«Филиппинские острова, 1493–1898: Том 48, 1751–1765»

Король Джоло уже достиг Манилы и был заключен в форт Сантьяго, к великому удовлетворению тех, кто был против его крещения и всегда сомневался в его верности; но он получил от губернатора разрешение, чтобы его дочь, принцесса Фаатима, которая была заключена вместе с ним, могла отправиться в Джоло с письмами от него для своего брата и других вождей, чтобы [убедить их] заключить прочный мир с испанцами; и за это разрешение он обязался выдать пятьдесят пленных христиан. Принцесса добилась возвращения пленных и получила от своего дяди Бантилана отправку посла в Манилу для решения дел ее отца. Посланник имел полномочия вести совместно с братом Бантилана, королем, переговоры о мире с губернатором и торжественно оформить договоры, которые они сочтут целесообразными, [причем вожди] обязались подчиняться всему, что двое подпишут. С королем и послом было оговорено, что моро из Джоло должны выдать всех пленных христиан, которые находились на их острове, и вернуть все оружие, которое они забрали у испанцев, и украшения, которые они разграбили из церквей; и, чтобы сделать эти договоры эффективными, было дано разрешение одному из вождей, которые были пленниками вместе с королем, отправиться в Джоло в компании с послом, которого прислал Бантилан.

Губернатор имел очень мало доверия к обещаниям моро или к их договорам, потому что они всегда нарушали их с той же легкостью, с какой заключали; и он подготовил сильную эскадру [для похода] против них, чтобы силой принудить их соблюдать договоры, которые, как он не ожидал, они будут соблюдать добровольно. И его подозрения не оказались беспочвенными, ибо в том году (который был 1754) произошло худшее вторжение, которое те островитяне совершили на Филиппины. Во всех районах они совершали набеги с кровью и огнем, убивая монахов, индейцев и испанцев, сжигая и грабя деревни; и захватывая в плен тысячи христиан, не только на островах близ Джоло, но и по всем нашим территориям, даже в провинциях, ближайших к столице Маниле. Флот, который губернатор подготовил, вышел против них, но прежде чем они смогли что-либо сделать, прибыл его преемник, по окончании его четырехлетнего срока полномочий; по этой причине он оставил острова в самом плачевном состоянии, которое когда-либо было известно, причем причиной этих бед было либо его собственное неправомерное поведение, либо непригодность тех, кому он давал назначения, или, возможно, его несчастье. Что точно, так это то, что он пережил очень тяжелую резиденсию, и против него возникло много обвинений; и в следующем году он отплыл на галеоне «Сантисима Тринидад» в Акапулько и умер в пути, не достигнув Испании.

ГЛАВА XXXII

Дон Педро Мануэль де Арандиа, уроженец Сеуты и бискайского происхождения, вступил в управление в июле 1754 года. Как только он прибыл в Манилу, он взялся за организацию войск и приведение вооруженных сил в регулярное состояние в соответствии с ордонансами, которые соблюдаются в Испании. Из королевских войск, находившихся на островах, он сформировал «королевский полк» из двух батальонов; он реорганизовал корпус артиллеристов, приведя его в то состояние, в котором мы видим его сейчас; и он назначил как солдатам, так и офицерам жалованье, на которое они могли достойно содержать себя и выполнять свои обязательства, не будучи вынужденными искать иным путем то, что необходимо для жизни. Он был очень прилежен в приведении в порядок арсенала в Кавите и всего, что зависело от королевских чиновников, — в чем он не преминул испытать неприятности и навлечь на себя неприязнь многих лиц, которые не были рады стольким реформам и столь великому рвению. В начале его правления, в декабре месяце, произошло ужасное извержение вулкана Тааль, который находится посреди озера Бомбон, в провинции Батангас. Столь сильным был пеплопад, что он уничтожил четыре деревни, находившиеся на берегу озера, и их пришлось перенести на одну легу вглубь страны. Было много сильных подземных толчков и шум, как от эскадр, участвующих в битве; и атмосфера была затемнена количеством песка и пепла, которые извергались из вулкана, — так что в Маниле, которая находится в двадцати легах, в полдень было мало что видно; а в Кавите, который несколько ближе, это время дня казалось темной ночью. Я поднимался со сеньором Алавой на вершину этого вулкана, и было видно только озеро диаметром около половины леги; оно было очень глубоким, и его воды были темно-зелеными.

Армада, которую сеньор Обандо отправил против моро, имела столь малый успех, что губернатор был вынужден отстранить от командования дона Мигеля Вальдеса, который был отправлен в качестве ее главного офицера; и оно было передано отцу Дукосу, иезуиту, от которого он ожидал лучших результатов. На самом деле этот отец подходил для этой должности и действовал с такой доблестью и рассудительностью, что отнял у врагов более ста пятидесяти судов, уничтожил три их деревни, перебил их жителей и захватил в плен бесчисленное множество людей; и он остановил натиск тех варваров, которые опустошали все вокруг. Эти радостные вести прибыли в Манилу в январе 1755 года; сеньор Арандиа отдал приказ, чтобы был пропет Te Deum в знак благодарения, и утвердил отца Дукоса в его командовании морской эскадрой; он питал большое уважение к отцу, поскольку тот был сыном полковника, который был близким другом губернатора, и поскольку казалось, что он унаследовал доблесть своего отца.

Сеньор Арандиа обращался с королем Джоло с большой добротой и предоставил ему свободу, хотя король добровольно продолжал жить в форте Сантьяго; губернатор назначил ему ежемесячное содержание в пятьдесят песо и шесть каванов риса для его поддержки и убедил архиепископа дать ему разрешение слушать мессу и принимать таинства, которых он был лишен. Король желал жениться во второй раз на женщине, которая была его наложницей, но теперь стала христианкой; архиепископ не хотел позволить этого, и сеньор Арандиа не только устранил все трудности, но и предоставил королю свой дворец, чтобы в нем он мог отпраздновать свадьбу с большей пышностью и торжественностью. Он не добился этих разрешений без некоторого спора с его светлостью, к которому добавился другой, который, хотя и был менее важным, был достаточен, чтобы отчуждать чувства и вызвать негодование на Филиппинах. Губернатор жаловался на архиепископа, потому что колокола не звонили для первого, когда он входил в любую церковь или выходил из нее, как это должно было делаться в силу того, что он является вице-патроном, особенно когда он отправлялся [туда] в качестве президента [церковных] трибуналов. Его светлость заявил, что у него нет приказа от короля делать это; но эти формальности, вместе с приступами болезни, от которых страдал светлейший сеньор Тринидад, вызвали его смерть; это произошло 29 мая 1755 года. Сеньор Арандиа продолжал оказывать благоволение королю Джоло, ибо полагал, что этим средством он сможет закончить войну с моро. Он отправил в Джоло всех принцев и принцесс, дато и всех женщин, которые были задержаны в Маниле, оставив короля одного, который признал свое вассальство [hizo pleito homenaje] и принес присягу на верность, пока не придет решение [по его делу] из двора Испании, который был проинформирован о его задержании. Принцы и принцессы прибыли в Джоло 5 октября этого года; они были любезно приняты Бантиланом, который, благодарный за щедрость губернатора, обещал верно соблюдать мирный договор, который его посол и его брат подписали в Маниле. Необходимо было, чтобы полностью выбраться из войны, заключить соглашение с людьми Минданао; губернатор предпринял это и отправил к ним послов; но мелкие правители, которые находятся на этом острове, столь многочисленны и столь вероломны, что невозможно установить с ними прочный мир. Даже если предположить, что все мелкие короли моро могут желать соблюдать мир с испанцами, они никогда не преуспеют в этом, потому что обладают столь малой властью над своими вассалами, что никогда не могли сдерживать их, и они никогда не помешают им выходить грабить и захватывать пленных по всем нашим островам, ибо они предались такому образу жизни; и только духовное завоевание их провинций способно избавить нас от этих беспокойных врагов.

Во время этого правления было предпринято восстановление миссий на островах Батанес, которые лежат к северу от Кагаяна. С давних времен доминиканские отцы содержали на островах Бабуянес религиозных служителей, которые давали наставления их жителям; но в 1690 году они переселили этих людей в Кагаян. Король постановил, чтобы они вернулись на свою землю, и религиозные деятели, которые руководили ими, основали миссию на островах Батанес, удаленных на тридцать лег от Кагаяна; а после его смерти его спутник удалился, оставив миссию заброшенной до 1718 года. Она была затем восстановлена другим доминиканским монахом, который установил свою штаб-квартиру на острове Калаян, в котором он пытался заставить индейцев с других островов поселиться, чтобы, собранные там, они могли быть наставлены в христианской религии. Как ни велико было желание батанесцев войти в лоно церкви, только сто пятьдесят человек приняли решение сменить место жительства; и половина из них умерла в короткое время. Тот остров предлагал мало средств для комфорта, по какой причине отец-миссионер заболел; и, хотя у него был преемник, миссия была полностью заброшена.

В 1754 году были отправлены два монаха, из которых один умер, а другой удалился в Кагаян, серьезно заболев; но он вернулся в следующем году с другим спутником. Чтобы облегчить нужду, которую они терпели в предыдущем году, они решили взять с собой плотника, послушника своего ордена, чтобы он мог, как только они достигнут места, собрать дом, который должен был ехать на судне по частям. Их рвение не позволило им ждать, пока работа будет закончена; и, опасаясь, что муссон пройдет, они отплыли без своего маленького дома. Едва они достигли Калаяна, как оба заболели; другие отцы отправились им на помощь, и все заболели; соответственно, они вернулись [на материк] один за другим, и миссию пришлось оставить после того, как доминиканские отцы понесли большие расходы на нее. Впоследствии это завоевание было снова предпринято сеньором Баско в 1783 году; и эта попытка увенчалась успехом в поддержании там доминиканских отцов, обращая тех островитян в веру. Там был размещен комендант со своим гарнизоном, что вызывало большие расходы, потому что необходимо было посылать им все их припасы с Филиппин; ибо на всех тех островах единственным продуктом являются камотес и другие съедобные вещи, которые растут в самой стране. Нет сомнения, что производились бы и другие товары, но столь многочисленны крысы, которые потребляют все, и столь часты багио, или ураганы, что можно быть уверенным, что эти бедствия опустошили бы поля прежде, чем урожай мог бы созреть. Каждый год отправлялась барка, чтобы доставить помощь на острова, но, поскольку багио столь часты в тех морях, многие из этих судов терпели крушение; поэтому было признано, что содержание этого поста невозможно, и результат таков, что там остаются только доминиканские отцы с небольшой охраной, которую необходимо снабжать из Кагаяна. За это предприятие сеньору Баско был пожалован титул графа де ла Конкиста; но я утверждаю, что если бы половина того, что он потратил на Батанес, была израсходована на размещение миссионеров в Илокосе, Пангасинане и Кагаяне, он приобрел бы больше вассалов для короля Испании и с меньшим риском.

Я поражен тем, что мы оставили проторенный путь завоевания или умиротворения индейцев и взяли другой, который более опасен и более дорогостоящ, только потому, что он производит больше шума и более показной вид, то есть [завоевание] силой оружия, которое всегда приносило плохие результаты, — как это произошло в это время в холмистой местности Игорротов. В 1740 году августинские отцы передали доминиканцам миссии Итуй, или Исинай, чтобы, будучи присоединенными к миссиям Панике, которые они основали в предыдущем году, провинции Пангасинан и Кагаян могли быть объединены на своих южных границах. Индейцы, как христиане, так и неверующие, возмутились этой сменой миссионеров, из чего возникли своего рода гражданские войны среди них; и аудитору дону Игнасио Арзадуну и Ребольедо, который тогда совершал официальную инспекцию провинции Пангасинан, пришлось отправить войска [в Итуй], чтобы заставить замолчать недовольных. Наши люди дали с ними бой, в котором туземцы были разбиты и умиротворены; но несколько лет спустя они снова стали беспокойными, и, наконец, в 1756 году многие христиане отступили от веры; и они, объединившись с неверующими, подняли яростную бурю. Они сожгли несколько церквей, убили многих людей, которые оставались верными, и, потеряв почтение к отцам-миссионерам, искали их, чтобы лишить жизни. Из-за этого сеньор Арандиа отправил экспедицию в эту миссию и в холмистую местность Игорротов, которая имела очень малый эффект; ибо она не достигла ничего, кроме того, что напугала индейцев и заставила их бежать в горы, чтобы спуститься снова, как только солдаты уйдут.

Чтобы знать, как умиротворить индейцев, необходимо понимать их характер. То ли из-за их естественно суеверного нрава, то ли потому, что Бог так предопределил, они очень привязаны к отцам-миссионерам и питают к ним большое почтение; но не обходится и без тех, кто осмеливается планировать какое-нибудь вероломство против отцов, и по этой причине им нужны эскорты, чтобы защитить их от дерзких попыток такого рода. Порой туземцы разогреваются и восстают против власти, и толпа выступает против отцов, если нет какого-то сдерживающего фактора; таким сдерживающим фактором являются военные посты, которые должны быть рядом с миссиями, чтобы индейцы уважали их и боялись, что будут немедленно наказаны, если совершат какой-либо дерзкий поступок. С этими мерами предосторожности острова были завоеваны, и те же самые соблюдаются в настоящее время; но миссионеров очень мало, из чего следует, что они так широко разбросаны, что им приходится совершать дневной путь, чтобы навестить друг друга, когда им нужно исповедаться или по другим случаям, и им очень плохо платят. Ибо что такое сто песо и двести каванов риса для испанца, чтобы содержать себя с достоинством в миссиях? [Даже] это небольшое жалованье они иногда не могут получить без тысячи неприятностей и досаждений, которые причиняют им алькальды-майор, ищущие различные предлоги, чтобы не платить им, и заставляющие их ехать из миссии в [провинциальную] столицу, чтобы получить его, как я видел. Столь жалко живут эти бедные монахи, что бывают случаи, когда они находят себя вынужденными использовать для собственного содержания то, что было дано им для их охраны; и они живут без нее, предпочитая оставаться подверженными оскорблениям язычников, чем погибнуть от голода. Военных постов также мало, и индейцы в них не способны внушить уважение своим соотечественникам. Если бы деньги, которые были потрачены на бесполезные экспедиции, могли быть использованы на эти верные средства умиротворения, это предприятие достигло бы гораздо большего прогресса. Это правда, мы никогда не увидим быстрых успехов, сделанных нашими предками в завоевании [островов], потому что у индейцев глаза более открыты; сами христиане убеждают других не креститься, чтобы дань и другие налоги не были наложены на них. Более того, они сами имеют обычай, который сильно препятствует их цивилизации, а следовательно, и их обращению. Если кто-либо совершает убийство в другой деревне, ее люди не успокоятся, пока не отомстят за преступление; следствие таково, что более слабые деревни вынуждены удаляться из района или объединяться с другими деревнями. В любом случае христианская церковь страдает много, потому что те, кто крещен, должны следовать за неверными своей собственной деревни и отделяться от [миссионерских] отцов, или же должны вступать в общие враждебные действия. Тем не менее постепенно они все были бы обращены; ибо если в соседних деревнях постоянно крестится много неверующих, которые покидают свои земли и к которым относятся с меньшим уважением, чем к старым христианам, сколько еще не было бы крещено, если бы они могли оставаться в своих собственных домах, почитаемые и обласканные своими старыми знакомыми? Христианская мораль очень свята и привлекает все сердца, в которых порок не стал глубоко укоренившимся.

15 мая 1757 года святая Конгрегация [т.е. Пропаганды] в Риме издала декрет, который положил конец спорам, которые босоногие августинцы (или реколлекты), отправленные Пропагандой, имели в королевстве Тонкин с доминиканскими отцами-миссионерами с Филиппин по поводу управления некоторыми районами и в отношении [ассоциации под названием] «Любительницы Креста» [Amatrices de la Cruz]. Доминиканцы приняли в свои миссии различных священников, отправленных Пропагандой, которые — из-за нехватки служителей или из-за преследований — окормляли некоторые деревни на доминиканской территории. По этой причине его светлость брат Иларио де Хесус, епископ Коризы, попросил у доминиканцев резиденцию для реколлекта (поскольку последний принадлежал к его собственному ордену); и вскоре после этого он попросил весь район, что было предоставлено ему на время жизни того монаха. Когда епископ увидел доминиканцев столь уступчивыми, он не замедлил потребовать другой район для своих босоногих отцов. Доминиканцы не согласились на это требование, и его светлость, пользуясь различными предлогами, ввел в тот район монаха-реколлекта; из этого возник своего рода раскол, в котором писались бумаги с обеих сторон, делались оскорбительные замечания, и ни одна из сторон не хотела уступать. Подобные пререкания происходили и в других районах, потому что реколлекты пытались втиснуться в миссии доминиканцев. «Любительницы Креста» были своего рода беатами, которые жили в общине и, хотя не давали обета целомудрия, соблюдали [правила] религиозной жизни; некоторые из них принадлежали к Третьему ордену Святого Доминика, а другие — к босоногим монахиням Святого Августина. Было сделано очевидным, что эти беатерио должны быть подчинены приходским священникам; но, выдвигая различные предлоги, доминиканцы и реколлекты спорили о руководстве этими беатами.

Чтобы остановить скандалы, которые возникали из-за этих споров, епископ Коризы созвал [епархиальный] синод в деревне Луктуй; это был второй синод, проведенный в Тонкине, и он провел свою первую сессию 24 июня 1753 года. Среди других пунктов, которые были урегулированы, были приняты меры по «Любительницам Креста» и по распределению районов. Поскольку епископ был реколлектом, а остальные, кто присутствовал на совете, были его сообщниками, все было решено против доминиканцев; отец Эрнандес, следовательно, который был единственным членом своего ордена, присутствовавшим на синоде, протестовал против всех его декретов, апеллировал к Апостольскому Престолу и вышел из собрания до того, как оно закончилось. После закрытия синода доминиканцы, видя, что реколлект отправляется в Рим, чтобы получить одобрение актов совета, отправили другого посланника, доминиканца, чтобы предотвратить это. Когда все дело было рассмотрено в святой Конгрегации, два района были отведены отцам-реколлектам, а остальные были оставлены под управлением доминиканцев, беатерио «Любительниц Креста» были оставлены подчиненными своим соответствующим приходским священникам. В отношении [актов] второго совета Тонкина было постановлено, что они не должны приводиться в исполнение до тех пор, пока святая Конгрегация после тщательного рассмотрения не согласится подтвердить их.

Plan of the new Alcaiceria of San Fernando, 1756

[Фотографический факсимиле с оригинальной рукописи в Archivo general de Indias, Севилья]

Возвращаясь к Маниле, одной из хороших вещей, которые сеньор Арандиа сделал за свой срок пребывания в должности, было изгнание китайцев. Он отправил всех язычников в их собственную страну, и, чтобы впредь они не оставались на Филиппинах, он основал рынок [alcayseria] Сан-Фернандо, в котором все санглеи, которые приезжают сюда торговать, должны жить до тех пор, пока не наступит время отхода их чампанов; а затем все должны погрузиться на свои суда, за исключением христиан, которые имеют разрешение жить на островах при условии, что они посвятят себя обработке земли. Испанцы, которые были заинтересованы в проживании санглеев в Маниле, убедили его, что, если он изгонит их, не хватит людей для ведения внутренней торговли; и, чтобы противодействовать этому легкомысленному предлогу, он основал [торговую] компанию испанцев и метисов. Она просуществовала только один год, потому что в ней было мало нужды на некоторых островах, где их более чем достаточно для ведения такого рода торговли. Азиаты по природе ленивы и, следовательно, очень наслаждаются таким образом жизни — поскольку он дает им пищу без труда, — который они обеспечивают себе покупкой и продажей товаров, потребляемых в стране; и, даже если некоторые терпят неудачу, каждый имеет очень умеренную [сумму] торговли; но едва ли найдется кто-либо среди них, кто не вел бы ее очень устойчиво. Это обилие мелких торговцев делает их товары намного дороже, поскольку они проходят через многие руки, прежде чем достигают последнего покупателя; и каждый торговец, поскольку он оперирует малым капиталом, должен получать большую прибыль, чтобы содержать себя. Из этого следует сделать вывод, что санглеи, далеко не будучи необходимыми для этой торговли, сильно вредят ей; и следовало бы считать желательным уменьшить, вместо увеличения, число этих торговцев или дилеров.

Несмотря на мудрость этой меры, сеньор Арандиа потерял много в общественном мнении из-за нее; и это, добавленное к другим его действиям, навлекло на него ненависть общества. В силу широких полномочий, которые он привез от двора, он составил инструкции для алькальдов-майор и управления провинциями, в которых он открыто объявил себя против регулярного духовенства. В начале он относился к этим религиозным организациям с уважением; но, обидевшись на некоторые акты неуважения, проявленные к нему некоторыми лицами, в этих инструкциях он лишил ордена кухонных мальчиков, которые предоставлялись им королем со времен завоевания, и слуг, дарованных им короной в качестве ризничих. Не довольствуясь причинением им этих потерь, он сделал различные протесты против них его Величеству, в которых говорил о них с малым гражданством; и в инструкциях он не жалел средств, чтобы вредить им, ища возможности говорить плохо о них даже в тех разделах этого документа, которые не имеют связи с духовенством. Вину за все это возложили на его фаворита, дона Сантьяго Орендайна, который был объявленным врагом церковников; но это не могло оправдать сеньора Арандию за издание директив, которые король имел доброту осудить, как только увидел их, за лишение церковников рощ нипа-пальм, которыми они владели в Ла-Эрмита и Багунбаяне, за разжигание нескольких беспочвенных споров с ними, за наложение налогов на товары, которые монахи в провинциях отправляли в свои монастыри, и за выражение своего [неблагоприятного] мнения о них публично. У него был спор с королевской Аудиенсией, потому что он не желал оказывать военные почести им, когда они шли в официальном составе, в случаях, когда он не председательствовал на их сессиях. Он заключил в тюрьму казначея и аудитора счетов королевской казны и причинил им большие страдания, потому что они отправили ко двору информацию о некоторых вещах, которая противоречила объяснениям, данным им в его отчетах. Неутомимый в управлении, он задумал много проектов, которые считал необходимыми для надлежащего управления островами. Он говорил о переносе арсенала из Кавите в порт Лампон; и он приказал построить корабль в королевстве Сиам, который имел такое несчастье, что при доставке его в Манилу его трижды прибивало к порту в Китае и один раз в Батавию, причиняя огромные расходы королевской казне. Губернатор делал отчеты королю и предлагал ему различные планы для содействия [операциям в] шахтах железа и золота. Он упразднил коррехидорство Маривелес, присоединив Маригондон и другие маленькие деревни того берега к округу Кавите, и сформировав из деревень на противоположном берегу и из других, которые принадлежали Пампанге, алькальдию, которую мы называем Батан. Он сделал правила для солдат, королевской казны и корабля Акапулько — во всех случаях давая много доказательств своего рвения к королевской службе, которым он был воодушевлен; но это расположение, плохо направляемое Орендайном, было причиной того, что его возненавидели все. Это было столь изнурительно для него, что он дошел до точки ощущения отвращения ко всякого рода делам и испытал столь великий упадок своих жизненных сил, что в ночь на 31 мая 1759 года стало известно, что он умирает; и, приняв все таинства, он скончался в два часа утра следующего дня. Он оставил по своему завещанию двести пятьдесят тысяч песо, и никто не может угадать, как он приобрел их за менее чем пять лет, в течение которых длился его срок пребывания в должности; но в час смерти он распределил их благочестивым и христианским образом.

После смерти сеньора Арандии управление принял епископ Себу сеньор Эспелета. Вскоре после этого сюда прибыл новый архиепископ Манилы дон Мануэль Рохо, уроженец Талы [ср. Тула] в королевстве Новая Испания; его Величество перевел его на эту кафедру с поста каноника и провизора в Мексике, дав разрешение на рукоположение в Новой Испании. Он вступил в управление своей церковью 22 июля 1759 года и немедленно заявил, что должен быть введен во владение военным управлением, которое, по-видимому, принадлежало ему согласно королевским указам. Четверо аудиторов разделились во мнениях: сеньоры Кальдерон и Давила решили, что архиепископ должен принять губернаторство, а сеньоры Вильякорта и Гальбан — что никаких изменений вносить не следует. Пока они заседали в своем зале, обсуждая этот вопрос, вошел его светлость Эспелета; он говорил решительно и, чтобы еще больше запугать их, привел в готовность артиллерию и поставил войска под ружье; перед лицом этих приготовлений аудиторы и архиепископ отступили, и епископ Себу остался в мирном владении [управлением]. Первым делом он отменил указы сеньора Арандии и предпринял некоторые приготовления против моро, которые с пятьдесят четвертого года разоряли наши провинции; но событием, наделавшим больше всего шума в его время, стал судебный процесс против доктора Орендайна. Все возлагали на него вину за действия сеньора Арандии; а королевский фискал сеньор Виана полагал, что тот был помещен под домашний арест по совету фаворита. Орендайн, то ли потому, что его мучила совесть, то ли из-за распространившихся слухов о том, что против него замышляется недоброе, укрылся в августинском монастыре в Тондо. Фискал использовал это как предлог, чтобы потребовать выдачи Орендайна из этого убежища, настаивая на его аресте, поскольку он был казначеем Крестового похода и своим добровольным уходом [в убежище] показал, что может оказаться должником королевской казны. Затем он покинул свое убежище и был заключен в крепость Сантьяго, а власти поручили сеньору Вильякорте начать судебное преследование против Орендайна. Выяснилось, что он спрятал различные драгоценности в монастырях, и, пока велось расследование, он совершил побег из крепости в женском платье, уехав в карете, не будучи узнанным стражей, и укрылся в монастыре реколетов. Уполномоченный аудитор обратился к провизору, чтобы тот отдал распоряжение о выводе Орендайна оттуда; но, поскольку провизор не согласился на это после трех требований, аудитор послал нотариуса с солдатами и силой вывел Орендайна из святилища. Провизор публично объявил сеньора Вильякорту отлученным от церкви, и его имя было внесено в список. Тот господин обратился в королевскую Аудиенсию, которая приказала провизору снять отлучение с аудитора; это было сделано через кюре собора, но ad reincidentiam и на срок тридцать дней — то есть, если обвиняемый не вернется в церковь в течение тридцати дней, он снова подвергнется отлучению. Сеньор Вильякорта подал отвод провизору, и этот судебный процесс стал настолько запутанным, что обе стороны заявляли отводы различным судьям, и даже сеньоры Кальдерон и Давила получили отвод от королевского фискала, который принимал участие в споре; и не нашлось никого, кто мог бы вынести решение по делу, потому что одни отказывались брать на себя ответственность, а другим заявляли отводы та или иная сторона.

В таком состоянии находилось дело Орендайна, когда прибыл указ от его Величества, в котором он назначал архиепископа губернатором ad interim в связи со смертью сеньора Арандии. Он принял власть в 1761 году и положил конец этому шумному судебному процессу, приказав Орендайну покинуть форт и вернуть ему все имущество при условии [предоставления им] обеспечения за все, что он был должен Святому Крестовому походу; он также наложил на всех лиц вечное молчание до тех пор, пока его Величество (которого он информировал о своих действиях) не примет иное решение. Его преосвященство продолжал управлять островами в большом спокойствии, исполняя скорее обязанности отца, нежели губернатора, примиряя тех, кто был настроен бунтарски, и распространяя свою благотворительность на короля Джоло, который жил в форте в большой нужде. Губернатор разместил его в прилично обставленном доме в Маниле, с каретой и достаточным количеством слуг для его обслуживания. Кроме того, он желал восстановить его в правах на королевство, и после выслушивания мнений ведущих лиц Манилы было решено, что король дон Фернандо и его сын Исраэль должны быть отправлены обратно в Джоло и что их должен сопровождать эскорт испанцев, чтобы вожди на том острове не принудили его отречься от католической религии, которую он принял. Когда они были готовы осуществить это предприятие, прибыли англичане [в Манилу], войну с которыми необходимо описать в отдельных главах.

1 Фискал Арройо заявил, что он был заключен в тюрьму, чтобы не мог предъявить иски следующим лицам в ходе их предстоящих резиденсий: губернатору Вальдесу Тамону — за огромные суммы, которые королевская казна потеряла во время его правления, что составило полтора миллиона песо; маркизу де лас Салинас и маркизу де Монте-Кастро, сообщникам того же сеньора Вальдеса, — за присвоение из королевской казны и у населения двух с половиной миллионов песо; и дону Доминго де Отеро Вермудесу, [который взял] более двухсот тысяч. (Concepción, Hist. de Philipinas, xi, p. 95.)

2 См. перечисление этих фондов в историческом очерке о Мизерикордии в VOL. XLVII.

3 Так утверждает Консепсьон (Hist. de Philipinas, xi, p. 280): «Под предлогом того, что отцы Общества [Иисуса] узурпировали у них возделанные земли и необработанные земли на холмах, на которых они держали огромные стада рогатого скота — по этой причине, и потому что иезуиты говорили, что это их собственность, они не позволяли туземцам снабжать себя дровами, ротангом и бамбуком, если те не платили установленные цены, — индейцы совершали шокирующие акты враждебности на ранчо Лиан и Насугбу, убивая и грабя арендаторов тех земель, с множеством других разорений. Они не уважали даже дома отцов [иезуитов], но нападали на них, грабили и частично сжигали, как и многие другие постройки, не зависящие от них». Все было грабежом, хищничеством, разрушением и распутством; туземцы также восстали против взимания с них дани и личных повинностей. «Зараза распространилась на деревню Тааль, и в других местах были обнаружены искры, хотя предпринимались попытки скрыть пожар». Алькальд-майор и иезуиты сначала пытались умиротворить индейцев, призывая их дождаться официального визита аудитора Кальдерона; но они ничего не могли сделать, так как туземцы лишь становились дерзкими от этой попытки. Тогда из Манилы против них были посланы войска; в битве, упомянутой в нашем тексте, несколько человек были ранены, среди них командующий офицер, сархенто-майор Хуан Гонсалес де эль Пульгар; но ему удалось разгромить врага. Глава повстанцев, некий Матьенса, укрылся в церкви, но был схвачен и обезоружен там. Из Манилы были присланы подкрепления, и восстание было вскоре подавлено. Лидеры восстания были наказаны по-разному, в зависимости от их значимости или влияния; некоторые были расстреляны, другие отправлены в изгнание или на галеры; а амнистия была предоставлена тем повстанцам, которые сложили оружие и возобновили признание вассалитета.

К этому можно добавить следующие заявления самого Кальдерона: «По поручению этой королевской Аудиенсии я отправился в деревню за стенами этой столицы, чтобы принять меры для завершения строительства небольшого моста, которому мешал какой-то спор, и выплатить мастеру Аларифе 250 песо, которые были предложены ему за его возведение. Я приступил к наведению справок относительно земель и доходов, принадлежащих деревне; и обнаружил, что все окружающие поместья (на которых работали люди) принадлежат некоему [F., для Fulano] церковнику, а индейцы и метисы платят ему арендную плату не только за них, но и за землю, занимаемую их хижинами, по ставке три песо в год за женатого мужчину и полтора песо за вдову или неженатого мужчину. И поскольку мне показалось, что человек, который, согласно тому, что было очевидно моим собственным глазам, собирал около 30 песо арендной платы за землю, независимо от принадлежащих ему поместий и домов, был тем, кто по праву должен нести расходы по строительству маленького моста, я объявил, что эти расходы должны быть собраны с лиц, которые задолжали арендную плату за земли. Квитанции об этом должны были быть выданы им, и королевским судьям, перед которыми рассматриваются такие дела, были отданы распоряжения, что они должны, если миряне, производящие эти платежи, будут обвинены перед ними, зачесть последним эти квитанции; и во всем этом кратком резюме, и в мерах, которые я принял, я не стал бы замечать церковника, который называл себя владельцем всего». «Что касается представлений о выгоде для индейца, который построил свою хижину на хлебном поле, я считаю, что все как раз наоборот, и что для него и для общества было бы целесообразнее, чтобы ему не позволяли строить ее там, или чтобы он был обязан сменить место жительства, ибо эти хижины обычно служат убежищем для людей, склонных к озорству; кроме того, поскольку у индейца таким образом нет бдительного соседа, чтобы информировать религиозного служителя о его делах, и нет алькальда, он живет в слишком большой свободе. Но, допустим, что все это прекратится, какое право имеет владелец земли на что-то большее, чем арендная плата с того, кто ее занимает? И если со своим пилаписом, или тропинкой, и своим домом он занимает не более 50 брасас — за что он должен платить столько же, как если бы он арендовал кабалиту, которая составляет тысячу брасас — и если он должен платить ту же арендную плату, тогда сдайте ему в аренду кабалиту, включая туда дом и пилапис; и с этим у индейца будет земля для посадки молодых деревьев и для посева зерна».

Эти пункты процитированы из брошюры, изданной (Манила, 1739 г.) аудитором Педро Кальдероном Энрикесом под названием: Discvrso ivridico, en qve se defiende la real iurisdiccion, y se hace demonstracion de la injusticia, que contiene el contrato de arrendamiento de solares en estas islas; в ней он «оплакивает огромную сумму, которую филиппинцы платили церковной власти». По-видимому, это вызвало ответ в защиту церковников: Apología por la immvnidad ecclesiastica, y por la licitvd de terrazgos, o alqvileres de tierras segvn la forma, estilo de algvnas estancias de estas islas Philipinas (Манила, 1739 г.); примечательно, что это было опубликовано в типографии иезуитов, а брошюра аудитора — в коллегии Санто-Томас. Относительно обоих этих изданий см. Catálogo bibl. filipina Винделя, № 1807, 1808; там процитирован следующий абзац из Apología:

«48. В возделанных поместьях или фермах, которыми Общество Иисуса владеет на этих островах, арендаторы ничего не платят за участок под дом, который они занимают, с небольшим садом, который их дома обычно имеют в дополнение; но они платят только за другую землю, которую возделывают. Более того, существует распоряжение начальства, что ни одному человеку не разрешается находиться на этих фермах, если он не имеет в ведении какое-либо хлебное поле — и справедливо, поскольку это цель, ради которой любому предоставляется доступ в поместья; хотя это не препятствует проявлению полной справедливости к старикам, вдовам и другим людям, которые законно нетрудоспособны, позволяя им оставаться, как они и делают, в своих домах, не платя ничего за них и не возделывая поле. Поэтому очевидна ложь в том, что говорится неким [N., используется, когда имя не должно упоминаться] автором в начале № 3, ст. 2, при обсуждении этих поместий Общества — а именно, что арендаторы платят за землю, которую они возделывают, и за землю под домами, которые они занимают. В Санта-Крус в начале использовалось то же правило, и оно до сих пор соблюдается среди арендаторов, которые работают на землях Майхалиге, прилегающих к упомянутой деревне Санта-Крус, и имеют свои дома на хлебных полях. Но поскольку с течением времени число метисов-санглеев увеличилось, и они посвятили себя другим занятиям — художники, позолотчики, серебряных дел мастера и т. д., каковые ремесла они теперь выполняют с ловкостью — и было образовано много домохозяйств, число которых достигло около трехсот восьмидесяти, до которого они доходят сейчас, стало необходимым уступить их настойчивым просьбам; и этой коллегии Сан-Игнасио в Маниле пришлось пожертвовать великолепными садами, которыми она там владела, и позволить упомянутым метисам основать там свои жилища. И, поскольку несправедливо, чтобы упомянутая коллегия несла тяжелый ущерб от потери упомянутых садов, которые стоили ей многих тысяч песо, …»

4 Консепсьон говорит (Hist. de Philipinas, xi, pp. 278–280), что некоторое расследование этого донесения было проведено до смерти Торре, и семь самых богатых китайцев были арестованы «как наиболее подозрительные в предполагаемом беспорядке». Эти люди содержались в тюрьме в течение шести месяцев, расследования продолжались Арречедерой и указывали на то, что «заговор» был лишь злонамеренной фабрикацией, направленной на то, чтобы извести Торре и тем самым вызвать его смерть. Наконец, губернатор, ввиду их длительного тюремного заключения и неспособности доказать какие-либо обвинения против них, освободил китайских заключенных «под предосторожности и гарантии». Один из заключенных доказал с помощью записки от начальника тюрьмы суда, что последний «принял китайца как заключенного, не будучи уведомленным, от кого или по чьему приказу». Была принята дальнейшая мера предосторожности — отправить обратно в Китай на чампанах, которые уходили в том году, «немалое число китайцев из тех, кто был известен как бродяги и безработные». Консепсьон утверждает, что правление Торре стало ненавистным во многом из-за некоего человека в Маниле, «который благодаря своему рангу и богатству амбициозно господствовал над обществом, заставляя его правительство подчиняться его прихотям, и делал все, что мог, чтобы опозорить губернатора».

5 На этих кораблях прибыл королевский ситуадо за текущий год (1747), и 30 000 песо в счет причитающихся задолженностей; более того, доходы от груза предыдущего года были необычайно велики благодаря успешным продажам в Акапулько. Суда остановились в порту Сисиран, где серебро было выгружено и отправлено по суше в Манилу; это было сделано из опасения, что они могут быть атакованы врагами у Эмбокадеро. Галеон «Росарио» был отправлен с грузом в Акапулько, но был отброшен встречными ветрами, потому что был плохо построен и труден в управлении. Это снова поставило королевскую казну в крайне тяжелое положение, поскольку ситуадос имели задолженность за шесть денежных переводов; Арречедера обратился к гражданам и духовенству, которые откликнулись щедро — особенно архиепископ и его капитул; «одно только Общество Иисуса предоставило 11 000 песо — королевское обещание было заложено для оплаты; и obras pías также внесли вклад в общее дело своими резервными фондами». (Concepción, Hist. de Philipinas, xii, pp. 36–38.)

6 Его фамилия была Мартинес де Арисала; в это время ему было пятьдесят два года. Он был членом Аудиенсии Кито в Перу (ныне в Эквадоре) в течение семнадцати лет и был наделен королем различными важными поручениями.

7 Вероятно, из-за того, что он был доминиканцем, а китайцы в Маниле и ее окрестностях в основном находились в ведении этого ордена в вопросах религии.

8 Полный отчет об этом восстании, его причинах и ходе можно найти в Hist. de Philipinas Консепсьона, xiv, pp. 79–107; а о его наказании Лечугой — в xi, pp. 40–43. При написании последнего тома у него не было адекватной информации относительно причин восстания; но позже он получил подробный отчет об этом от отцов-реколетов в Бохоле, которые взяли на себя заботу о туземцах после изгнания иезуитов в 1768 году. По их словам, непосредственным поводом к восстанию стало произвольное поведение иезуита, отца Моралеса, который в 1744 году отвечал за округ Инабанган. Он послал туземного констебля арестовать индейца-ренегата, но тот убил констебля, чей брат, Франсиско Дагохой, забрал труп и принес его в свою деревню. Моралес отказался хоронить его в освященной земле, и он лежал три дня непогребенным и гниющим. Разгневанный этим произвольным и суровым обращением, особенно тем, что Моралес был причиной смерти констебля, Дагохой поклялся отомстить иезуиту и убедил туземцев своего округа присоединиться к нему в этом; 3000 из них последовали за ним, покинув свои дома и укрепив неприступное убежище в горах. По пути они разграбили большое и ценное поместье в той округе под названием Сан-Хавьер, принадлежавшее иезуитам, которое было хорошо укомплектовано коровами, карабао, лошадьми и другими животными. Вскоре после этого Дагохой подкупил индейца, чтобы тот убил иезуитского священника Хагны, отца Ламберти; а позже Моралес также был убит туземцами. Ряды повстанцев пополнялись благодаря различным актам несправедливости и тирании со стороны испанцев, и восстание принимало опасные масштабы. Епископ Себу Эспелета пытался убедить повстанцев вернуться к повиновению и предлагал им светских священников вместо иезуитов; но они приняли это за робость со стороны правительства и стали лишь более дерзкими. Двадцать лет спустя миссионеры-реколеты были отправлены в Бохоль вместо изгнанных иезуитов, и в округе Баклайон был размещен брат Педро де Санта-Барбара; он разработал планы по возвращению и примирению повстанцев и частично преуспел; Дагохой и несколько других дато «вернулись к Богу и к церкви» со своими последователями, несколько сотен были крещены и тогда же исповедались. Тем не менее, они не пошли намного дальше, и хотя епископ Эспелета лично пытался обеспечить их христианское управление, «он не смог добиться от Дагохоя ничего, кроме того, что тот построит церковь, чтобы выполнить свои христианские обязательства; но, поскольку его привлекала беззаконная жизнь, которую он вел в течение стольких лет, и удовлетворение от того, что ему подчиняются, предприятие откладывалось до настоящего времени. Ничего не было сделано, кроме возведения фундаментных столбов, которые должны были служить для нынешней церкви». Этот последний том Консепсьона был опубликован в 1792 году, и его более поздняя информация была получена, вероятно, в 1789 году, в котором он написал этот отчет. (Последнее увещевание Эспелеты к Дагохою было сделано, как утверждает наш автор, «в шестьдесят втором году»; но контекст указывает на то, что это произошло после того, как начались труды реколетов, и поэтому дата, скорее всего, «семьдесят второй», слово sesenta напечатано вместо setenta, из-за одной из типографских ошибок, столь частых на страницах Консепсьона.) Брат Педро де Санта-Барбара был так доволен своим первым успехом, что убедил гражданские власти вывести войска из большинства постов Бохоля и опубликовать всеобщую амнистию (это было не позднее 1770 года); но результатом стало то, что вожди повстанцев не позволяли никому из своих последователей покидать свои твердыни под страхом смерти и продолжали свои привычки совершать набеги на соседей, грабежи и убийства. Консепсьон выражает возмущенное удивление тем, что этому восстанию было позволено долго оставаться безнаказанным, с таким большим ущербом и вредом для мирной части населения.

9 Этими послами были: для Минданао — отец Франсиско Исаси, ректор иезуитской коллегии в Замбоанге, и сархенто-майор там, дон Томас де Арревильяга. Для Джоло был также назначен Исаси; но по возвращении из Тамонтаки его здоровье было настолько подорвано, что на его место был назначен отец Себастьян Игнасио де Аркада, тогда отвечавший за округ Сиокон; он отправился туда в сопровождении Арревильяги, будучи посланным Хуаном Гонсалесом де эль Пульгаром, тогдашним губернатором Замбоанги. (Concepción, Hist. de Philipinas, xii, pp. 75–106.)

10 Миссионерами, назначенными на миссию в Минданао, были иезуиты Хуан Морено и Себастьян Аркада; но последний в то время был болен и вскоре после этого умер; на его место был подставлен Игнасио Малага. См. отчет об их миссии в Concepción, xii, pp. 110–112, 138–141.

Те, кто отправился в Джоло, были Хуан Анг[е]лес и Патрисио де эль Баррио; они покинули Замбоангу 3 июня 1748 года в компании с Алимудином. Об отчете об их миссии см. Concepción, xii, pp. 114–138; он цитирует дневник и письма, написанные отцом Ангелесом, и отчет коменданта Пульгара. Он обвиняет иезуитов (pp. 146, 147) в искажении образа султанов моро перед губернатором, а Пульгара (как находящегося под их влиянием) — в излишне враждебном отношении к моро.

11 Консепсьон утверждает (xii, p. 134), что Алимудин был настолько увлечен одной из своих наложниц, что пренебрегал своими обязанностями управления; и что его брат Бантилан подкупил человека, чтобы тот убил султана, дав ему шесть рабов и тысячу песо.

12 Феррандо говорит (Hist. PP. dominicos, iv, p. 535) об «этом мятеже, реальном или притворном (но по этому пункту история не вынесла своего окончательного суждения)».

13 Форрест говорит (Voyage, p. 334) о визите Алимудина в Самбоангу: «Он покупал товары у дона Захариаса, губернатора, давая дону его собственную цену, делал подарки офицерам гарнизона и проигрывал им свои деньги, как бы случайно, играя в кости. Все еще решив расположить к себе губернатора, султан хотел сделать ему подарок из сорока рабов-мужчин, которых он по этому случаю одел в богатые ливреи. Многие из них были уроженцами Папуа или Новой Гвинеи. Захариас отказался от подарков, подозревая султана в каком-то умысле. Тогда султан попросил разрешения отправиться в Манилу. Он отправился туда и сказал архиепископу: “Я приму христианство, пусть испанцы возьмут Сулу, отправьте упрямых дато в Самбоангу; сделайте меня там королем, я тогда заставлю каждого принять вашу религию”. Испанцы выслушали его, и он вернулся в Самбоангу с армадой».

14 См. письмо иезуита Масвеси относительно этого визита правителя Джоло в VOL. XLVII, pp. 243–250; также отчет о нем (1750 г.), приписываемый Арречедере, в Archivo Ретаны, i, № v.

15 Феррандо говорит (iv, pp. 538, 539), что Арречедера отправил султана в Биналатонган (в Пангасинане) для крещения; но что Алимудин заболел в Паники, по пути, и поэтому было решено крестить его там.

16 Эта катастрофа, одна из самых разрушительных в своем роде из когда-либо известных, произошла 28 октября 1746 года; Лима была разрушена землетрясением, а Кальяо уничтожен приливной волной — в Лиме погибло более 1100 человек, а в Кальяо — 4600. Подробный отчет об этом событии был опубликован в Лиме по приказу вице-короля, маркиза де Вилья Гарсия, английский перевод которого появился в Лондоне (второе издание в 1748 г.); и другие отчеты были опубликованы в Лиме и Мексике.

17 См. отчет об этом споре, жалком состоянии, в котором оказались королевские корабли и галеры, и потере «Пилар» в Historia Консепсьона, xii, pp. 183–211; ср. Montero y Vidal, Hist. de piratería, i, p. 291, прим. Судно, известное под названиями «Росарито» и «Филиппино», которое «обошлось королевской казне в 60 666 песо, более четырех лет оставалось брошенным на солнце и под дождем, без всякого присмотра»; и теперь оно оценивалось в 18 000 песо, сумма, которая после более тщательного осмотра гниющих бревен была снижена до 7500. Испанское правительство приказало немедленно построить шесть кораблей для действий против пиратов моро; и поэтому необходимо было ускорить эту работу, не дожидаясь «бюрократии», отсюда и неофициальное назначение Небры. «Пилар» был не фрегатом, а большим кораблем; он отплыл в июне или июле 1750 года; его ремонт и очистка были сделаны так поспешно, что судно начало протекать еще до того, как покинуло побережье Лусона. Командира, Игнасио Мартинеса де Фауру, уведомили об этом и о том, что судну небезопасно выходить в открытое море; он ответил: «В Чистилище или в Акапулько!». В следующем октябре на восточных берегах Лусона были подобраны обломки, которые были идентифицированы как принадлежащие «Пилар».

18 «Секретарь правительства, который, будучи защищен в той части лицом, которое должно было осудить его действия, продвигал свои замыслы и в конечном итоге достиг своей цели» (Ferrando, iv, p. 548).

19 «Эта [доминиканская] провинция уже (в 1745 г.) докладывала его Величеству, что беатерио Санта-Каталина поддерживается в форме соблюдения, предусмотренной королевскими указами от 17 февраля 1716 г. и 10 сентября 1732 г.; что в нем содержится пятнадцать монахинь, которые должны быть согласно установлениям его основателя; что они соблюдают три обета монашества, согласно постановлению св. Пия V, изданному 28 [sic] в 1566 г.; и что, хотя по этому пункту никогда не возникало ни малейшего вопроса, начали возникать некоторые сомнения относительно характера их обетов и даже того, может ли быть предоставлено освобождение от них архиепископом Манилы». Соответственно, доминиканцы запросили королевское решение по этим вопросам; поэтому король постановил (20 июня 1747 г.), что комитет, сформированный из губернатора, архиепископа и доминиканского провинциала, должен тщательно изучить лучший метод выполнения предыдущих указов. Они сделали это, и, когда их обсуждения были представлены королевскому фискалу, он потребовал, чтобы обеты, принесенные этими беатами, были объявлены противоречащими воле его Величества. Сестра Сесилия, как только была помещена в Санта-Потенсиану, сняла с себя монашеское облачение, заявив, что ее профессия была недействительной — заявление, которое было нерегулярным, «потому что уже прошли пять лет, которые законы и правосудие отводят для разбирательств такого рода». Когда папский делегат отклонил апелляцию доминиканцев на попытку архиепископа контролировать это дело, они обратились в Аудиенсию за защитой от fuerza, осуществляемого последним; но этот суд отказался вмешаться, заявив, что никакого fuerza совершено не было. Затем архиепископ вынес окончательный приговор в пользу Сесилии и освободил ее; она затем вышла замуж за Фигероа, и они отправились в Новую Испанию. Испанское правительство больше не обращало внимания на ее дело, кроме как отказало доминиканцам в разрешении представить его на рассмотрение Святого Престола. (Ferrando, iv, pp. 548–551)

20 Это был дон Протасио Кавесас.

21 Подробный отчет об этом эпизоде находится в Historia Консепсьона, xii, pp. 212–230. Имя дамы было Сесилия Ита и Саласар. Она воспитывалась в беатерио с детства и была монахиней по профессии в течение шестнадцати лет.

22 «Королевский указ, изданный в 1762 г. вследствие печально известного судебного процесса матери Сесилии, не постановил, что беатерио должно быть упразднено, а только то, что новые монахини не должны приниматься до тех пор, пока те, кто жил тогда, числом около тридцати, не будут сокращены до пятнадцати монахинь хора, в соответствии с положениями его основания», «и что число пятнадцати беат должно поддерживаться в соответствии с вакансиями, которые могут возникнуть». (Ferrando, v, p. 151).

23 «Захват этих чампанов стал впоследствии причиной шумного судебного процесса, возбужденного различными офицерами против мастера-де-кампо Абада, обвиняя его в том, что он оставил себе лучшую часть [захваченных товаров]. Было также доказано, что он использовал суда королевского флота в своих торговых спекуляциях; это зло было очень распространено в тот период, и именно ему следует приписать, в значительной части, скудные результаты большинства экспедиций против магометанских малайцев южных Филиппин». (Montero y Vidal, Hist. de piratería, i, p. 294.)

Другой китайский чампан был захвачен испанцами, по-видимому, вскоре после этого, недалеко от Маланди; он был нагружен товарами для торговли в Минданао, которые включали некоторое количество ружей и другого оружия, с боеприпасами. Они были конфискованы испанцами, акт, который вызвал большое возмущение у Джампсы, султана Тамонтаки, который поэтому отказался от испанского союза и встал на сторону враждебных моро. (Concepción, xiii, pp. 1–5.)

24 Это разбирательство произошло в полночь 3 августа, и число арестованных составило 217 человек: они включали четырех сыновей Алимудина, его брата и сестру, четырех его дочерей, пять шуринов, зятя; магометанского джадди («второй ранг в этой секте, эквивалентный епископу») и пять пандитас; также двух видных вождей, сто шестьдесят вассалов султана и тридцать две наложницы и служанки. (Montero y Vidal, Hist. de piratería, i, p. 298.) Ср. Concepción, xii, pp. 288, 289.

25 Алимудин и его домочадцы прибыли в качестве заключенных в Манилу в сентябре 1751 года. Вскоре после этого манильское правительство объявило войну огнем и мечом против джолоанцев и всех тех народов моро, которые помогали им; разрешив порабощение всех, кто будет захвачен, будь то мужчины, женщины или дети; и отдав все их имущество и владения захватчикам, свободными от всех королевских пошлин или налогов. См. копию этой прокламации в Hist. de piratería Монтеро и Видаля, приложение, pp. 29–31. Консепсьон (xii, p. 344) считает это объявление войны несправедливым; он добавляет, что джолоанские пленные принцы, чей арест был спровоцирован амбициями и жадностью, имели несчастье потерять своего защитника, епископа Арречедеру, из-за смерти (12 ноября 1751 г.). В том же месяце умер также епископ Аревало, Нуэва-Касереса.

26 Здесь, как и чаще всего в других местах, «пленники» являются синонимом «рабов». Монтеро и Видаль (Hist. de piratería, i, p. 299) протестует против этого разрешения порабощать моро, как противоречащего положениям законов Индий, которые запрещают рабство на Филиппинах.

27 Консепсьон говорит (xii, pp. 345–352), что мастер-де-кампо, командовавший флотом (которым был Антонио Рамон де Абад и Монтерде), не мог решить, нападать ли на Джоло, но был убежден сделать это иезуитами, которые сказали ему, что один вид испанской эскадры обеспечит сдачу джолоанцев. Атака была предпринята в начале июня 1752 года и была безуспешной; Абад был зол на иезуитов, которые завели его в эту трудность, и поссорился с ними. Они ответили тем, что обвинили его перед губернатором в поведении (в современном выражении) «недостойном офицера и джентльмена» — то есть в пренебрежении служебным долгом, бесхозяйственности в кампании, ненужном жертвовании жизнями своих людей и распутном поведении в Замбоанге. Этому верили, пока Абад не был представлен гораздо более благоприятно другими офицерами своего флота. См. полный отчет о его резиденсии (ut supra, xiii, pp. 36–85), в которой он был оправдан по обвинениям, выдвинутым против него, но приговорен к оплате расходов по резиденсии.

28 Эти военные действия вспыхнули в 1752 году и в течение нескольких лет терзали несчастных висайцев. Консепсьон записывает многие из этих атак в значительных деталях (Hist. de Philipinas, xiii, pp. 5–36); миссии реколетов, как и миссии иезуитов в Минданао (за исключением тех, что находились под защитой форта в Замбоанге), были пограничными аванпостами, наиболее подверженными нападениям пиратов, и именно эти миссии Консепсьон упоминает главным образом. Форт в Илигане, Минданао, был осажден двумя тысячами моро в течение двух месяцев; но из Себу был послан испанский флот, который вынудил врага снять осаду после больших потерь в людях. Эту оборону вел иезуит, отвечавший там, отец Хосе Дукос, чей отец был офицером испанской армии; и этот же священник оказал доблестную службу в других набегах моро в том регионе. Таголоан и Ипонан, в провинции Кагаян, Минданао, были осаждены моро; но горные индейцы были призваны на помощь иезуитскими миссионерами и вынудили врага отступить. В Караге был атакован Суригао, и христианские жители вместе с двумя миссионерами-реколетами были вынуждены бежать и искать убежища в горах; их охотились там неделями враги — один из священников был в конце концов схвачен и доставлен в Ланао — все это время перенося ужасные лишения и страдания, которые заставили другого (брата Роке де Санта-Моника) стать безнадежно безумным; он был впоследствии доставлен в Манилу, но умер там в безумном состоянии. «Округ Суригао, богатый своими знаменитыми золотыми рудниками, а ныне в самом жалком состоянии», был опустошен и разорен. Враг сделал то же самое на острове Сиаргао, где миссионер-реколет, брат Джозеф де ла Вирхен де эль Ниньо Пердидо, был убит, пытаясь вести своих последователей против пиратов. Почти все население — Суригао, более 2000 душ; Сиаргао, более 1600 — было либо убито, либо уведено в плен. Округ Бутуан был опустошен, и было захвачено около двухсот пленников; маленький военный пост в Линао, вверх по реке, единственный спасся, главным образом из-за трудности подъема по течению. Моро атаковали остров Камигин, который так храбро защищался своими туземцами, что пираты были отбиты — особенно «одной из деревень, которая состояла из людей происхождения моро с озера Маланао, откуда они удалились из-за внутренних раздоров и поселились на этом острове. Они отличного нрава, очень хорошие христиане, мужественны и питают непримиримую ненависть к этим врагам». Здесь ими руководил их священник-реколет, брат Марселин де эль Эспириту Санто, «крепкий уроженец Ла-Манчи», который с ними сражался так доблестно, что враг не смог высадиться. Ромблон имел такой хороший форт, что мог отбить врага; Тикао был так плохо защищен, что люди вместе со своим миссионером, братом Мануэлем де Санта-Каталиной, могли только бежать — священник был впоследствии схвачен и, наконец, выкуплен за восемьсот песо. В нескольких местах миссионеры были либо убиты, либо схвачены пиратами; и эти набеги расширялись, дерзость врага возрастала, даже до побережий Лусона, в Батангасе и Самбалесе. Правительство принимало меры предосторожности, какие могло, но они сводились к минимуму, кроме как в окрестностях Манилы, Себу и Замбоанги; военные и морские силы, а также припасы всех видов были недостаточны, и было много официальной апатии и коррупции.