпичей национальности. Старые кирпичи, которые прослужили восемьсот лет, разрушены; мы должны теперь приняться за дело, чтобы обжечь новые, если сможем, на другой земле и из другой глины. Представьте себе на мгновение восстановление грекоязычной Греции.

Основная часть ирландской расы действительно жила в теснейшем контакте с традициями прошлого и национальной жизнью почти восемнадцать сотен лет, вплоть до начала этого столетия. Мало того, в течение всего темного периода уголовных законов они произвели среди себя самое энергичное литературное развитие. Их школьные учителя и богатые фермеры, неутомимые писцы, создали бесчисленные рукописи прекрасным почерком, каждая буква отделена от другой, как в греческом, транскрипты как древней литературы их отцов, так и более современной литературы, созданной ими самими. До начала нынешнего столетия не было графства, не было баронства и, я могу почти сказать, не было таунленда, который не хвастался бы ирландским поэтом, народным представителем тех древних бардов, которые вымерли с истреблением великих милезианских семей. Литературная активность даже XVIII века среди гэлов была очень велика, не только на Юге, но и в Ольстере — количество поэтов, которое она произвела, было чем-то поразительным. Однако она не произвела много работ на гэльской прозе, но она распространяла переводы многих произведений с французского, латинского, испанского и английского. Каждый зажиточный фермер мог читать и писать по-ирландски, и многие из них могли понимать даже архаичный ирландский. Я сам слышал, как люди декламировали стихи Доноги Мора О'Дали, аббата Бойла в Роскоммоне, который умер за шестьдесят лет до рождения Чосера. По сей день у людей есть слово для архаичного ирландского, что почти то же самое, как если бы стихи Чосера передавались среди английского крестьянства, но требовали специальной подготовки для понимания. Эту подготовку, однако, почти каждый, кто имел приличное образование во времена уголовных законов, обладал, и они не начали терять свою ирландскую подготовку и знания до основания Мейнута и возвышения О'Коннелла. Эти два события положили конец гэльству гэльской расы, хотя большое количество поэтов и писцов существовало даже в сороковых и пятидесятых годах нынешнего столетия, и немногие могут оставаться еще в отдаленных местностях. Но можно сказать, грубо говоря, что древняя гэльская цивилизация умерла вместе с О'Коннеллом, в значительной степени, я боюсь, из-за его примера и его пренебрежения внушением необходимости сохранения расовых обычаев, языка и традиций, в чем, за одним заметным исключением нашего ученого идеалиста Смита О'Брайена, ему следовали до года назад почти каждый лидер ирландской расы.

Томас Дэвис и его блестящая группа «Молодая Ирландия» пришли как раз на разделении линии и попытались дать Ирландии новую литературу на английском языке, чтобы заменить литературу, которая только что отбрасывалась. Это удалось и не удалось. Это была самая блестящая попытка, но старая кора была слишком недавно содрана с ирландского дерева, и ствол не мог прижиться, как мог бы, к свежему. Это был новый отход, и поначалу он произвел сильный эффект. И все же в конечном итоге он не смог должным образом пропитать наше крестьянство, до которого, возможно, можно было бы достучаться другими путями. Я говорю, что до них можно было бы достучаться другими путями, потому что совершенно точно, что даже в начале этого столетия ирландские бедные ученые и школьные учителя имели обыкновение получать величайшее расположение и аплодисменты, читая рукописи в домах людей по ночам, некоторые из которых имели древность в пару сотен лет или более, и которые, когда они становились неразборчивыми от старости, всегда переписывались. Ирландское крестьянство в то время было в некоторой степени культурными людьми, а многие из более обеспеченных были учеными и поэтами. Что у нас теперь осталось от всего этого? Едва ли след. Многие из них читают газеты, конечно, но кто читает, тем более декламирует эпическую поэму или поет элегическую или даже гимн?

Везде, где по всей Ирландии продолжали говорить по-ирландски, там продолжали читать древние рукописи, там продолжали рассказывать эпические сказания о Кухулине, Конхобаре мак Нессе, Дейрдре, Финне, Оскаре и Оссиане, и там господствовали поэзия и музыка. Некоторые могут подумать, что я преувеличиваю, утверждая, что такое положение дел сохранялось вплоть до нынешнего столетия, но это вовсе не преувеличение. Я сам беседовал с людьми из Кавана и Тирона, которые говорили на превосходном ирландском языке. Рассказы Карлтона свидетельствуют о распространенности ирландского языка и традиций в Ольстере, когда он начал писать. Мой друг мистер Ллойд обнаружил множество людей в Антриме, которые говорили на хорошем ирландском. А что касается Ленстера, то мой друг мистер Кливер сообщил мне, что, когда он жил в Уиклоу, мимо проходил человек из графства Карлоу в поисках работы, который не знал ни слова по-английски. Старые рабочие из Коннахта, которые обычно ездили на уборку урожая в Англию и садились на корабль в Дроэде, рассказывали мне, что в то время, пятьдесят лет назад, по-ирландски говорили все вокруг этого города. Я встречал старика в Уиклоу, менее чем в двадцати милях от Дублина, чьи родители всегда читали Розарий на ирландском. Мой друг отец О’Гроуни, который так много сделал и делает для ирландского языка и литературы в Мейнуте, говорит мне, что там, в двадцати милях от Дублина, есть три старика, которые до сих пор говорят по-ирландски. О’Карри находил людей в семи милях от города Дублина, которые в молодости вообще не слышали английской речи, за исключением кучеров из большого города. Всего несколько дней назад я дал старику на улице, который просил у меня милостыню, пенни, сказав: «Sin pighin agad», и когда он ответил по-ирландски, я спросил его, откуда он, и он сказал, что из Ньюны (n’ Eamhain), то есть Навана. В прошлом году я был в Канаде и охотился с индейцами, и мы провели ночь в последнем доме белого человека в последнем поселении на краю девственного леса; и, судя по характерной гибернийской внешности, я решил, что этот человек ирландец, и обратился к нему на гэльском, и к крайнему изумлению как белых, так и индейцев мы вступили в разговор, которого никто из них не понимал; и оказалось, что он был родом из мест в трех милях от Килкенни и прожил в той стране сорок лет, не забыв язык, на котором говорил в детстве, и я, хотя и родом из центра Коннахта, понимал его прекрасно. Когда мой отец был маленьким мальчиком в графстве Литрим, недалеко от Лонгфорда, он редко слышал, чтобы сельскохозяйственные рабочие и арендаторы говорили между собой на чем-либо, кроме ирландского. Столько об Ольстере и Ленстере, но Коннахт и Манстер до недавнего времени были полностью гэльскими. На самом деле, я рискну сказать, что вплоть до начала нынешнего столетия в Ирландии не было ни мужчины, ни женщины, ни ребенка гэльской расы, будь то высокого или низкого происхождения, которые не говорили бы по-ирландски или не понимали бы его. Но за последние девяносто лет мы с беспримерным легкомыслием сознательно выбросили свое первородство и англизировали себя. Никто из детей тех людей, о которых я говорил, не знает ирландского, и раса отныне изменится; ибо, как говорит господин Жюбенвиль о влиянии Рима на Галлию, Англия «окончательно покорила нас, она даже навязала нам свой язык, то есть форму наших мыслей в каждое мгновение нашего существования». Любопытно, что те, кто больше всего боится вест-британства, так охотно согласились навязать ирландской расе то, что, по мнению Жюбенвиля, который, как и все великие ученые континента, по-видимому, очень об этом сожалеет, является «формой наших мыслей в каждое мгновение нашего существования».

Столько о величайшем ударе по нашей англизации — потере нашего языка. Я часто слышал, как люди благодарят Бога за то, что если англичане не дали нам ничего другого, то дали нам хотя бы свой язык. Таким образом, они делают хорошую мину при плохой игре и притворяются, что ирландский язык не стоит того, чтобы его знать, и не имеет литературы. Но ирландский язык стоит того, чтобы его знать, иначе почему величайшие филологи Германии, Франции и Италии с таким рвением изучают его, и он действительно обладает литературой, иначе почему немецкий ученый подсчитал, что книги, написанные на ирландском языке между одиннадцатым и семнадцатым веками и сохранившиеся до наших дней, заполнили бы тысячу томов формата октаво.

Я без колебаний скажу, что каждый ирландец, чувствующий себя ирландцем, который ненавидит упрек в вест-британстве, должен взяться за поощрение усилий, предпринимаемых для сохранения нашего некогда великого национального языка. Его потеря — наш самый сильный удар и самое болезненное потрясение, которое нанесла нам стремительная англизация Ирландии. Чтобы деанглизировать себя, мы должны немедленно остановить угасание языка. Мы должны оказать давление на наших политиков, чтобы они не подавляли его своим молчаливым пренебрежением только потому, что сами его не понимают. Мы должны пробудить искру патриотического вдохновения среди крестьянства, которое все еще использует этот язык, и положить конец постыдному состоянию чувств — тысячеустому упреку нашим лидерам и государственным деятелям, — которое заставляет молодых людей краснеть и опускать головы, когда их слышат говорящими на своем родном языке. Мейнут наконец-то блестяще вышел на передний план, и теперь каждый студент духовной семинарии обязан посещать лекции по ирландскому языку и истории в течение первых трех лет обучения. Но чтобы сохранить ирландский язык там, где на нем еще говорят — а это максимум, на что мы можем сейчас рассчитывать, — не обойтись без посещения каждого дома и увещевания самих людей, что-то вроде — хотя и с совершенно иной целью — процедуры, которую Джеймс Стивенс применял по всей Ирландии, когда нашел ее подобной трупу на столе для вскрытия. Это, а также некая система выдачи медалей или знаков отличия каждой семье, которая гарантирует, что они всегда говорили между собой по-ирландски в течение года. Но, к сожалению, раздираемые противоречиями и раздираемые враждующими фракциями, невозможно найти ни людей, ни денег для осуществления этого простого средства, хотя для беспристрастного иностранца — для Цейсса, Жюбенвиля, Циммера, Куно Мейера, Виндиша или Асколи и остальных — это важнее, чем то, возглавляет ли мистер Редмонд или мистер Маккарти в данный момент крупнейшее крыло ирландской партии, или преуспеет ли такой-то в своей избирательной петиции. Человеку, окидывающему ситуацию взглядом с высоты птичьего полета через сто или пятьсот лет, поверьте мне, это также покажется более важным, чем любая временная перепалка, но, к несчастью, наших соотечественников невозможно заставить это увидеть.

Мы можем, однако, настаивать, и мы будем настаивать, если будет принято самоуправление, чтобы ирландский язык, который так много иностранных ученых первого калибра находят столь достойным изучения, был поставлен в один ряд с греческим, латинским и современными языками — или даже выше их — на всех экзаменах, проводимых ирландским правительством. Мы также можем настаивать, и мы будем настаивать, чтобы в тех баронствах, где дети говорят по-ирландски, преподавался ирландский язык, и чтобы в ирландоязычных районах назначались говорящие по-ирландски школьные учителя, секретари мировых судов и даже магистраты. Если бы все это было сделано, было бы не так уж трудно, с помощью ведущих иностранных ученых, создать такой образ мыслей, который сделал бы позорным для образованного ирландца — особенно из старой кельтской расы, Макдермоттов, О’Коноров, О’Салливанов, Маккарти, О’Нилов — не знать своего собственного языка, — сделал бы это по крайней мере столь же позорным, как для образованного еврея быть совершенно невежественным в иврите.

Мы находим, что упадок нашего языка верно отражается в упадке наших фамилий. В кельтские времена великим доказательством способности к ассимиляции, которой обладала ирландская нация, был тот факт, что многие великие норманнские и английские дворяне жили как туземные вожди и принимали ирландские имена. Таким образом, Де Бурго из Коннахта стали Маквильямсами, из клана которых, в свою очередь, некоторые второстепенные ветви стали Макфилпинами, Макгиббонами и Макреймондами. Бирмингемы из Коннахта приняли имя Макфеорис, Стонтоны стали Макавили, Нэнглы — Маккостелло; Прендергасты из Мейо стали Макморисами, Де Курси стали Макпатриками, Биссетты из Антрима стали Макейнами и так далее. Грубо говоря, можно сказать, что большинство английских и норманнских семей за пределами Пейла были ирландскими по имени и манерам с начала четырнадцатого до середины семнадцатого века.

В 1465 году парламент Английского Пейла принял закон, согласно которому все ирландцы внутри Пейла должны были принять английское имя «по городу, как Саттон, Честер, Трим, Скрейн, Корк, Кинсейл; или по цвету, как белый, черный, коричневый; или по искусству или науке, как кузнец или плотник; или по должности, как повар, дворецкий; и что он и его потомство должны использовать это имя» или лишиться всего своего имущества. Большое количество менее знатных семей подчинились этому типично английскому указу; но более знатные — Макмурро, О’Тулы, О’Бирны, О’Ноланы, О’Моры, О’Райаны, О’Конор Фейли, О’Келли и т. д. — отказались и никогда не меняли своих имен. Сто тридцать лет спустя мы находим поэта Спенсера, выступающего за возобновление этого статута. Поступая так, говорит Спенсер, «они со временем научатся совсем забыть ирландскую нацию. И вместе с этим, — говорит он, — я также хотел бы, чтобы приставки О’ и Мак, которые главы септов добавили к своим именам, были полностью запрещены и искоренены, ибо, поскольку это постановление (как говорят некоторые) было впервые принято Брайаном Бору для укрепления ирландцев, его отмена в такой же степени ослабит их». Однако только после битв при Охриме и на реке Бойн ирландские имена начали массово меняться, а О’Коноры стали «Коньерами», О’Рейли — «Ридли», О’Доннеллы — «Дэниелами», О’Салливаны — «Силванами», Маккарти — «Картерами» и так далее.

Но именно последние шестьдесят лет нанесли наибольший ущерб нашим милезианским именам. Казалось, людей охватила мания менять их на что угодно — лишь бы избавиться от милезианского звучания. «Почему, — сказал однажды О’Коннелл, обращаясь к многолюдному собранию лорд-канцлера Сагдена, — вы бы не назвали приличную свинью Сагденом». И все же он не произнес ни слова протеста, когда О’Лахиффы, О’Броллаханы и Макрори на его глазах превращались в Гатри, Брэдли и Роджерсов. Более чем любопытно и является очень плохим предзнаменованием для будущей независимости Ирландии, что люди образованные и интеллигентные, такие как романист Карлтон или Хардиман, автор «Истории Голуэя» и «Ирландской менестрельной поэзии», изменили свои милезианские имена: один — с имени О’Кайреллана, который был древним вождем Кландермота, другой — с хорошо известного имени О’Харгадайна. Только в Коннахте я знаю десятки Гейтли, Секстонов, Болдуинов, Фоксов, Коксов, Футов, Гринов, Китингов, которые на самом деле являются О’Гатли, О’Сеснанами, О’Маллиганами, О’Шанаханами, Макгиллакалли, О’Трехи, О’Хонинами и О’Кити. О’Хеннеси стали Харрингтонами, О’Кинселла — Кингсли и Тинсли, О’Фили — Пикли и так далее. О’Донован, писавший в 1862 году, приводит список имен, которые недавно были изменены в окрестностях Кутхилла, графство Каван. Эти ирландские имена Макнебо, Макинтайр, Макгилрой, Мактернан, Маккорри, Макоскар, Макбрехон, О’Клири, Мурта, О’Друм и т. д. становились или уже стали Виктори, Викторией, Колвеллом, Фрименом, Кингом, Ньюджентом, Гилманом, Леонардом, Годвином, Гудвином, Смитом, Голдеричем, Голдингом, Мастертоном, Линдом, Кросби, Гросби, Кроссом, Корри, Косгроувом, Джаджем, Брабаси, Брабазоном, Кларком, Клеркином, Каннингемом, Драммондом, Такитом, Секстоном и Мортимером — неплохая попытка вест-британства для одного маленького городка!

Множество людей, опять же, как мистер Дэвитт или мистер Хеннесси, отбрасывают О’ и Мак, которые по праву принадлежат их именам; другие, не меняя их фактически, метаморфизируют свои имена, как мы видели, во все возможные формы. В Америке мне рассказывали, что первым Чонси, который когда-либо приехал туда, был О’Шонесси, который отправился, кажется, в Мэриленд в середине прошлого века и у которого было двенадцать сыновей, назвавших себя Чонси, от которых и произошли большинство или все Чонси в Америке. Я знаю людей, которые перевели свои имена за последние десять лет. Эта гнусная привычка продолжается с почти неослабевающей силой, и никто никогда не выступал против нее с протестом. Из многих сотен О’Бирнов — потомков великих вождей Уиклоу — в городе Нью-Йорке только четверо сохранили это имя; все остальные приняли шотландское имя Бернс. Эту информацию я получил от двух из оставшихся четырех, оба мои друзья и оба великолепные знатоки гэльского языка, хотя и из противоположных концов Ирландии, Донегола и Уотерфорда. О двух братьях, о которых мне недавно рассказывали, хотя я не знаю их лично, один — О’Гара, и все еще снисходит до того, чтобы оставаться связанным с покровителем «Четырех мастеров» и тысячей лет славного прошлого, в то время как другой (из-за некоторой этимологической путаницы со словом Caraim, что означает «я люблю») называет себя мистером Лавом! Другой брат остается Брехони, тем самым показывая свое происхождение от одного из самых высоких и почетных титулов в Ирландии — брегона, законодателя и поэта; другой брат — Джон Джадж. На самом деле, сотни тысяч ирландцев предпочитают отбрасывать свои почетные милезианские имена и называть себя Гроггинсами или Дагганами, или Хиггинсами или Гатри, или любым другим скотским именем, в предпочтение фамилиям воинов, святых и поэтов; и печальная часть этого заключается в том, что ни одного слова предупреждения или протеста не было поднято, насколько мне известно, против этого колоссального раболепия ни ирландской прессой, ни общественными деятелями.

С нашими ирландскими христианскими именами дело обстоит почти так же плохо. Где теперь все прекрасные старые ирландские христианские имена мужчин и женщин, которые были в ходу еще сто лет назад? Они были отброшены как нечистые вещи, не потому, что они были уродливы сами по себе или негармоничны, а просто потому, что они не были английскими. Ни одного мужчину теперь не крестят гэльским именем, «и женщину тоже». Такие распространенные ирландские христианские имена, как Конн, Кайрбре, Фарфеаса, Тейг, Диармуйд, Киан, Куан, Аэ, Арт, Махон, Эохайд, Фирфлата, Катан, Рори, Колл, Лохланн, Катал, Лугайд, Турлох, Эмон, Рандал, Ниал, Сорли и Конор, теперь вымерли или почти вымерли. Донох и Мурро сохранились в семье О’Брайен. Ангус, Манус, Фергал и Фелим теперь почти не известны. Человека, которого вы называете Диармуйд, когда говорите по-ирландски, низкий, пагубный, неирландский, отвратительный обычай, порожденный рабством, распространяемый раболепием и поощряемый лакейством, заставляет вас называть Джеремией, когда вы говорите по-английски, или, в качестве уступки, Дарби. Точно так же исконный Тейг вест-британствуется в Таддеуса или Тэди, без всякой земной причины, кроме того, что оба начинаются на Т. Донох — это Денис, Кахал — Чарльз, Мурта и Мурро — Мортимер, Домнал — Дэниел, Партолан, имя самого раннего колонизатора Ирландии, — Варфоломей или Бэтти, Эоган (Оуэн) часто становится Юджином, и наш собственный О’Карри, хотя он набрался смелости добавить О’ к своему имени в более позднем возрасте, никогда не отбрасывал Юджина, который, однако, далеко не является таким уродством, как большинство наших вест-британских имен; Фелим — это Феликс, Фингин (Финнин) — Флоренс, Конор — Корни, Турлох — Теренс, Эмон — Эдмонд или Недди и так далее. На самом деле, из огромного богатства гэльских христианских имен, бывших в употреблении век или два назад, только Оуэн, Брайан, Кормак и Патрик, по-видимому, сохранились в общем употреблении.

И наши женские имена не стали ничуть лучше; мы отбросили их еще более безжалостно, чем мужские. Конечно, Садб (Сив) — более красивое имя, чем Сабина или Сибби, а Нора — чем Онни, Хонни или Онор (так переведено просто потому, что Нора звучит как onóir, ирландское слово «честь»); конечно, Уна красивее, чем Винни, в которую она превращается при вест-британстве. Медб, великое имя королевы Коннахта, которая возглавила знаменитый угон скота из Куальнге, воспетое в величайшем ирландском эпосе, по крайней мере так же красиво, как Мод, в которую оно превращается при англизации, а Эйвлин (Эйлин) красивее, чем Эллен или Элинор. Ифе (Ифи), Шиле (Шила), Морин (Морин), Нуала и Финнуала (Финнула) — все это прекрасные имена, которые были в употреблении до недавнего времени. Мория и Аня все еще распространены, но это вовсе не исконные ирландские имена, так что я не возражаю против их отторжения, в то время как три других очень распространенных имени, Сураха, Шинед и Шуван, звучат так плохо по-английски, что я не очень жалею, что их перевели в Сару, Джейн и Джоан соответственно; но я должен замолвить слово за сохранение таких прекрасных слов, как Ифи, Уна, Эйлин, Медб, Сив и Нуала. Из всех прекрасных христианских имен женщин, которые были в употреблении век или два назад, Бригид (Брид), в уродливой форме Бриджит, или, что еще хуже, Бидди, и Эйвлин в форме Эвелин, и, возможно, Нора, по-видимому, являются единственными сохранившимися, и они становятся все более редкими. Я действительно думаю, что пришло время выступить с решительным протестом против этого продолжающегося вест-британства, и что наши люди должны услышать от своих лидеров своевременное слово, которое остановит их от перевода своих милезианских фамилий на отвратительный саксонский и поможет внедрить ирландские вместо английских христианских имен. Пока ирландская нация продолжает идти по этому пути, я не могу питать больших надежд на то, что она в конечном итоге займет свое место среди народов земли, ибо если это произойдет, она будет двигаться по иным путям, чем любая другая национальность, которую когда-либо создавал Бог. Я надеюсь, что мы никогда не будем удовлетворены ни как личности, ни как общество, пока Брехони называют себя Джаджами, Клан Говерн называют себя Смитами, а О’Риардоны — Салмонами, пока наших мальчиков называют Дэнами и Джеремиями вместо Донала и Диармуйда, а наших девочек — Хонни, Винни и Эллен вместо Норы, Уны и Эйлин.

Наша топографическая номенклатура тоже — как мы теперь могли ожидать — была постыдно искажена, чтобы угодить английскому слуху; но, к сожалению, трудности, связанные с восстановлением наших географических названий в их надлежащих формах, очень велики, и я не намерен вдаваться в этот вопрос сейчас, ибо он настолько долог и сложен, что потребовал бы лекции, или, скорее, серии лекций. Достаточно сказать, что многие из самых известных имен в нашей истории и летописях стали почти совершенно неузнаваемыми из-за невежественного вест-британства. Несчастные туземцы восемнадцатого века позволили творить всяческие бесчинства даже со своими самыми известными именами. Например, реку Феор они позволили навсегда превратить в Нор, что произошло следующим образом. Какой-то англичанин, спрашивая название реки, услышал, что это An Fheóir, произносимое как In n’yore, потому что F, когда перед ним стоит определенный артикль an, не произносится, так что по своему невежеству он принял слово Feóir за Neóir, и это имя было таким образом увековечено. Точно так же великое озеро Коннахта, Лох-Корриб, на самом деле является Лох-Орриб, или, скорее, Лох-Орбсен, так как какой-то англичанин принял C в конце loch за начало следующего слова. Иногда сотрудники Управления артиллерийской съемки делают грубое предположение об ирландском названии и записывают определенные английские буквы почти наугад. Иногда они снова делают ирландское слово похожим на английское, как в знаменитом Тилтине в Мите, где проводилось великое собрание нации и которое, чтобы убедиться, что никакие национальные воспоминания не прилипнут к нему, было вест-британзировано в Теллтаун. В целом, с нашими географическими названиями обращались примерно с таким же уважением, как если бы они были названиями дикого племени, которое никогда раньше не было сведено к письму, и примерно с таким же интеллектом и презрением, как вульгарные английские скваттеры относятся к топографической номенклатуре индейцев. Эти вещи теперь в некоторой степени стереотипны, и их трудно изменить в этот час, особенно там, где ирландские названия были переведены на английский язык, как Суинфорд и Строукстаун, или проигнорированы, как в Шарлевиле или Мидлтоне. Но хотя потребовалась бы сила и добрая воля объединенной нации, чтобы поставить нашу топографическую номенклатуру на рациональную основу, подобную той, что в Уэльсе и Шотландском нагорье, есть одна вещь, которую наше Общество может сделать, и это — настаивать на правильном произношении наших ирландских имен. Почему определенный класс людей настаивает на том, чтобы как можно дальше уйти от произношения туземцев? Я помню, как один джентльмен из Голуэя строго одернул меня за то, что я сказал «Атенри». «Это не Атенри, — сказал он, — это называется Атенрай». Однако, говоря это, он просто из кожи вон лез, чтобы неправильно произнести историческое название, которое означает «королевский брод» и которое все туземцы называют -ри, а не -рай. Еще один пример из многих тысяч — мой собственный торговый город, Баллахадерин, буквально «путь дубового леса». Ballach — это то же самое слово, что и во фразе Fág a’ bealach, «очистить путь», а «derreen» — это уменьшительное от Derry, дубовый лес. И все же более «цивилизованная» часть населения, возможно, один из пятидесяти, оскорбляет слух ужасным жаргоном «Балла-хад-хер-ин». Таким образом, лорд Айви (И-ва) становится лордом Айви, а Seana-guala, старое плечо, становится Шанаголденом и заставляет вас ожидать шахту или, по крайней мере, покрытый утесником холм.

Я не буду приводить больше примеров преднамеренной небрежности, некомпетентности и вест-британства в нашей ирландской топографии, ибо эти случаи можно исчислять тысячами и тысячами. Я надеюсь и верю, что там, где это можно сделать без особых неудобств, туземное ирландское правительство будет побуждено обеспечить восстановление наших географических названий на чем-то вроде рациональной основы.

Наша музыка тоже англизировалась до пугающей степени. Не только национальный инструмент, арфа — которую сейчас пытаются возродить в Хайленде, — вымерла, но даже ирландским волынкам угрожает та же участь. Вместо волынщиков и скрипачей, которые еще двадцать лет назад были сравнительно обычным явлением, нам теперь во многих местах угрожают немецкий оркестр и шарманка. Нужно что-то сделать, чтобы сохранить родные волынки и родные мелодии среди нас. Если Ирландия теряет свою музыку, она теряет то, что является, после ее гэльского языка и литературы, ее самым ценным и самым характерным достоянием. И она быстро теряет ее. Несколько лет назад все наши странствующие скрипачи и волынщики могли играть старые мелодии, которые тогда постоянно запрашивались, Cúis d’á pléidh, Drinaun Dunn, Roseen Dubh, Gamhan Geal Bán, Eileen-a-roon, Shawn O’Dwyer in Glanna и остальные, будь то веселые или жалобные, которые на протяжении стольких веков приводили в восторг гэлов. Но теперь английские баллады мюзик-холлов и шотландские песни заняли огромное место в репертуаре странствующего менестреля, а сами менестрели становятся все меньше и меньше, и, боюсь, все хуже и хуже. Трудно найти средство от этого. Я боюсь в наш практичный век заходить так далеко, чтобы выступать за создание в Корке или Голуэе небольшого учреждения, в котором молодые и многообещающие волынщики могли бы обучаться игре на всех ирландских мелодиях и отправляться радовать наше население; ибо мне скажут, что это не дело даже для ирландского правительства, чтобы вмешиваться, хотя несомненно, что многие правительства тратили деньги на схемы менее приятные и менее полезные. На данный момент, следовательно, я должен довольствоваться надеждой, что возрождение нашей ирландской музыки пойдет рука об руку с возрождением ирландских идей и кельтских способов мышления, которые наше Общество стремится осуществить, и что людей можно будет заставить полюбить чистоту Siúbhail Siúbhail или веселье Moddereen Ruadh в предпочтение «Get Your Hair Cut» или «Over the Garden Wall» или, даже если это не слишком большая просьба, «Ta-ra-ra-boom-de-ay».

Наши игры тоже находились в самом плачевном состоянии, пока храбрые и патриотичные люди, основавшие Гэльскую атлетическую ассоциацию, не взялись за их возрождение. Признаюсь, что мгновенный и необычайный успех, который сопровождал их усилия при работе на национальных началах, наполнил меня большей надеждой на будущее Ирландии, чем все остальное вместе взятое. Я считаю, что работа ассоциации по возрождению нашей древней национальной игры каман, или хёрлинга, и гэльского футбола сделала для Ирландии больше, чем все речи политиков за последние пять лет. И дело не только в том, что эта великолепная ассоциация на время с энергией возродила наши национальные виды спорта, но она также возродила наши национальные воспоминания, и названия различных клубов по всей стране увековечили память великих и добрых людей и мучеников Ирландии. Телосложение нашей молодежи улучшилось во многих наших графствах; их научили самообладанию и тому, как подчиняться своим капитанам; их во многих местах отучили стоять без дела на своих дорогах или углах улиц; и, что не менее важно, их познакомили с использованием по-настоящему хорошей и ирландской одежды. Везде, где видели теплую полосатую зеленую майку Гэльской атлетической ассоциации, там быстро возрождались ирландская мужественность и ирландские воспоминания. Там рваные воротники и уродливые галстуки, висящие криво и которые лучше было бы вообще не носить, и грязные рубашки из плохого полотна были изгнаны, и наши молодые игроки в хёрлинг были одеты как мужчины и ирландцы, а не в дешевые подержанные костюмы магазинных мальчиков Манчестера и Лондона. Нельзя ли было продвинуть это изменение еще дальше? Не могли бы мы сделать эту майку еще более популярной, и не могли бы мы, в местах, где носят обе одежды, использовать наше влияние против английских подержанных брюк, обычно грязных спереди и висящих грязными лохмотьями у пяток, и в пользу более чистых шерстяных чулок и аккуратных бриджей, которые многие из старшего поколения все еще носят? Почему мы отбросили наше собственное удобное фризе? Почему каждый человек в Коннемаре носит домотканый и самопряденый твид, в то время как в центральных графствах мы стали слишком горды для него, хотя мы не слишком горды, чтобы покупать на каждой ярмарке и рынке самые несообразные поношенные вещи, импортированные из английских городов, и носить их? Давайте, насколько у нас есть хоть какое-то влияние, выступим против этого обезьянничанья английской одежде и поощрим наших женщин прясть, а наших мужчин — носить удобные костюмы из фризе из своей собственной шерсти, свободные от дешевки и обмана. Так мы деанглизируем Ирландию с пользой, воспитаем туземный дух и рост туземного обычая, которые станут сильнейшим барьером против английского влияния и в конечном итоге будут самой верной гарантией ирландской автономии.

Я сейчас упомянул несколько основных моментов, по которым нам было бы желательно двигаться с целью деанглизации самих себя; но, возможно, главный момент из всех я принял как должное. Это необходимость поощрения использования англо-ирландской литературы вместо английских книг, особенно вместо английских периодических изданий. Мы должны решительно выступить против грошовых ужастиков, шиллинговых шокеров и, что еще больше, мусора вульгарных английских еженедельников, таких как Bow Bells и Police Intelligence. В каждом доме должен быть экземпляр Мура и Дэвиса. Одним словом, мы должны стремиться культивировать все, что является наиболее расовым, наиболее отдающим почвой, наиболее гэльским, наиболее ирландским, потому что, несмотря на небольшую примесь саксонской крови в северо-восточном углу, этот остров есть и всегда будет оставаться кельтским в своей основе, гораздо более кельтским, чем большинство людей себе представляет, потому что, как я вам показал, имена наших людей не являются критерием их расы. На расовых началах, следовательно, мы будем лучше всего развиваться, следуя склонности нашей собственной природы; и, чтобы сделать это, мы должны создать сильное чувство против вест-британства, ибо оно — если мы дадим ему хоть малейший шанс или проявим к нему малейшую пощаду — захлестнет нас, как поток, и мы обнаружим, что мучительно плетемся позади англичан на каждом шагу, следуя той же моде, только на шесть месяцев отставая от английской; читая те же книги, только на месяцы отставая от них; перенимая те же причуды, после того как они стали там несвежими, следуя им в нашей одежде, литературе, музыке, играх и идеях, только спустя долгое время после них и далеко позади. Мы станем тем, чем, боюсь, мы в значительной степени являемся в настоящее время, нацией подражателей, японцами Западной Европы, потерявшими способность к туземной инициативе и живыми только для подержанной ассимиляции. Я не думаю, что переоцениваю эту опасность. Мы, вероятно, одновременно самая ассимилятивная и самая чувствительная нация в Европе. Одна леди в Бостоне сказала мне, что ирландские иммигранты американизировались еще в пути, прежде чем они вообще высадились в Касл-Гарденс. И когда я рискнул выразить сожаление по этому поводу, она проницательно сказала: «Если бы они не стали сразу американизированными, они не были бы ирландцами». Я знал пятнадцать ирландских рабочих, которые работали в Англии и перестали говорить по-ирландски между собой, потому что английский фермер смеялся над ними. И все же О’Коннелл называл нас «лучшим крестьянством в Европе». К сожалению, он мало заботился о том, чтобы мы оставались таковыми. Мы должны научить себя быть менее чувствительными, мы должны научить себя не стыдиться самих себя, потому что гэльский народ никогда не сможет показать свое лучшее перед миром, пока он остается привязанным к переднику другой расы и другого острова, ожидая, пока он двинется, прежде чем сам решится сделать хоть какой-то шаг.

В заключение я хотел бы искренне обратиться к каждому, будь то юнионист или националист, кто хочет видеть, как ирландская нация производит свое лучшее — а ведь каковы бы ни были наши политические взгляды, мы все этого хотим, — выступить против этого постоянного бега в Англию за нашими книгами, литературой, музыкой, играми, модой и идеями. Я призываю каждого, каковы бы ни были его политические взгляды — ибо это не политический вопрос, — сделать все возможное, чтобы помочь ирландской расе развиваться в будущем по ирландским линиям, даже рискуя поощрить национальные устремления, потому что только по ирландским линиям ирландская раса может снова стать тем, чем она была в старину — одним из самых оригинальных, артистичных, литературных и очаровательных народов Европы.

АНВИН БРАЗЕРС, ГРЭШЕМ ПРЕСС, ЧИЛВОРТ И ЛОНДОН

Патриотический парламент

1689 года, с его статутами, обрядами и разбирательствами.

ТОМАСА ДЭВИСА.

Под редакцией, с введением, достопочтенного сэра ЧАРЛЬЗА ГЭВАНА ДАФФИ, K.C.M.G.

ЛОНДОН: Т. ФИШЕР АНВИН, Патерностер-сквер. ДУБЛИН: СИЛИ, БРАЙЕРС И УОКЕР, Мидл-Эбби-стрит. НЬЮ-ЙОРК: П. Дж. КЕНЕДИ, Барклай-стрит.

ОТЗЫВЫ БРИТАНСКОЙ ПРЕССЫ.

Из The Daily News.

Замечательная серия статей о «Патриотическом парламенте».

Из The Pall Mall Gazette.

Эти статьи — безусловно, самый ценный вклад Дэвиса в ирландскую историю. Г-н Леки в своей истории отзывался о них с большим восхищением и принял многие из их выводов. Описание якобитского парламента, данное лордом Маколеем, долгое время было общепринятым в Англии, но мы полагаем, что любой, кто беспристрастно изучит доказательства, собранные Дэвисом, придет к выводу, что это описание серьезно вводит в заблуждение.

Однако для многих наиболее привлекательной частью этого небольшого тома станет введение, написанное сэром Гэваном Даффи. Это блестящее и мощное обвинение правительству Ирландии при Стюартах. Невозможно не заметить нотки искренности, пронизывающие его страницы, и очень немногие писали об ирландской истории с такой красноречивостью и силой.

Из «Вестминстер газет».

У нас есть свидетельство г-на Леки о том, что описание Дэвисом того, что он называет «Патриотическим парламентом», является «лучшим и наиболее полным» из всех, с которыми он знаком. Он ясно дал понять, что осуждение парламента Маколеем было чрезмерно предвзятым.

Из «Ноутс энд Квери».

Мы не обсуждаем политику, даже когда между тем временем и настоящим проходит более двухсот лет. С литературной точки зрения, принимая во внимание ограничения популярной книги, мы можем лишь похвалить «Патриотический парламент» Дэвиса. Он писал как партизан, но мы не обнаружили искажения фактов. Введение сэра Чарльза Гэвана Даффи удивительно интересно. Некоторым из наших читателей захочется поставить этот том на полку, где они хранят свои исторические справочники, поскольку в приложении содержится тщательно составленный каталог лордов и общин парламента 1689 года.

Из «Таймс».

Переиздание политико-исторического трактата автора, высоко оцененного г-ном Леки, с признательным биографическим введением, написанным известным авторитетом в области ирландской истории.

Из «Глоуб».

Г-н Леки однажды назвал работу Дэвиса «безусловно лучшим и наиболее полным описанием» упомянутого собрания, и, переиздав ее, Ирландское общество заслужило благодарность всех исследователей ирландской истории.

Из «Скотсмен».

Эта работа представляет собой ценное и поучительное описание деятельности «папистского парламента Якова II». Она предваряется статьей, в которой редактор рассказывает все, что необходимо знать о Дэвисе, и показывает, в каких отношениях его описание исправляет Маколея. Переиздание должно быть встречено с одобрением всеми, кто интересуется ирландской историей.

Из «Манчестер гардиан».

Это энергичная и легко читаемая статья, имеющая большой вес.

Из «Ньюкасл кроникл».

Введение сэра Чарльза Гэвана Даффи занимает почти сто страниц и в смелых и быстрых штрихах прослеживает историю Ирландии при Стюартах. Оно написано с той легкостью, ясностью и решительностью, которые отличали стиль коллеги Дэвиса пятидесятилетней давности, который теперь оказывает эту услугу истории своей страны и памяти своего друга.

Из «Скоттиш лидер».

Действительно, было бы нелегко сделать лучшее начало для такой серии, какой она стремится быть. «Патриотический парламент» — это лишь характерный фрагмент работы одного из самых выдающихся героев Ирландии, и это также вклад, имеющий реальную ценность для ирландской истории. Чтение этой небольшой книги полностью оправдает похвалу г-на Леки мастерству и трудолюбию, проявленным Дэвисом, и в то же время наполнит читателя своего рода удивленным восхищением пылким и несколько юношеским энтузиазмом «Молодой Ирландии» 1845 года.

Из «Фримен».

Ирландский парламент 1690 года был серьезно оклеветан Маколеем, Фрудом, Ингрэмом и другими. Это оправдание, и работа ирландского протестанта. Введение сэра Чарльза Гэвана Даффи написано очень живо и дает представление о колонизации Ольстера в очень серьезном ключе. У нас нет места для изложения истории, как она дана здесь, но мы рекомендуем ее нашим читателям, которые желают понять истоки ирландского недовольства.

Из «Баптист».

Для беспристрастных исследователей истории работа Дэвиса будет незаменимой.

Из «Методист таймс».

Эта скромно выглядящая маленькая книга знаменует собой эпоху. Сэр Чарльз Даффи снабдил ее введением, в котором он еще раз рассказывает долгую историю бедствий Ирландии. Чтение его заставляет почувствовать, что Англия никогда не отбросит свои предрассудки и не посмотрит на ирландские вопросы так, как она смотрит на итальянские или русские. После введения сэра Ч. Г. Даффи идет скромное предисловие Томаса Дэвиса. Оно занимает пять страниц; оно было написано ровно пятьдесят лет назад. Оно совершенно замечательно по тону и настроению.

Из «Юниверс».

Мы придерживаемся мнения, что выпуск этой новой библиотеки будет способствовать более справедливому представлению положения нашей страны перед общественностью и будет способствовать столь необходимому знанию об Ирландии, ее потребностях и ее недостатках среди нашего собственного народа. Мы от всей души приветствуем это патриотическое начинание.

По необходимости, эта открывающая книга отождествляется с Томасом Дэвисом — отнюдь не потому, что это лучший образец его мысли или письма, — а как своего рода связующее звено между его эпохой и нашей — эпохой славных обещаний и эпохой частичного осуществления. Сэр Гэван Даффи — спасибо, что он все еще жив — предоставляет мастерское введение, которое для нас является ядром тома.