«Место животных в человеческом мышлении»

Если это хоть что-то значит — родиться снова человеком, то это очень много — родиться снова удачливым человеком, здоровым, богатым и окруженным толпами друзей: по крайней мере, для простодушных такая перспектива должна казаться многообещающей. Примечательно, как хорошо создатели глубоко аскетичной джайнской веры позаботились о людях, которые не могли претендовать на то, чтобы идти путем избранных. Простой «домохозяин» (так называемый, чтобы отличить его от более достойного восхищения «Бездомного») имеет обещание щедрого вознаграждения, если он только правдив, гуманен и щедр в подаянии и строительстве храмов. Он может добиться очень большого продвижения на земле или даже места в джайнском раю, обители света, где счастливые существа живут долго и наслаждаются большой силой и энергией, и никогда не стареют. Такое состояние согласуется с логической эволюцией добродетельного, но всё еще мирского человека. Мог ли он искренне стремиться к более духовному состоянию, и может ли душа перерасти свои собственные стремления? Джайнский рай не вечен, но разве все желают вечности? Большинство людей желают десяти или пятнадцати лет сносной свободы от забот по эту сторону могилы. Если бы они точно знали, что собираются наслаждаться тысячей лет рая, они бы не стали много думать о том, что произойдет в конце этого времени.

Остаются чистые и отделенные духи, которые в этой нынешней жизни поднялись выше плана смертности. Они в мире, но не от мира сего, и они, действительно, «имеют проблеск непостижимого и мысли о вещах, которых мысли лишь нежно касаются». Для них джайн, как и буддист, хранит Нирвану.

Крайняя сдержанность Будды и даже буддийских комментаторов в отношении внутреннего значения этого слова — означающего буквально «освобождение» — не соблюдается джайнами, хотя из этого не следует делать вывод, что существовало какое-либо доктринальное различие в точке зрения, принятой двумя сектами. Джайны проявляют большое беспокойство, чтобы рассказать, что такое Нирвана; если они терпят неудачу, то это потому, что она не поддается никакому описанию. Они отвергают идею о том, что она означает аннигиляцию, но признают, что предмет выходит за рамки мыслимого. «Освобожденная душа воспринимает и знает, но нет аналогии, с помощью которой можно было бы описать ее — без тела, перерождения, пола, измерений». Мы думаем о замечательных строках в «Елене» Еврипида:—

“... the mind

Of the dead lives not, but immortal sense

When to immortal ether gone, possesses;”

строках, которые, как и немало других у Еврипида, кажется, отражают свет, не исходящий с греческих небес.

Как и каждая стадия в истории души-жизни (джива), Нирвана управляется неизменным законом эволюции. Когда весь шлак устранен, остается только чистый дух: дистиллированная сущность, не только неразрушимая, ибо дух всегда неразрушим, но и неизменная. Всё остальное умирает, что означает, что оно меняется, что оно перерождается: эта часть больше не может умереть, а следовательно, больше не может родиться. Она обрела свободу, которую душа ищет в дантовском смысле. Она обрела безопасность, покой, мир.

Как знакомо звучат эти слова! Вот я в Азии, и я могла бы представить себя снова под крышей деревенской церкви, где поколения простых людей искали успокоения для своих умов: где я тоже впервые услышала эти слова — безопасность, покой, мир — со странной тоской по дому, которую они пробуждают у маленьких детей или у очень старых людей, сохранивших веру своего детства. Есть слова, которые, собирая вокруг себя невыразимые стремления и неопределенные ассоциации, в конечном итоге покидают разряд языка и входят в разряд музыки; они вызывают эмоцию, а не идею. Эмоций, которые управляют человеческим сердцем, немного, и они очень похожи. Та же самая словесная музыка переносит английского ребенка в счастливую страну, далеко-далеко, а индийского мистика — в Нирвану.

Почти всё, что джайны говорят о Нирване, могло быть сказано любым последователем любой духовной религии, который пытался предложить место окончательного блаженства. «Есть безопасное место на виду у всех, но труднодоступное, где нет ни старости, ни смерти, ни боли, ни болезни. Это место, которое на виду у всех, называется Нирваной, или свободой от боли, или оно называется совершенством; это безопасное, счастливое, тихое место. Это вечная гавань, которая на виду у всех, но до которой трудно добраться».

Нирвана — это выздоровление души. «Он отбросит все страдания, которые всегда терзают человечество; как будто оправившись от долгой болезни, он становится бесконечно счастливым и достигает конечной цели».

Нам говорят, что Будды, которые были, и Будды, которые будут, имеют мир своим основанием, точно так же, как все вещи имеют землю своим основанием. (Термин Будда, или «Просветленный», используется джайнами так же, как и буддистами, для обозначения превосходных существ.)

Нирвана может или, вернее, должна быть обретена до смерти видимого тела: она должна быть получена живыми, если ею хотят наслаждаться мертвые. Отстраненность от мира, самоотречение, самоотверженность помогают душе на ее пути, но два моральных качества, которые абсолютно необходимы, — это доброта и правдивость. Милосердие и истина написаны над порталами вечности. «Он должен перестать причинять вред живым существам, движутся они или нет, в вышине, внизу или на земле, ибо это было названо Нирваной, которая состоит в мире». «Мудрец, отправляющийся в Нирвану, не должен говорить неправду: это правило включает в себя Нирвану и всю осторожность».

Если послушник делает что-то не так, он никогда не должен это отрицать: если он этого не делал, он должен сказать: «Я этого не делал». Ложь никогда не должна быть сказана — «даже в шутку или в гневе». Если бы в джайнской дисциплине не было ничего другого хорошего, эта преданность истине поставила бы ее высоко на горе человечества.

Фото в Индийском музее. КОЛОССАЛЬНЫЙ ЛЕЖАЩИЙ БЫК (Южная Индия.)

Закон Ахимсы, «неубийства», который стоит во главе заповедей как буддиста, так и джайна, не только гораздо строже соблюдается джайном, но и наделяется им большей положительной, а также относительной ценностью. Можно сказать, что у буддистов это скорее философская дедукция, а у джайнов — скорее моральная необходимость. Позиция буддистов в этом вопросе Ахимсы — это компромисс. Никогда не было буддиста, который не считал бы жестокость по отношению к животным отвратительным грехом, в этом пункте нет компромисса, но в отношении животной пищи обычный буддийский мирянин на самом деле не строже, чем любой очень гуманный человек на Западе; он отказывается от спорта, он не будет убивать животных сам, но он не отказывается есть мясо, если оно поставлено перед ним. Буддисты заявляют, что Господа Будду просили запретить животную пищу абсолютно, но он не стал этого делать. Аргументируется, что в самой плоти, когда жизнь ушла из нее, нет ничего особенно священного: поэтому допустимо поддерживать жизнь на ней. Ваши слуги могут покупать мясо, готовое к продаже на рынке: оно было бы там точно так же, если бы вы не посылали его покупать, но вы не должны приказывать им делать заказ на какой-то вид мяса, которого нет в продаже; еще меньше вы должны подстрекать людей ловить или стрелять диких животных для вашего стола. Буддисты сегодня говорят вместе с противниками вегетарианства в Европе, что полный отказ от плоти животных привел бы к исчезновению большей их части; хотя можно было бы ответить, что овцы всё равно были бы нужны для их шерсти, козы и коровы — для их молока, волы — для пахоты. Но более сложный вопрос: что случилось бы с этими животными, когда они состарились? Джайны пытаются решить этот вопрос, строя для них больницы, но результат был посредственно обнадеживающим.

В Сиаме даже монахам разрешена животная пища в определенных пределах, но, как правило, то, что я сказала о буддийском взгляде на Ахимсу, не относится к религиозным людям, которые склоняются к строжайшему джайнскому принципу не иметь ничего общего с пролитием крови под каким-либо предлогом. Буддийские монахи в Китае учат добродетели «фан шэн» («спасение жизни») с помощью наглядных уроков в виде резервуаров, построенных возле монастырей, куда люди приносят черепах, рыб и змей, чтобы спасти их от смерти, и монахи также содержат приюты для голодающих или потерянных животных. Привилегированных европейских посетителей приглашают стать свидетелями обычая кормления диких птиц перед подачей утренней трапезы: братья молча сидят за столом в трапезной с чашами риса и овощей перед ними, но никто не начинает есть, пока один брат не встанет, после того как была произнесена своего рода молитва, и не пойдет к двери с небольшим количеством риса в руках, который он кладет на низкий каменный столб. Все птицы ждут на крышах и с радостью слетают вниз, чтобы позавтракать.

Фра Одорик, венецианский францисканец, который продиктовал отчет о своих путешествиях в 1330 году, описывает монастырскую сцену, которая была показана ему как нечто весьма интересное, чтобы, вернувшись домой, он мог сказать, что видел «это странное зрелище или новинку». Чтобы добиться согласия монахов, его местный друг, который выступал в роли гида, сообщил им, что этот Рабан Франкус, этот религиозный «француз» (европейцы были все «французами»), направляется в город Камбалет, чтобы молиться за жизнь великого Хана. Таким образом рекомендованный, он был допущен, и «религиозный человек», с которым они говорили, «взял две большие корзины с остатками реликвий, которые оставались на столе, и повел меня в небольшой огороженный парк, дверь которого он отпер своим ключом, и там предстал перед нами приятный красивый зеленый участок, в который мы вошли. На упомянутой зелени стоит небольшой холм в форме колокольни, наполненный ароматными травами и прекрасными тенистыми деревьями. И пока мы стояли там, он взял цимбалы или колокольчик и позвонил ими, как они обычно звонят к обеду или питью в монастырях, на звук этого многие существа разных видов спустились с холма, некоторые похожие на обезьян, некоторые похожие на кошек, некоторые похожие на мартышек, а некоторые имеющие лица, похожие на человеческие. И пока я стоял, созерцая их, они собрались вокруг него в количестве 4200 этих существ, выстроившись в хорошем порядке, перед которыми он поставил блюдо и дал им упомянутые фрагменты, чтобы они поели. И когда они поели, он позвонил в свои цимбалы во второй раз, и они все вернулись на свои прежние места. Тогда, сильно удивляясь этому делу, я спросил, что это могут быть за существа. Это (сказал он) души благородных людей, которых мы здесь кормим ради любви к Богу, который управляет миром, и как человек был почтенен или благороден в этой жизни, так его душа после смерти входит в тело какого-нибудь превосходного зверя или другого, но души простых и деревенских людей обладают телами более низких и грубых существ».

Информатор Одорика ошибался, если он действительно говорил, что различия в ранге влияют на судьбу души, так как это не является буддийской доктриной. Очаровательное описание «странного зрелища или новинки» было имитировано Мандевилем, который добавляет, с сочувственной терпимостью, которая очень характерна для него, что монахи были «хорошими религиозными людьми согласно их вере и закону».

То, что более строгим было также более примитивное буддийское правило, кажется вероятным, и может быть, что предполагаемая защита Буддой поедания мяса была выдумкой, призванной прикрыть более поздний латитудинаризм. Тем не менее, Ахимса была с самого начала более неотъемлемой частью джайнской религии, чем буддийской. Истинный лейтмотив любой из вер можно обнаружить в их соответствующих историях обращения. Во всех вспышках религиозного возрождения (в которых в значительной степени участвовали как буддизм, так и джайнизм) момент обращения — это стержень, на котором всё держится.

В буддийской истории молодой принц, рожденный на ступенях трона, воспитанный в роскоши и счастливо женатый, видит последовательно сломленного старика, человека со смертельной болезнью и разлагающийся труп. Эти ужасные и обычные реалии были донесены до его сознания с невыносимой силой. Нам кажется, что мы слышим отчаянный крик Р. Л. Стивенсона: «Кто нашел бы в себе силы начать жить, если бы он предавался размышлениям о смерти»? Мы живем, потому что одурманиваем себя водами новой Леты, которые заставляют нас забыть будущее, так же как и прошлое. Шакьямуни не мог забыть того, что он видел, или урока, который это преподало: остаток своей жизни он посвятил освобождению себя и других от бесконечной зависимости от подобной участи.

Теперь давайте вспомним джайнскую историю обращения. Сын могущественного царя направлялся, чтобы жениться на прекрасной принцессе. В определенном месте он увидел множество животных в клетках и вольерах, выглядящих испуганными и несчастными. Он спросил своего возничего, почему все те животные, которые желали быть свободными и счастливыми, заперты в клетках и вольерах? Возничий ответил, что их не стоит жалеть, это «счастливые животные», которые должны обеспечить пир для огромного множества людей на свадьбе Его Высочества. (Это именно то, что сказал бы английский бедняк.) Полный сострадания, будущий «спаситель мира» размышлял: «Если ради меня убивают всех этих живых существ, как я обрету счастье в другом мире?» Тут же он отрекается от пышности и суеты человеческого существования, и он действительно имеет это в виду. Бедная маленькая невеста, покинутая в этой жизни и не очень утешенная обещанной компенсацией в следующей, «не зная, что она может сделать», отрезает свои красивые волосы и уходит в монастырь. Со временем она становится образцом совершенства, и многие из ее родственников и слуг убеждаются ею вступить в орден.

В этой истории отвращение вызвано жалостью, а не отвращением. Как только он видит этих бедных животных, добросердечный принц чувствует жалость к ним; затем приходит это неудачное слово «счастливые», которое человеку невежества кажется таким особенно уместным; оно действует на нервы Махавиры, как оно подействовало бы на нервы любого чувствительного или утонченного человека. Ничто не трогает людей до слез или смеха так верно, как антитетический шок несообразного. Поток эмоций овладевает Махавирой: он не будет счастлив ценой стольких страданий; он стал бы отвратителен в собственных глазах. Поэтому он отрекается от всего ради вечности одного момента самоодобряющей радости.

Джайны тщательно исключают любое оправдание для лишения жизни животных: ни одно из них не является действительным. Животных нельзя убивать для принесения в жертву, ни ради их кожи, плоти, хвостовых перьев, кисточек, рогов, бивней, сухожилий, костей. Их нельзя убивать с целью или без цели. Если мы были ранены ими, или боимся быть ранены ими, или если они едят нашу плоть или пьют нашу кровь, всё же мы должны не только терпеть это, но и не чувствовать гнева. «Это квинтэссенция мудрости — не убивать ничего вообще: знайте, что это законный вывод из принципа взаимности».

Никто не отрицает, что принцип взаимности является основой всей морали, и, распространяя его с людей на чувствующие существа, джайны обезопасили свою доктрину Ахимсы более прочной стеной защиты, чем любая, построенная на фантастическом страхе пожирания своих предков. Нельзя также сказать о джайнах, что к суеверному отвращению к лишению жизни они присоединяют безразличие к причинению страданий: причинение страданий едва ли отличается от причинения смерти. «Все дышащие, существующие, живущие, чувствующие существа не должны быть убиваемы, ни подвергаемы насилию, ни оскорбляемы, ни мучимы, ни прогоняемы. Это чистый неизменный закон». «Безразличный к мирским объектам, человек должен бродить, обращаясь со всеми существами в мире так, как он хотел бы, чтобы обращались с ним».

Возможно, самая замечательная из джайнских историй — это настоящий шедевр остроумия и мудрости, в котором подкрепляется эта теория взаимности. За полным текстом я должен отослать читателя к переводу профессора Якоби; я могу привести только основные моменты. Однажды триста шестьдесят три философа, представляющие такое же количество философских школ и различающиеся по характеру, мнениям, вкусам, начинаниям и планам, стояли вокруг в большом кругу, каждый на своем месте. Они обсуждали свои различные взгляды, и наконец один человек взял сосуд, полный раскаленных углей, который он держал на расстоянии от себя с помощью щипцов. «Ну, вы, философы, — сказал он, — просто возьмите это на мгновение и подержите в своих руках. Никаких фокусов, пожалуйста; вы не должны держать это щипцами или тушить огонь. Честно и справедливо!»

С крайним единодушием триста шестьдесят два отдернули руки так быстро, как только могли. Затем оратор продолжил: «Как же так, философы; что вы делаете со своими руками?» «Они будут обожжены», — сказали остальные. «И что с того, если они будут обожжены?» «Но это причинило бы нам ужасную боль». «Значит, вы не хотите страдать от боли?» Что ж, это случай со всеми животными. Эта максима применима к каждому существу, этот принцип, это религиозное размышление, справедливо для всех живых существ. Поэтому те религиозные учителя, которые говорят, что всех видов живых существ можно бить или плохо обращаться, или мучить, или лишать жизни, со временем сами пострадают таким же образом и должны будут пройти весь круг шкалы земного существования. Они будут кружиться, закованные в кандалы, видеть, как умирают их матери, отцы, дети, иметь неудачу, бедность, общество людей, которых они ненавидят, разлуку с теми, кого они любят, «они снова будут бродить в смятении в безначальной и бесконечной пустыне».

Как истинный оратор, джайнский член этого раннего Конгресса Религий, который перешел от иронии к яростному осуждению, не оставляет своих слушателей с этими видениями ужаса, но с утешительным обещанием милосердным вечного блаженства.

ДИКИЕ БЫКИ И ПРИРУЧЕННЫЕ БЫКИ. Рельефы на двух золотых кубках, найденных в Вафио. (Из книги Шукхарда «Раскопки Шлимана». С разрешения Messrs. Macmillan & Co., Ltd.)

IX СТРОКИ ИЗ АДИ ГРАНТХ

Ади Грантх, или священная Книга сикхов Пенджаба, была составлена основателем их религии и их национальности, Баба Нанаком (род. 1469), который отменил касты и идолопоклонство и установил чистый монотеизм. Ярким инцидентом на Коронационном Дурбаре было прибытие сикхской миссии во главе с Ади Грантх, которую привезли в паломничество из ее святилища в изысканно красивом золотом храме в Амритсаре к гробнице ученика Нанака, который перед тем, как принять мученическую смерть в Дели во время Империи Великих Моголов, предсказал приход светлой расы, предназначенной смести власть Моголов по ветру. Я беру эти несколько предложений, чтобы показать существенную преемственность индийской мысли о животных. В вере Нанака не осталось ничего от конкретных догматов буддизма, джайнизма или индуизма, но животное всё еще находится внутри, а не снаружи, границ того, что можно назвать Пан-человечеством: всей семьей рожденных на земле существ.

I.

Say not that this or that distasteful is,

In all the dear Lord dwells,—they all are His

Grieve not the humblest heart; all hearts that are,

Are priceless jewels, all are rubies rare.

Ah! If thou long’st for thy Beloved, restrain

One angry word that gives thy brother pain.

II.

All creatures, Lord, are Thine, and Thou art theirs,

One bond Creator with created shares;

To whom, O Maker! must they turn and weep

If not to Thee their Lord, who dost all keep?

All living creatures, Lord, were made by Thee,

Where Thou hast fixed their station, there they be.

For them Thou dost prepare their daily bread,

Out of Thy loving-kindness they are fed;

On each the bounties of Thy mercy fall,

And Thy compassion reaches to them all.

III.

One understanding to all flesh He gives,

Without that understanding nothing lives;

As is their understanding,—they are so;

The reckoning is the same. They come and go.

The faithful watch-dog that does all he can,

Is better far than the unprayerful man.

Birds in their purse of silver have no store,

But them the Almighty Father watches o’er.

They say who kill, they do but what they may,

Lawful they deem the bleating lamb to slay;

When God takes down the eternal Book of Fate,

Oh, tell me what, what then will be their state?

He who towards every living thing is kind,

Ah! he, indeed, shall true religion find!

IV.

Great is the warrior who has killed within

Self,—Self which still is root and branch of sin.

“I, I,” still cries the World, and gads about,

Reft of the Word which Self has driven out.

V.

Thou, Lord, the cage,—the parrot, see! ’Tis I!

Yama the cat: he looks and passes by.

By Yama bound my mind can never be,

I call on Him who Yama made and me.

The Lord eternal is: what should I fear?

However low I fall, He still will hear.

He tends his creatures as a mother mild

Tends with untiring love her little child.

VI.

I do not die: the world within me dies:

Now, now, the Vivifier vivifies;

Sweet is the world,—ah! very sweet it is,

But through its sweets we lose the eternal bliss!

Perpetual joy, the inviolate mansion, where

There is no grief, woe, error, sin, nor care;

Coming and going and death, enter not in;

The changeless only there an entrance win.

Whosoe’er dieth, born again must be,

Die thou whilst living, and thou wilt be free!

VII.

He, the Supreme, no limit has nor end,

And what HE is how can we comprehend?

Once did a wise man say: “He only knows

God’s nature to whom God His mercy shows.”

X ЕВРЕЙСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ЖИВОТНЫХ

I

... “About them frisking played

All beasts of the earth, since wild, and of all chase

In wood or wilderness, forest or den;

Sporting the lion ramped, and in his paw

Dandled the kid; bears, tigers, ounces, pards,

Gambolled before them; the unwieldy elephant,

To make them mirth, used all his might, and wreathed

His lithe proboscis.”

Paradise Lost, Book IV.

Идея состояния существования, в котором все существа счастливы и находятся в мире, подразумевает протест против самого очевидного факта жизни, каким мы его видим. Западная цивилизация унаследовала от Римской империи черствость сердца по отношению к животным, характерным признаком которой была популярность звериных боев на Арене. Однако именно римский поэт первым указал на философском языке, что страдания животных записаны в великом обвинительном акте против Природы не меньше, чем страдания людей. Не только человек рожден для печали, сказал Лукреций; посмотрите на корову, чей теленок истекает кровью перед каким-нибудь прекрасным храмом, в то время как она бродит безутешная по всем полям, жалобно мыча, не утешенная образом других телят, потому что ее собственного нет.

Восемнадцать сотен лет спустя Шопенгауэр сказал, что, взяв очень высокую планку, можно оправдать страдания человека, но не страдания животных. Дарвин пришел к такому же выводу. «Представлялось, — отмечает он, — что страдания человека способствуют его моральному совершенствованию, но число людей в мире ничтожно по сравнению с числом других чувствующих существ, которые сильно страдают без морального совершенствования». Для него, человека религиозного склада ума, которого люди легко обвиняли в безрелигиозности, было «невыносимой мыслью», что после долгих веков труда все эти чувствующие существа обречены на полное уничтожение.

Да, и для молодой совести человечества это была также невыносимая мысль. И поскольку это было невыносимо, человеческая совесть в силе своей юности стряхнула это, отбросила в сторону, очнулась от этого, как мы просыпаемся от кошмара. Религия слишком исключительно рассматривалась как подчинение Природе. Временами это бунт против Природы, отрицание того, о чем сообщают нам наши чувства, утверждение, что вещи видимые — иллюзии, а вещи невидимые — реальны. Религия рождается из Сомнения. Невероятность Известного заставила человека искать убежища в Неизвестном. Из того далекого региона он принес решения, хорошие или плохие, возвышенные или тривиальные, к многообразным проблемам, которые осаждают душу человека.

Поэт, обреченный на раннюю смерть, который смотрел в Природу в летний день и не мог разглядеть ничего, кроме «вечного свирепого разрушения», написал в своем отчаянии—

“Things cannot to the will

Be settled, but they tease us out of thought.

... It is a flaw

In happiness to see beyond our bourn;

It forces us in summer skies to mourn,

It spoils the singing of the nightingale.”

Но когда мир был молод, вещи могли быть улажены по воле. Мы, конечно, постоянно регулируем наши впечатления от явлений по стандарту более высокой вероятности. Если мы видим корабль вверх дном, мы говорим: «Это не корабль, это мираж». Когда первобытный человек оказывался лицом к лицу с кажущимися естественными законами, которые оскорбляли его чувство внутренней вероятности, он отвергал гипотезу о том, что они являются фактическими или постоянными, и предполагал, что они являются либо ненадежными явлениями, либо отклонениями от более крупного плана.

Каждая базовая религия уделяла большую долю мысли животным. Заслуга, с гуманной точки зрения, объяснения тайны, предложенного религиозными системами Индии, была восхвалена даже до излишества. В отличие от этого, часто повторялось, что еврейская религия вообще игнорирует требования животных. Я хочу показать, что даже если бы это обвинение не было открыто для других опровержений, ни один народ нельзя назвать безразличным к этим требованиям, который верит в Мир Природы.

Следы такой веры распространились от Средиземноморья до Тихого океана, от экватора до полюса. Но Мир не всегда полон; есть оговорки. В ярком предсказании Мира в Природе в Атхарва-Веде стервятники и шакалы исключены. Маздеисты исключили бы «плохих» животных. Еврейские Писания, с другой стороны, объявляют, что все виды хороши в глазах их Создателя. Каждый зверь наслаждался полным довольством согласно первоначальной схеме Создателя. Но человек пал, и всё творение было вовлечено в последствия его падения.

Я помню, как видела в Гааге впечатляющую картину малоизвестного итальянского художника [6], которая изображает Адама, собирающегося взять яблоко у Евы, в то время как у их ног тигр нежно лижет шерсть ягненка. Лицо Адама показывает, что он уступает — уступает не по какой-либо лучшей причине, кроме той, что он не может сказать «Нет» — прекрасной женщине рядом с ним; и там, бессознательные и счастливые, лежат невинные жертвы его акта: любовь, которая должна превратиться в гнев, мир — в войну. Мир Природы был написан сотни раз, но никогда с таким трагическим значением.

6. Чиньяни. Своеобразную «Войну Природы» шестнадцатого века можно наблюдать в граффити на тротуаре часовни Святой Екатерины в церкви Святого Доминика в Сиене. Обнаженный юноша, напоминающий Орфея, сидит на скале в тенистой роще, посреди различных животных; с обеспокоенным видом он смотрит в зеркало, на обратной стороне которого глаз, леопард показывает ему зубы, в то время как стервятник кричит на обезьяну, а другая птица хватает удивленного кролика или белку; другие существа, единорог, волк, орел, проявляют признаки беспокойства. Попытки прочитать эту басню не оказались удовлетворительными.

Фото: Брукманн. САД ЭДЕНА. (Рубенса.) Гаагская галерея.

Мильтоновский Адам видит в немых знаках Природы предвестников дальнейших перемен:—

“The bird of Jove, stooped from his airy tour,

Two birds of gayest plume before him drove;

Down from a hill the beast that reigns in woods,

First hunter then, pursued a gentle brace,

Goodliest of all the forest, hart and hind.”

В неканонической версии Книги Бытия, которая была переведена с армянской рукописи, хранящейся в Венеции, моим дорогим и глубоко оплакиваемым другом, падре Джакомо Иссаверденсом, дается еще более драматическое описание того, как закончился Мир. Когда Адама и Еву изгнали из Сада Эдема, они встретили льва, который напал на Адама. «Почему, — спросил Адам, — ты нападаешь на меня, когда Бог приказал тебе и всем животным подчиняться мне?» «Ты ослушался Бога, — ответил лев, — и мы больше не обязаны подчиняться тебе». Сказав это, благородный зверь ушел, не причинив Адаму вреда. Но война была объявлена.

Война была объявлена, и всё же схема Создателя не могла быть вечно побеждена. Человек, который совершил ошибку, мог надеяться — и насколько больше должна быть надежда для тех существ, которые не причинили никакого вреда.

Когда Пророки говорили о Мире в Природе в связи с тем переустройством вечных весов, которое подразумевалось приходом Мессии, нельзя сомневаться, что они говорили о том, что уже было широко принятой традицией. Но без их помощи мы ничего бы не знали об этом, и мы благодарны им. Из всех лучезарных снов, которыми человек утешал свое сердце, ноющее от реалий, есть ли хоть один, который можно сравнить с этим? Он от земли земной, и в этом его красота. «Волк будет жить с ягненком, и леопард будет лежать с козленком; и теленок и молодой лев вместе; и маленький ребенок будет водить их; корова и медведь будут пастись; и их детеныши будут лежать вместе; и лев будет есть солому, как вол».

«Ибо вот, Я творю новые небеса и новую землю. Они не будут причинять вреда и разрушать на всей Моей святой горе, говорит Господь».

Разве это не лучшая из обетованных земель, самый добрый из Элизиумов, который никого не оставляет на холоде жестокости и ненависти? Назойливый вопрошающий может спросить: как может это первоначальное и окончательное счастье компенсировать промежуточные века боли? Об этом можно заметить, что в религиозных вопросах люди не должны хотеть знать слишком много. Это верно для верующих и даже для неверующих. Научным исследованиям в великой сокровищнице, которая содержит религии мира, больше помогает определенная сдержанность, определенное благоговение, чем ненасытное любопытство скальпеля. Религии сеют повсюду идеи-матери; они рассказывают некоторые вещи, другие они оставляют нерассказанными. Они возносят нас на альпийскую высоту, откуда мы видим широкую конфигурацию страны и теряем из виду леса и извилистые овраги, среди которых мы так часто сбивались с пути. Теперь, с альпийской высоты веры, идея первоначального и окончательного Мира Природы делает промежуточный раздор кажущимся не имеющим значения — фальшивой нотой между двумя гармониями.

«Мир природы» как эмблема совершенной моральной красоты стал едва ли не первой христианской идеей, воплощенной в искусстве. Я отметила грубый, но поразительный пример этого на одном из погребальных памятников, найденных недавно в Карфагене и относящихся к тому времени, когда христиане и язычники хоронили своих мертвецов одинаково, причем первые обычно лишь добавляли какой-нибудь незначительный символический знак своей веры. На этой стеле Христос, несущий ягненка на плечах, изображен в сопровождении пантеры и льва. Все подобные примитивные попытки представить «Мир природы» представляют главный интерес (и с этой точки зрения их значимость велика) в силу того, что в своих детских, косноязычных усилиях они раскрывают внутреннюю идиосинкразию христианской мысли после того, как Церковь отошла от реалий близости со своим Основателем, но еще не достигла реалий корпоративного тела, стремящегося к господству. Христос как Божественное Истечение был той верой, которая заставляла людей идти навстречу львам.

Несомненно, многие из этих мучеников цеплялись за возвышенную концепцию окончательного Мира, дополняющего первый. То, что это принималось не как аллегория поздними спиритуализированными иудеями, и особенно фарисеями, представляется вполне установленным фактом. Трудно интерпретировать иначе торжественное утверждение святого Павла о том, что «вся тварь совокупно стенает и мучится доныне», ожидая искупления; или блаженное видение Иосифа Флавия: «И все Творение вознесет вечный гимн... и восхвалит Того, Кто создал их вместе с ангелами, духами и людьми, ныне свободными от всякого рабства». Homines et jumenta salvabis Domine.

II.

Каков был взгляд еврейского народа на животных, если отвлечься от фундаментальных идей, подразумеваемых первозданным Миром в Природе?

У еврейских писателей было принято оставлять многое на волю воображения; в целом они стремились пролить на скрытые предметы лишь столько света, сколько было необходимо для регулирования поведения. Они давали предписания, а не умозрительные теории. В их представлении о животных остаются неясные моменты, но мы знаем, как они их не представляли: они не смотрели на них как на «вещи»; они не относились к ним как к автоматам.

После Потопа был установлен «завет вечный между Богом и между всякою живою душою во всякой плоти, которая на земле». Очевидно, что нельзя заключить завет с «вещами».

Н. Консони. БЫТИЕ VIII. (Лоджии Рафаэля.)

То, что иудеи полагали интеллект животных не слишком отличающимся от интеллекта человека, можно вывести из истории о Валааме, ибо сказано, что Бог отверз уста — но не разум — ослицы. Та же история иллюстрирует древнее поверье, что животные видят призраков, скрытых от глаз человека. Однако для нас наибольший интерес в библейском повествовании представляет его значение как урока гуманности. Когда Господь отверз уста ослицы, что сказала ослица? Она спрашивает своего хозяина, почему он бил ее три раза? Валаам отвечает с откровенностью, которая, по крайней мере, делает ему честь: потому что он разозлился на ослицу за то, что она сворачивала с пути и не слушалась его, и добавляет (все еще в ярости и, как ни странно, ничуть не удивленный способностью животного говорить), что жалеет лишь о том, что у него в руке нет меча, иначе он убил бы ее на месте. Как это похоже на голос современной жестокости! Ослица, продолжая разговор, отвечает словами, которые было бы стыдно исказить, переложив их на идиомы двадцатого века: «Не я ли твоя ослица, на которой ты ездил с тех пор, как я стала твоею, до сего дня? Имела ли я привычку так поступать с тобою?» Валаам, который, как я заметила, обладает достоинством быть чистосердечным, отвечает: «Нет». Тогда пророк впервые видит ангела, стоящего на пути с обнаженным мечом в руке — внушающее трепет видение! И каковы первые слова ангела к испуганному пророку, лежащему ниц? Это упрек за его бесчеловечность. «За что ты бил ослицу твою три раза?» Затем ангел рассказывает, как бедное животное, с которым он так обошелся, спасло своего хозяина от верной смерти, ибо если бы она не свернула, он убил бы Валаама, а ее оставил бы в живых. «И сказал Валаам Ангелу Господню: согрешил я».

Валаам не был иудеем; но национальность персонажей Библии и происхождение или авторство ее отдельных частей — это не те вопросы, которые затрагивают данное исследование. Важно то, что иудеи верили, что эти Писания содержат Божественную истину.

Что касается животных, обладающих даром речи, то из замечания Иосифа Флавия следует, что иудеи полагали, будто все животные говорили до Грехопадения. В христианском фольклоре существует суеверие, что животные могут говорить в рождественскую ночь: очевидная отсылка к их возвращению в состояние до грехопадения.

Соломон провозглашает, что праведный «печется и о жизни скота своего»; изречение, которое часто цитируют неверно, заменяя «праведный» на «милосердный», из-за чего пословица теряет половину своей силы. Еврейские Писания содержат два четких предписания о гуманном отношении к животным. Одно — запрет пахать на воле и осле, запряженных вместе (в Палестине я видела даже осла и верблюда в одной упряжке; их неравные шаги причиняют неудобство обоим, особенно самому слабому). Другое — запрет заграждать рот волу, молотящему хлеб: простое гуманитарное правило, и поистине удивительно, как кто-либо, даже после раннего обучения казуистике, мог истолковать его как метафору. Есть еще три команды, представляющие большой интерес, поскольку они показывают, насколько важным считалось оберегать даже разум человека от очерствения. Первая — приказ не убивать корову, козу или овцу и ее детеныша в один день. Вторая — аналогичный приказ не варить козленка в молоке матери. Третья касается разорения птичьих гнезд: если случайно найдешь птичье гнездо на дереве или на земле и мать-птица сидит на яйцах или птенцах, ни в коем случае не бери ее, когда забираешь яйца или птенцов (хотелось бы, чтобы разорение гнезд было запрещено вовсе, но боюсь, что в мальчишках в Сирии было слишком много от ветхого Адама, чтобы такой закон оказался действенным!). Отпусти мать, говорит священный писатель, и если уж должен что-то взять, бери только птенцов. Эта заповедь завершается весьма торжественно, ибо заканчивается обещанием (за поступок, который может показаться незначительным проявлением сентиментальности) благословения, обещанного человеку за почитание отца и матери — что ему будет хорошо и дни его будут долгими на земле.

В законе, касающемся соблюдения Седьмого дня, не только ни на чем не настаивают так сильно, как на отдыхе рабочих животных, но и в одной из древнейших версий четвертой заповеди отдых животных упоминается так, словно это главная цель субботы: «Шесть дней делай дела твои, а в седьмой день покойся: да отдохнет вол твой и осел твой» (Исход xxiii. 12). Более того, прямо сказано о субботе Господней, седьмом годе, когда не должно было производиться никаких работ, что все, что земля производит сама по себе, должно быть оставлено на пропитание зверям, обитающим на земле. Доминирующей идеей было дать животным шанс — оставить что-то для них — предоставить им некоторое убежище, как при создании птичьих заповедников в храмах.

В обещаниях любви и защиты человеку, Избранному народу, почти всегда включены животные. «Потрясутся небеса: солнце и луна померкнут, и звезды скроют сияние свое» (Иоиль ii. 10). «Не бойтесь, звери полевые: ибо пастбища пустыни зазеленеют, ибо дерево принесет плод свой, смоковница и виноградная лоза окажут силу свою. Радуйтесь, чада Сиона, и веселитесь о Господе Боге вашем» (Иоиль ii. 22, 23).

Мудрость животных постоянно восхваляется. «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым: нет у него ни начальника, ни приставника, ни повелителя; но он заготовляет летом хлеб свой, собирает во время жатвы пищу свою». Так сказал мудрейший из иудеев. Я искушена процитировать здесь отрывок из сочинений Джордано Бруно: «С каким разумением муравей грызет свое зерно пшеницы, чтобы оно не проросло в его подземном жилище. Глупец говорит, что это инстинкт, но мы говорим, что это вид разумения». Если Соломон не пришел к такому же выводу, то лишь потому, что чудесное слово «инстинкт» еще не было изобретено.

Фото: Алинари. ДАНИИЛ ВО ЛЬВИНОМ РОВУ. (Раннехристианский саркофаг в Равенне.)

Мы видели, что иудеи полагали, что животные даны людям для использования, а не для злоупотребления, и все Писание склоняется к выводу, что Творец — назвавший добрыми все творения рук Своих — не считал ни одно из них недостойным Своего провидения. Этот взгляд прямо подтверждается словами Христа о том, что ни один воробей не упадет на землю без воли Отца (или «ни один из них не забыт у Бога»), и словами Магомета, который также считал себя продолжателем иудейской традиции: «Нет ни одного зверя, ходящего по земле, чье пропитание не было бы от Бога».

Но есть нечто большее. Все знают, что иудеям было позволено убивать и есть животных. Иудейская религия предъявляет на удивление мало требований к человеческой природе. «Пути Господни — пути приятные». Поскольку люди жаждали мяса или, на библейском языке, поскольку они вожделели плоти, они были вольны есть тех животных, которых в восточном климате можно было употреблять в пищу без вреда для здоровья. Но при одном условии: тело они могли пожирать — но что такое тело? Это прах. Души они касаться не могли. Таинственная вещь, называемая жизнью, должна быть возвращена Дающему ее — Богу. Человек, который не делал этого, убивая ягненка, был убийцей. «Кровь вменится человеку тому: он пролил кровь, и истребится человек тот из народа своего».

Следует сопротивляться склонности отмахнуться от этого таинственного предписания как от простой санитарной меры. Это была санитарная мера, но не только она. Иудеи верили, что каждое животное имеет душу, дух, который находится вне человеческой юрисдикции, и с которым у них нет права обращаться по своему усмотрению. Однако, когда мы спрашиваем, что это была за душа, этот дух, мы оказываемся в потемках. Была ли она материальной, как считали египтяне и ранние отцы христианской Церкви? Была ли она нематериальной, безличной, Божественной сущностью? Была ли ее идентичность постоянной или временной? Мы не можем дать решительного ответа; но мы можем с большой уверенностью предположить, что жизнь, дух, чем бы они ни были, представлялись по крайней мере большинству иудеев обладающими одной природой, будь то у людей или у животных. Когда иудей отрицал бессмертие души, он отрицал его как для человека, так и для зверя. «Сказал я в сердце своем», — писал автор Екклесиаста, — «о сынах человеческих, чтобы испытал их Бог, и чтобы они видели, что они сами по себе животные. Потому что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом».

Туман, окружающий еврейское представление о душе, может происходить из того факта, что они сами не знали, что под этим подразумевали, или из того, что когда-то знали это настолько хорошо, что разъяснения стали излишними. Если терафимы олицетворяли ларов или семейных мертвецов, то архаичное еврейское представление о душе было простым и определенным. Возможно, во все поздние времена существовали два диаметрально противоположных мнения одновременно, как это было с фарисеями и саддукеями. Еврейский народ не чувствовал такой острой потребности догматизировать о душе, какую чувствовали другие народы; у них была одна живая душа, которая была бессмертна, и имя ей было Израиль!

И все же во все века, с древнейших времен до наших дней, иудеи продолжают чтить «кровь, которая есть жизнь».

В индуистских религиозных книгах, где соблюдаются подобные предписания, есть намеки на подозрение, которое, как я уже говорила в другом месте, не могло не присутствовать в умах еврейских законодателей — неотступное подозрение о возможном смешении личностей. Здесь мы ступаем на край магии: предмета, который принадлежит беззвездным ночам.

Мы возвращаемся к дневному свету, когда бросаем взгляд на отношения, которые, согласно еврейской традиции, существовали между животными и их Творцом. Мы видим прекрасный обмен благодарностью с одной стороны и бдительной заботой с другой. Как ослица Валаама узнала ангела, так и все животные — кроме человека — во все времена узнают своего Бога. «И подлинно: спроси у скота, и научит тебя, у птицы небесной, и возвестит тебе... Кто во всем этом не узнает, что рука Господа совершила сие? В Его руке душа всего живущего и дух всякой человеческой плоти».

Я лишь добавлю к этим словам Иова несколько стихов, взятых здесь и там из Псалмов, которые образуют настоящий гимн нашим собратьям по земле и воздуху:—

“Beasts and all cattle, creeping things and flying fowl, let them praise the name of the Lord.

He giveth to the beast his food and to the young ravens which cry.

He sendeth the springs into the valleys which run among the hills;

They give drink to every beast of the field, the wild asses quench their thirst.

By them shall the fowls of heaven have their habitation which sing among the branches:

The trees of the Lord are full of sap, the cedars of Lebanon which He hath planted,

Where the birds make their nests; as for the stork, the fir-trees are her house.

The great hills are a refuge for the wild goats and the rocks for the conies.

Thou makest darkness, and it is night, wherein all the beasts of the forest do creep forth;

The young lions roar after their prey, and seek their meat from God;

The sun ariseth, they gather themselves together and lay them down in their dens.

... Yea, the sparrow hath found an house, and the swallow a nest for herself where she may lay her young.

Even thine altars, O Lord of Hosts, my King and my God!”

XI «НАРОД, ПОДОБНЫЙ ВАМ»

Одна подруга, проводившая зиму в Тунисе, спросила меня, правда ли, что в религии ислама есть какое-либо учение о доброте к животным? Она с болью видела, как мало гуманности проявляют низшие классы арабов, и ей было трудно поверить, что такое поведение противоречит закону Пророка. Я ответила, что если люди иногда лучше своих вероучений, то в другое время они гораздо хуже. В начале каждой главы Корана написано: «Во имя Бога милостивого, милосердного». Если Бог милосерден, должен ли человек быть немилосердным? Увы, что ответ так часто был «да»!

Бесчеловечность по отношению к животным противоречит всему духу Корана, а также духу мусульманской традиции. В «Словах Магомета», которых существует одна тысяча четыреста шестьдесят пять сборников и которые считаются «мусульманским словарем морали и манер», Апостол описывается как говорящий: «Бойтесь Бога в этих бессловесных животных, и ездите на них, когда они пригодны для езды, и слезайте с них, когда они устали». Ученики спросили Магомета: «Истинно, есть ли награда за то, что мы делаем добро четвероногим и даем им пить воду?» Он сказал: «Есть награда за благодеяние каждому животному, имеющему влажную печень» (каждому чувствующему существу). Он также сказал: «Нет мусульманина, который посадил бы дерево или засеял поле, и человек, птицы или звери ели бы от них, чтобы это не было для него милостыней». Как и всех других религиозных учителей, легенда сделала его центральной фигурой Мира Природы. Он обладал чудесной властью над зверями, так же как и над людьми, и звери, более непосредственно, чем люди, знали, что он от Бога. Однажды он стоял посреди толпы, когда верблюд подошел и простерся перед ним. Его спутники воскликнули: «О Апостол Божий! Звери и деревья поклоняются тебе, значит, нам подобает поклоняться тебе». Магомет ответил: «Поклоняйтесь Богу, и вы можете почитать своего брата — то есть меня».

Те, кто не знает о Магомете ничего другого, знают историю о том, как он отрезал рукав своего халата, чтобы не разбудить кошку, спавшую на нем. Сообщается, что он рассказывал, как одна женщина была наказана за кошку: она привязала ее, пока та не умерла от голода — она не давала кошке ничего есть и не позволяла ей уйти на волю, чтобы та могла съесть «земных гадов». (Кошки действительно едят ящериц и змей, даже когда у них полно еды — это очень вредно для них.) Любовь Магомета к кошкам была предложена как причина, по которой две или три из них обычно сопровождают караван, везущий Священный Ковер из Каира в Мекку, но, возможно, происхождение этого обычая гораздо более древнее.

«ИНДИЙСКИЙ ОРФЕЙ». Королевский дворец в Дели. (Подражание картине Рафаэля.)

В словах Магомета есть эта прекрасная версия цикла «Султан Мурад»: блудница проходила мимо колодца, когда увидела собаку, которая высунула язык от жажды, убивавшей ее. Женщина сняла свою обувь и привязала ее к концу своей одежды; затем она зачерпнула воды и дала собаке напиться. Собака ластилась к ней и лизала ей руки. В это время мимо проезжал султан, он увидел женщину и собаку и расспросил о случившемся. Когда он все услышал, он приказал стражникам снять с нее цепи, вернуть ей покрывало и проводить ее домой.

Однажды Пророк встретил человека, у которого было гнездо с молодыми голубями, и мать-голубка порхала за ним и даже опускалась к голове того, кто держал его. Пророк велел ему вернуть гнездо туда, где он его нашел, ибо эта чудесная любовь исходит от Бога.

Стих, который задает тон мусульманским представлениям о животных, встречается в шестой главе Корана и гласит: «Нет ни одного зверя на земле и ни одной птицы, летающей на крыльях, которые не были бы народом, подобным вам; Мы ничего не упустили в Книге наших предписаний; затем к своему Господу они будут возвращены». В других текстах, где используется слово «творения», существует сильное предположение, что животные, так же как люди, джинны и ангелы, включены в него; как, например, «Ему возносят мольбы все творения, которые на небесах и на земле», и снова: «Все творения Бога — Его семья, и самый любимый Богом тот, кто старается делать больше всего добра творениям Бога» — что почти слово в слово —

“He prayeth best, who loveth best

All things both great and small;

For the dear God who loveth us,

He made and loveth all.”

Обычная молитва после еды: «Хвала Господу всех творений!» У мусульманских охотников и мясников есть обычай, называемый Халяль, произносить формулу извинения (Бисмиллях!) перед тем, как забить любое животное. Автор «Малайской магии» упоминает, что если малайец ловит тигра в яму-ловушку, Паванг, или знахарь, должен объяснить добыче, что не он поставил силок, а Пророк Магомет.

Согласно ортодоксальному мусульманскому закону, охота была разрешена, при условии, что она преследовала определенную цель или необходимость. Было законно охотиться ради пищи или одежды, когда целью была шкура. Опасных диких зверей, несовместимых соседей всех, кроме святых, можно было преследовать, чтобы защитить более ценные жизни людей. Помимо этого, с ортодоксальной точки зрения, охота рассматривалась как неоправданная. Таково было правило, и нет большей ошибки, чем недооценивать моральный стандарт из-за того, что не все его достигают. Возможно, немногие мусульмане соблюдают это правило строго, но верно и сейчас, как и тогда, когда Лейн писал на эту тему, что хороший мусульманин, который охотится ради развлечения, не стремится затягивать погоню: он старается взять дичь как можно быстрее, и если она не мертва при поимке, ее немедленно убивают, перерезав горло. Такие развлечения, как стрельба по голубям или невыразимая мерзость стрельбы по диким птицам с кораблей, что делает некоторые туристические пароходы проклятием в арктических регионах, вызвали бы глубокое отвращение даже у не слишком ортодоксального мусульманина.

Были некоторые мусульмане, которые шли гораздо дальше закона — для которых лишение жизни, когда факт совершения этого грубо представал перед ними, было вещью, отвратительной самой по себе. Такая чувствительность была проявлена у персидских поэтов, и ее приписывали их унаследованным зороастрийским тенденциям; но думать так — значит неверно понимать основу маздеанского гуманного учения, которое не было основано на чувствительности по поводу лишения жизни. Такая чувствительность редко встречается, за исключением арийских рас, и зороастризм, хотя он распространился среди арийского народа, не был арийской религией. Скорее всего, верно то, что персидская особая нежность к животным была атавистическим возрождением старого арийского темперамента. Ренан сказал, что суфизм был расовой арийской реакцией против l’effroyable simplicité de l’esprit sémitique. Чувствительность к животным была необходимым ингредиентом, так сказать, суфизма. Саади, суфийский поэт par excellence, излил благословения на ушедший дух Фирдоуси за двустишие, которое сэр Уильям Джонс так хорошо перевел и так сильно любил:—

“Ah, spare yon emmet, rich in hoarded grain;

He lives with pleasure, and he dies with pain.”

То, что птицы и многие, если не все, животные имеют язык, с помощью которого они могут обмениваться мыслями, — это убеждение, разделяемое мусульманами, как учеными, так и невежественными. Коран говорит, что язык птиц понимал Соломон, и фольклор приписывает многим другим людям такое же достижение. Человек, считавшийся обладающим такими способностями, мог обратить это убеждение, если не способности, на цели как хорошие, так и плохие. Арабская сказка рассказывает, как любящий удовольствия персидский царь призвал Маубада, главного мага, чтобы тот сказал ему, о чем щебечут две совы. Маубад с большими подробностями рассказал план, который сова-самка раскрывала самцу, о том, как каждое из их будущих многочисленных потомств могло бы устроиться в жизни в качестве единственного владельца заброшенной деревни, если бы только нынешний «счастливый царь» жил достаточно долго. Монарх понял упрек и решил исправить свои пути, поощрять пахоту и земледелие, вместо того чтобы предаваться праздным развлечениям.

МУСУЛЬМАНСКИЙ НИЩИЙ, КОРМЯЩИЙ СОБАК В КОНСТАНТИНОПОЛЕ.

Птичьи трели означают предложения или слова, главным образом религиозные. Голубь постоянно кричит: «Аллах! Аллах!» Обычная горлица исполняет это длинное предложение: «Утверждай единство твоего Господа, который создал тебя, так Он простит тебе твой грех». Был попугай, который мог повторить весь Коран наизусть и никогда не сбивался, чтобы допустить ошибки. Я знала одного старого священника, который повторял «Божественную комедию» от первой до последней строки, и знание всей «Илиады» было обычным делом в древних Афинах, где смеялись над людьми, которые важничали как ученые на основании таких подвигов памяти. Но в птичьем мире мусульманский попугай, безусловно, стоит особняком, хотя мы слышим о благочестивом вороне, который мог правильно произнести тридцать вторую главу и который всегда совершал надлежащий поклон, когда доходил до слов: «Мое тело простирается перед Тобою, и мое сердце уповает на Тебя».

Глава Корана, озаглавленная «Муравей», полна очаровательной зоологии. Бог даровал знание Давиду и Соломону, и Соломон, который был «наследником Давида», сказал людям: «О люди, нас научили речи птиц, и нам было даровано все: это явное превосходство». Армии Соломона состояли из людей, джиннов и птиц: они были выстроены в надлежащем порядке на огромном ковре из зеленого шелка: люди были помещены справа, джинны слева, а птицы летели над головой, создавая навес тени от палящих лучей солнца. Соломон сидел посередине на своем троне, и когда нужно было двигаться, ветер переносил ковер со всем, что на нем было, с одного места на другое. Это описание, однако, не содержится в Коране, и в него не обязательно верить. Но то, что армии состояли из трех видов существ, мы имеем высший авторитет для утверждения. Они прибыли однажды в Долину Муравьев. Муравей-часовой увидел приближающееся воинство и позвал своих спутников поспешить в свои жилища из страха, что Соломон и его армии раздавят их под ногами, не заметив этого. Это заставило Соломона улыбнуться, но, смеясь над ее словами, он все же не забыл поблагодарить Господа за милость, которой Он одарил его: привилегию знать язык зверей. Благословив Бога и помолившись, чтобы в конце Он принял его в рай среди Своих праведных слуг, царь оглянулся на свою пернатую армию и, о чудо! он не досчитался удода. Некоторые говорят, что причина, по которой он заметил ее отсутствие, заключалась в том, что в том месте не было воды для омовения, а, как все знают, удод — это искатель воды. Как бы то ни было (в Коране об этом не сказано), он воскликнул с неудовольствием: «В чем причина, что я не вижу удода? Отсутствует ли она? Истинно, я накараю ее суровым наказанием, или я предам ее смерти, если она не принесет мне справедливого оправдания». Недолго пришлось ему ждать, прежде чем удод появился, и справедливое оправдание не заставило себя ждать. Она видела страну, которую царь не видел, и принесла оттуда замечательную новость. В земле Саба (Савская) правила женщина, которая получала все почести, подобающие великому князю. У нее был великолепный трон из золота и серебра; она и ее народ поклонялись Солнцу помимо Бога. Сатана, добавил удод, становясь полемичным, отвратил их от истины, чтобы они не поклонялись истинному Богу, от Которого ничто не скрыто. И затем эта маленькая птичка из истории, похожей на сказку, заканчивает свою речь одним из тех резких, внезапных, антитетических органных взрывов, которые снова и снова поднимают ум читателя Корана в высочайшие области поэзии и религии: «Бог! нет Бога, кроме Него; Господа Великолепного Трона!» Какое чудесное искусство в повторении слов, которые были применены только что к земному великолепию! Эффект тот же, что и у слов на арабском языке, которые мы видим вырезанными на каждом шагу в великолепных залах Альгамбры: «Только Бог — победитель». Что такое великолепие или власть земных царей?