«Филиппинские острова, 1493–1898. Том 28: 1637–1638»

Я сделаю здесь только одно размышление, которое вырывается у меня из любви к человечеству. Братство Милосердия накопило огромное богатство, но они раздают и тратят его на несчастных, которые нуждаются: само государство часто находило там помощь. Монашеские ордена также имеют свои сокровища, но меня уверяли, что никто не пользуется ими; и что, напротив, подобно тем сокровищам игоготов, их сокровища только увеличиваются с каждым годом. Также «Испанская история», которая рассказывает об использовании Братством Милосердия своих благотворительных взносов, умалчивает о том, что делают монашеские ордена со своими.

Обутые францисканцы прибыли в Манилу в 1577 году. Они связаны с капуцинами. Их монастырь великолепен и огромен. У них обычно тридцать монахов, помимо пятидесяти других, которые почти монахи и которые занимают такое же количество приходов в архиепископстве Манилы. Внутри монастырской ограды можно увидеть прекрасную часовню, где постоянно хранится святое причастие. Эта часовня предназначена для упражнений терциариев.

За стенами Манилы, в пушечном выстреле от города, стоит госпиталь Сан-Лазаро; францисканские монахи отвечают за его светское и духовное управление. Этот госпиталь предназначен для прокаженных, многих из которых можно увидеть в Маниле. Испанцы называют эту болезнь el mal lazaro.

Статья двенадцатая

Об епископах Филиппин, суффраганах Манилы; и об общем числе христианских душ на этих островах.

Епископство Себу — первое; оно было создано в 1595 году. Его кафедральный собор построен из дерева и довольно большой; он посвящен св. Михаилу. В нем нет каноников. Там есть один кюре, один ризничий, один генеральный викарий и несколько священников. Епископ почти всегда является монахом. Когда он совершает службу, его обычно сопровождают два священника-метиса. Кроме того, в Себу есть монастырь обутых августинцев, монастырь босых августинцев или реколетов, одна резиденция Общества Иисуса и один алькальд. В каждом монастыре обычно по три отца, и это самое большое число, которое у них когда-либо было. Город Себу, который не должен носить имя города, представляет собой скопление нескольких жалких соломенных хижин, как и у всех индейцев; монастыри, напротив, прекрасно построены. Последние — это огромные здания, и это всего лишь для двух или трех человек. Это верно для всех монастырей Филиппин, которые в семь или восемь раз больше, чем необходимо для того количества отцов, которые в них находятся. Остается выяснить, так ли это потому, что число монахов в настоящее время в Испании меньше, чем сто пятьдесят или сто восемьдесят лет назад; или же эти здания были возведены с расчетом и идеей, что они когда-нибудь будут заселены и заполнены. Я не смог узнать, что из этого верно. В Себу, как и в Маниле, был квартал для китайцев. Епископ Себу получает жалованье в четыре тысячи пиастров (21 000 ливров), кюре — сто восемьдесят пиастров (960 ливров), а ризничий — девяносто один (472 ливра).

Епископство Камаринес относится к тому же времени, что и епископство Себу, и было основано таким же образом. Этот город не красивее города Себу. Обутые августинцы, реколеты и босые францисканцы обосновались в Камаринесе.

Епископство Нуэва-Сеговия было основано в то же время и таким же образом, как и предыдущее. В городе (если это город) есть монастырь обутых августинцев, монастырь босых францисканцев и монастырь доминиканцев.

Белое духовенство, согласно списку, который я видел, управляет ста сорока двумя приходами, которые включают 131 279 человек. Остальные приходы, числом более пятисот пятидесяти, разделены между августинцами, отцами Общества Иисуса, доминиканцами, реколетами и босыми францисканцами.

The Augustinians have charge of 241,806 persons

The fathers of the Society had 170,000

The Dominicans have 89,752

The Recollects have 63,149

The discalced Franciscans 141,196

Sum total 705,903 persons.

Вышеуказанная сумма относится к 1735 году и является очень точной, так как взята из общин и из отчета королевских чиновников. В ней, однако, может быть некоторая ошибка из-за того, что индейцы время от времени меняют место жительства или отсутствуют некоторое время. Смертность также должна иметь на это некоторое влияние. В любом случае получается, что туземцы Филиппин, подданные короля Испании, образуют колонию примерно такой же численности, как город Париж; и что эта колония, если бы она была хорошо управляема и хорошо направляема, могла бы стать очень процветающей.

Статья тринадцатая

О власти и влиянии, которыми пользуются монашествующие на Филиппинах

Если губернатор Филиппин абсолютен, то монашеские ордена образуют там орган, который не менее могущественен. Будучи хозяевами провинций, они правят там, можно сказать, как суверены; они настолько абсолютны, что ни один испанец не осмеливается поехать туда, чтобы обосноваться. Если бы он попытался это сделать, он преуспел бы только после преодоления больших трудностей и устранения величайших препятствий. Но он всегда был бы на ножах: монахи строили бы ему столько козней; они искали бы столько поводов для спора с ним; и они возбудили бы против него столько всего, что в конце концов он был бы вынужден уехать. Так эти отцы остаются хозяевами земли, и они на Филиппинах более абсолютны, чем сам король.

В 1763 или 1764 году алькальд Манилы, радеющий об общественном благе, распорядился удлинить королевскую дорогу на две или три лье от города и обсадить ее деревьями с обеих сторон. Это произвело очень красивый эффект и облегчило перевозку продовольствия в Манилу. Отцы Общества Иисуса начали судебный процесс против алькальда, потому что, по их словам, он посягнул на земли бедных индейцев. Алькальд, и справедливо, обратил мало внимания на этот иск. Отцы Общества Иисуса, видя, что дело складывается совсем не в их пользу, заставили индейцев вырубить деревья и привели дорогу в прежнее состояние — то есть они сами вершили правосудие. Поверят ли, что дело оставили в таком состоянии? Однако нет ничего более верного; это было еще совсем недавно по моему прибытию в Манилу, и мне рассказывали об этом несколько человек, заслуживающих доверия.

Согласно указу короля, возобновлявшемуся, возможно, сто раз, монахам приказано обучать молодых индейцев кастильскому языку. Но его Величеству, как единодушно уверяли меня испанцы Манилы, до сего дня еще не повиновались и не смогли добиться исполнения указа. В полулье от Манилы можно увидеть государственные школы, где обучают молодежь, но тщательно следят за тем, чтобы не обучать их кастильскому языку. Их обучают языку страны. У них, правда, есть маленькие молитвенники, написанные на кастильском языке, и молодежь время от времени учат нескольким словам этого языка; но главный язык, на котором учителя стараются заставить их хорошо говорить и читать, — это язык их собственной страны. Итак, отойдите на одну лье от Манилы, и вас едва ли поймут, если вы не знаете языка страны — факт, который я могу подтвердить, ибо испытал его на себе. В провинциях еще хуже. Так монахи являются хозяевами индейцев. Большое зло, которое из этого проистекает, заключается в том, что сами испанцы не могут получить никакого представления о положении дел в этих провинциях. У них не было бы никакой безопасности в путешествии, если бы их не знали монахи и если бы у них не было с собой рекомендаций, представленных монахами Манилы. Эти рекомендации бесконечно предпочтительнее тех приказов, которые губернатор мог бы дать алькальдам или этим монахам. Последние, вероятно, не удостоили бы их принять; в то время как алькальды, которым самим нужно поддерживать хорошие отношения с монахами, дали бы лишь слабый ответ на приказы губернатора.

Несмотря на все возможные рекомендации, все же случается, что монах, отвечающий за людей, среди которых вы путешествуете, редко позволяет вам говорить наедине с индейцами. Когда вы говорите в его присутствии с каким-нибудь индейцем, который немного понимает по-кастильски, если этому монаху неприятно, что вы слишком долго беседуете с этим туземцем, он дает ему понять на языке страны, чтобы тот не отвечал вам по-кастильски, а на своем собственном языке. Индеец слушается его; и если вы не знаете об этой практике, вы не можете догадаться о его причине, поскольку вы не поняли, что сказал монах. Меня уверяли в этом несколько испанцев, среди них инженер дон Фелисиано Маркес. Он несколько раз жаловался мне, что, несмотря на свое огромное желание путешествовать по провинциям, он не решался на это, учитывая большие трудности, которые, как он видел, неотделимы от такого предприятия.

Мы вместе, он и я, несколько раз ходили по реке на пангэ — лодке страны. Однажды мы поднялись вверх по течению на три лье. Никто не мог понять нас на таком коротком расстоянии от Манилы, ибо никто не знал кастильского языка; они даже не обращали на нас никакого внимания. Не поверишь, что испанцы были хозяевами страны. Это, как мне говорили испанцы, было результатом и следствием политики монахов.

Если монахи на Филиппинах сопротивлялись светской власти в этих вопросах, они были не более послушны в другом вопросе — церковной власти; ибо они смогли даже до сего дня уклоняться от визитов архиепископов, и этим прелатам никогда не удавалось добиться этого.

Большое препятствие в этом деле заключается в том, что на Филиппинах очень мало [белых] священников, и большинство тех, кто там есть, — индейцы. Народ, говорят испанцы, почти не имеет уважения или почтения к последним. Чаще всего они одеты как их соотечественники, другие индейцы, на манер страны. Монахи, напротив, обязательно более уважаемы, и даже если бы это было только из-за их манеры одеваться, они внушали бы народу больше трепета, чем индейские священники. Эти монахи держат народ в своего рода зависимости, в которой священники их собственной расы, одетые так же, как они, не могли бы их держать. Но так монахи, поскольку знают, что они необходимы в нынешнем положении дел, всегда поднимали оппозицию, когда архиепископы пытались посетить их, так что последние никогда не могли преодолеть трудность. Монахи, так сказать, окопались или укрепились в замках (encastillados, чтобы использовать особое выражение испанцев), так что все рвение архиепископов было не в силах привести их к положению других кюре. Как правило, в других епископствах вообще нет трудностей; ибо, поскольку приходы там почти всегда заняты монахами, кюре легко позволяют посещать себя лицу своего собственного класса. Правда, поскольку губернаторы до сих пор не принимали их сторону, архиепископы всегда были более слабой стороной.

Господин Арандиа, о котором я уже говорил, человек, способный управлять государством, несомненно, положил бы этому конец, если бы был жив. Дон Мануэль Антонио Рохо был назначен архиепископом Манилы при его правительстве. Дон Андрес Рохо, племянник того архиепископа, несколько раз говорил мне, что господин Арандиа только ждал прибытия своего дяди, чтобы завершить это важное дело. Но Арандиа умер до его прибытия, и утверждают, что ему помогли умереть. Как бы то ни было, архиепископ Рохо, потеряв свою поддержку, не смог, хотя и стал губернатором и генерал-капитаном островов, сделать монахов покорными. Он писал королю, что буллы папы и указы его Величества всегда будут без силы и действия; и что единственный способ добиться регулирования этого вопроса — это издать императивные приказы генералу каждого ордена в Европе, чтобы тот направил своих монахов в Маниле принять визит архиепископа. Тем временем приходит война — Манила захвачена; Рохо умирает, и все остается по-прежнему.

Рохо был заменен только в 1767 году. В том году двор Испании прислал архиепископа. Я видел его и даже несколько раз наносил ему визиты, когда он совершил свой [публичный] въезд. Он написал всем общинам, что готовится посетить свою епархию. Он, как говорили, покинул Европу с самыми полными полномочиями для этой цели. У него были буллы, бреве папы и приказы двора. Он думал, что преуспеет со всем этим оружием, но он не знал, что в Маниле на все найдется ответ. Монахи ответили тогда, что не могут позволить ему посетить их; и таков их ответ [своему начальству]. Они прибыли, говорят они, сначала на Филиппины; они получили заботу о душах при определенных условиях и определенных обязанностях, которые нельзя отменить; [и они сказали], что архиепископ может, если хочет, отобрать все приходы, находящиеся в их ведении, и предоставить их белым священникам. Я сказал, что архиепископство Манилы содержит более двухсот приходов, из которых только тринадцать находятся в ведении белых священников. Следовательно, есть около двухсот, все еще занятых монахами. Теперь дело было очень затруднительным для архиепископа, у которого тогда не было двухсот священников в его распоряжении. Что касается бреве, булл и т. д., рассмотрите приятный ответ, который они дали и который их сторонники распространили публично; они сказали тогда, что его Превосходительство не привез с собой никаких новых постановлений из дворов Рима и Мадрида. Было очень верно, что существовала булла папы относительно этого вопроса, но ее нужно было бы искать в книгах. Чтобы она, с другой стороны, стала законом, необходимо было, чтобы архиепископ дал уведомление о ней, легализованное нотариусом обычным образом. Таковы, говорили они, законы королевства, ввиду того, что в книгах может быть некоторое различие, либо из-за перестановки запятой, либо из-за какой-либо другой ошибки, которая могла вкрасться при печати.

Таковы укрепления, которые монахи противопоставили в 1767 году новому архиепископу Манилы. В начале доминиканцы и августинцы были встревожены; доминиканцы, по сути, подчинились, и партия архиепископа уже думала, что он одержал победу. Но к концу года некоторые раскаялись и изменили свое мнение; и, как следствие, в монастыре произошел раскол. Августинцы также разделились, и они дошли даже до драк между собой. Один из главных действующих лиц был заключен в свою комнату. Однако дело было улажено, и было решено, что все они должны собраться и примириться, не говоря ни слова о том, что произошло. Это произвело странный эффект. По моему прибытию раздор начался снова, но я не знаю, чем закончилось это дело.

Другие монашествующие и отцы Общества Иисуса держались твердо. Последние особенно, по-видимому, были очень усердны в посещении губернатора — и это в час, когда никого не принимают в домах Манилы, если только это не дела, которые не терпят отлагательства; то есть отцы приходили сразу после обеда, в то время, когда все люди удаляются, чтобы поспать. Придя однажды в это время, сразу после его обеда, чтобы увидеть губернатора по неотложному делу, которое касалось меня, едва я начал то, что хотел сказать, как появился отец Общества Иисуса, который поднялся по маленькой частной лестнице. Я не смог закончить свое дело. Преподобный отец завладел губернатором, который назначил мне встречу на другое время. Я не могу быть уверен, что тот отец приходил по вопросу визита; я сообщаю этот факт только потому, что он согласуется с тем, что говорили тогда в Маниле относительно частых визитов, которые отцы Общества Иисуса наносили губернатору в то время, когда никто не осмеливался явиться в правительственный [дом].

Я должен рассказать, какую сторону принял губернатор в столь деликатном деле. С одной стороны, на него давил архиепископ; с другой — его осаждали иезуиты и монахи. Во время этих споров я застал его однажды вечером, когда пришел к нему, задумчивым и погруженным в раздумья. У него в руках были два письма, которые архиепископ написал ему последовательно в тот же день. Он сказал мне с проявлениями чувств, которые показывали его смущение, что архиепископ пишет ему письмо за письмом по делу, которое от него никак не зависит. Он сказал, что у него нет инструкций по этому вопросу и что он не может превышать свои полномочия. И, поскольку он повторял это мне раз за разом, я ответил ему, что, поскольку у него нет приказов от своего двора и, особенно, поскольку у него нет белых священников в его распоряжении, ему на самом деле очень трудно действовать так, как желает архиепископ. Следует заметить, что я жил у богатого французского купца, одна из дочерей которого вышла замуж за секретаря правительства; и я часто замечал, что этот секретарь был совсем не склонен к стороне архиепископа.

На следующее утро в городе были найдены расклеенными четыре пасквиля, или оскорбительные и очень клеветнические плакаты: один в правительственных учреждениях; второй — на воротах Париан; третий — у Братства Милосердия; и четвертый — у нашей двери. В этих памфлетах прямо говорилось, что губернатор за двадцать тысяч пиастров (105 000 ливров) помешал архиепископу выполнить свой долг. Секретарь был вне себя от дерзости памфлета, и особенно от того, что был расклеен у его двери. Он говорил об этом как о преступлении, которое заслуживает самого сурового наказания. Он добавил, что для того, кто это сделал, было бы лучше, если бы он был обнаружен, что он никогда не жил. На самом деле, я вполне уверен, что Самбоанга (на острове Минданао), о которой я упоминал ранее, была бы его жилищем, и что он не очень бы там наслаждался.

Монахи на Филиппинах, как можно видеть, абсолютны в провинциях. Совершенно верно, что, согласно указам, губернатор должен время от времени посылать туда аудиторов в качестве визитаторов. Но помимо того, что это почти никогда не случается, эти визитаторы, хотя и являются членами королевской Аудиенсии, обязаны перед отъездом брать рекомендации из монастырей Манилы, чтобы быть хорошо принятыми. Однако эта великая власть монахов над народом не мешает последнему очень часто восставать в провинциях; и эти восстания почти всегда сопровождаются смертью какого-нибудь монаха. Тогда нет иного способа восстановить порядок, кроме как посылкой войск, чтобы привести индейцев к повиновению, ибо красноречие монахов ничего не может сделать. Такая чрезвычайная ситуация произошла в мое время, в конце 1767 года. Несколько поселений вокруг большого озера восстали и дошли в своей дерзости до того, что убили монахов-кюре. Необходимо было послать кавалерийского офицера во главе отряда из пятнадцати человек, чтобы заставить этих мятежников подчиниться.

Эти беспорядки всегда случались, когда провинциями Филиппин управляли только алькальд и монахи. Я считаю, что двору необходимо было бы иметь четыре или пятьсот солдат (или, по крайней мере, достаточное количество) с единственной целью — разбросать их по этим различным провинциям, в постах всего по пятнадцать или двадцать человек. Это число, помимо того, что оно незначительно и требует малых расходов, было бы достаточным для поддержания индейцев в их долге, поскольку всего пятнадцать человек успокоили беспорядки в значительном районе возле озера.

[Следующее, также из Ле Жантиля (стр. 59–63), частично касается церковного сословия.]

Статья девятая

О гении жителей Филиппин и особых наказаниях, налагаемых монахами на женщин, которые не посещают мессу в предписанные дни.

Эта статья является четырнадцатой главой францисканского монаха, у которого я извлек часть своих подробностей. Но я считаю, что будет важно воспроизвести здесь в точном переводе текст оригинала.

[Отрывок взят из «Хроник» Сан-Антонио, том I, часть главы XL книги I; это, однако, не точный перевод, а частично синопсис. Смысл не искажен; но мы предпочли перевести эту часть главы, озаглавленную у Сан-Антонио «О характеристиках и гении филиппинских индейцев», непосредственно с испанского, точно воспроизводя материал, обобщенный Ле Жантилем.]

«412. Среди даров, которыми наделен человек, дары души — самые благородные и самые важные, например, характеристики или склонность, и мастерство или понимание в осуществлении человеческих рассуждений и умственных операций. А поскольку душа так зависит от тела и его ощущений, духовные операции смягчаются телесными характеристиками. Эти характеристики (по суждению Галена, Платона, Аристотеля и Гиппократа) таковы или иные в зависимости от меняющегося климата [различных] регионов. Следовательно, различие наций в телесных характеристиках, а также в характере, гении и нравах проистекает из различных климатов регионов и из различия в воздухе, воде и пище — в соответствии с той максимой, Natura facit habilem, в ее обычном толковании. Это делает очевидным (в отдаленных регионах) различие между испанцами и французами, индейцами и немцами, эфиопами и англичанами. Это ощущается на расстояниях не столь больших, во многих провинциях одной только Испании. Даже в Убеде и Баэсе, находящихся всего в одной лье друг от друга, встречается это разнообразие мужчин и женщин. На Филиппинах встречаются более заметные различия такого рода; ибо есть определенные народы в устье одной реки, в то время как у истока — другие, очень отличающиеся по цвету лица, обычаям и языкам. В одной и той же провинции встречаются глупые и умные народы; белые, черные и коричневые; и те, что имеют различные степени дородности и черты лица в соответствии с различными температурами и климатами. Это вопрос, который поистине удивителен — видеть столь большое разнообразие температур и столь большое разнообразие людей в столь малом пространстве. Но это случается в районах здесь и там, ибо обычно на этих островах мало различий в характеристиках и гении. Если известен один индеец, я верю, что известны все; но только Бог может обладать этим полным знанием.

«413. Преподобнейший отец Гаспар де Сан-Агустин, августинец и уроженец Мадрида, с практическим опытом сорока лет жизни среди этих людей, признается в письме, которое он написал относительно их характеристик — и которое, хотя и находится в рукописи, заслуживает быть напечатанным, ибо он понимал этих туземцев настолько, насколько возможно их постичь, — что так трудно описать их характеристики, что было бы легче определить формальный объект в логике; более осуществимо вычислить квадрат круга; более обнаружимо назначить твердое правило для измерения градусов долготы на глобусе; и после четырех знаний Соломона можно было бы поместить это пятое, как невозможное. На самом деле, после стольких лет он говорит, что смог понять только то, что quadraginta annis proximus fui Generationi huic, & dixi: semper hi erant corde. Он говорит подробно, по опыту и с примечательными деталями. Хотя письмо стоит того, чтобы его напечатать, моя нехватка места не позволяет мне скопировать его.

«414. Признавая, таким образом, истинными опыты, о которых он пишет, и сводя их к краткому резюме, я утверждаю, что характер этих индейцев — это лабиринт противоречий и оппозиций; и я считаю, что это не худшее из описаний. Ибо они одновременно горды и смиренны; смелы в пороке и малодушные трусы; сострадательны и жестоки; небрежны и ленивы; но в своих собственных делах, будь то зло или добро, осторожны и бдительны; легковерны, но неспособны к пониманию, и непостоянны после столь часто повторяемых священных учений. Они очень склонны посещать церковь, ее праздники и торжественные обряды, но необходимо принуждать их строгостью плети посещать мессу в предписанные дни, а также исповедь и причастие, когда приказывает святая Церковь; и они очень благоговейны перед служащими отцами из-за превосходства, которое они признают в них, в то время как в то же время они насмехаются над ними, ропщут на них и даже обманывают их. Следовательно, один монах в шутку назвал их «школьниками св. Касиано»; ибо это факт, что они сбиваются с пути во всех своих решениях без управления отцов, и необходимо обращаться с ними как со школьниками в их наставлении».

[Здесь мы возобновляем повествование Ле Жантиля, который выделяет курсивом слова: «Необходимо использовать плеть, чтобы заставить их посещать мессу в предписанные дни, когда приказывает святая Церковь, и обращаться с ними как со школьниками», и продолжает:]

Это злоупотребление, которое царит в провинциях. Монахи дают плеть женщинам и девушкам девятихвостой плетью, даже в присутствии их мужей, и никто не осмеливается сказать ни слова. В Маниле это не практикуется, и монахи там не столь абсолютны, как в провинциях; и, кроме того, можно иногда не посещать мессу в воскресенье, чтобы этот акт нерелигиозности не достиг ушей монахов или кюре.

Я был близко знаком в Маниле с некоторыми армейскими офицерами, с которыми я отправился с Иль-де-Франс в этот город на борту «Бон-консей». Хотя они были испанцами, они осмелились публично восстать против этого нелепого обычая; другие одобряли его. Иногда у монахов или отцов есть свои собственные палачи, и церковь — это место действия. В этом отношении случайная возможность дала мне знание следующего.

В короткой лье от Манилы есть приход под названием Лас-Пеньяс (les Roches) [т. е. «скалы»]. Он находится в ведении белого священника и имеет очень маленькую церковь, построенную из бамбука и покрытую соломой. Это очаровательное место, и увеселительные компании часто отправляются туда обедать или гуляют там после обеда. Я довольно часто бывал там с отцом Мело. Однажды в воскресенье дон Андрес Рохо и донья Ана Рохо, его жена, попросили меня поехать туда обедать с ними. Дон Андрес Рохо женился на одной из дочерей маркиза де Вилья-Медиана, знатной семьи Испании. Маркиз, который умер после моего возвращения во Францию, был тогда комендантом войск в Маниле и должен был приехать, чтобы присоединиться к нам во второй половине дня. Когда я гулял с господином и госпожой Рохо в сельской местности совсем рядом с деревней, около четырех или пяти часов дня, мы увидели большое стечение людей, собравшихся у входа в ту же деревню. Мы направились в ту сторону, чтобы узнать, что могло происходить. Это была женщина, которая не посетила мессу в тот день, которую вели в церковь, чтобы выпороть. Ее вел палач. У него на плече была тяжелая девятихвостая плеть, которая свисала до середины спины. Отец, более черный, чем белый, шел позади, и толпа индейцев следовала за ними, особенно индейских женщин. Несомненно, это были жительницы деревни, которые были обязаны присутствовать при церемонии, чтобы научить их не пропускать мессу. Госпожа Рохо, увидев это зрелище, была тронута состраданием. Она оставила нас, пробилась сквозь толпу и легко преуспела в том, чтобы добраться до отца. Она попросила милосердия для той женщины, что и было получено.

В этот момент прибыл маркиз де Вилья-Медиана. Как только мы его увидели, мы пошли ему навстречу. Когда он спросил нас, откуда мы, мадам Рохо рассказала ему о том, что только что произошло. Но маркиз, вместо того чтобы одобрить великодушие своей дочери, принял суровый вид и в моем присутствии сделал ей строгий выговор. Он прямо заявил ей, что она совершила очень дурной поступок, который станет причиной еще большего зла; что эта женщина непременно совершит этот грех снова, и, возможно, не один раз, а вина и грех за это падут на ту, кто просила о помиловании.

[Ле Жантиль завершает эту статью дополнительным переводом и кратким изложением той же главы Сан-Антонио, которая полностью посвящена характеристикам туземцев — материалу, который, если позволит место, будет включен в эту серию.]

1 Преподаватель философии и изящной словесности в соборной школе.

2 Целые и половинные пребендарии — это те, кого в испанских соборах называют расьонерос и медиос расьонерос.

3 Испанская серебряная монета в восемь реалов, ведущая свое происхождение со времен правления Фердинанда и Изабеллы. Она практически идентична песо, или «восьмиреаловику».

4 Относится к аресту (9 октября 1668 г.) губернатора Диего де Сальседо. Ле Жантиль ошибается, утверждая, что ответственность за это действие нес доминиканец; комиссаром, арестовавшим губернатора, был августинец брат Хосе де Патернина, который занимал эту должность с 1664 по 1672 год, когда был вызван в Мексику трибуналом инквизиции и скончался во время плавания туда.

5 Относится к монахиням ордена Святой Клары, связанным с францисканским орденом в качестве терциарной ветви.

6 Дон Хуан де Касенс, командовавший фрегатом «Санта-Роса».

7 См. описание иезуитской резиденции и колледжа у Мурильо Веларде (Hist. Philipinas, л. 198). Он был спроектирован отцом Хуаном Антонио Кампионом и предоставлял удобные помещения для пятидесяти резидентов, помимо необходимых служебных кабинетов; однако часть главного здания была впоследствии разрушена землетрясениями. Во времена Мурильо Веларде колледж стал «совокупностью зданий, добавлявшихся к первоначальному строению время от времени, образуя массив, столь же громоздкий, сколь и архитектурно нерегулярный... Библиотека не имеет равных на островах ни по количеству, ни по отборному качеству книг, которые охватывают все отрасли знаний. В нескольких помещениях также находятся весьма солидные библиотеки... В типографии есть несколько прессов и различные стили шрифтов разных размеров; и там производятся работы столь же точные, хорошо гравированные и аккуратные, как в Испании — а иногда и с ошибками, которые менее глупы и более терпимы. Галерея (в которой есть стол для игры в трукос [trucos], напоминающей бильярд, для праздничных дней) — это прекрасное помещение, длинное, широкое и просторное; и настолько высокое, что с одной стороны выходит на город, а с другой — на большую Манильскую бухту. Из нее можно увидеть все галеоны, паташи, галиоты, чампаны и любые другие виды судов, которые покидают порт или входят в него из Америки, Китая, Коромандела, Батавии и других восточных королевств, а также из провинций этих островов. Она украшена (как и коридоры) картинами, картами, пейзажами и другими вещами, любопытными и приятными для взора... Есть школа для обучения чтению, письму и арифметике мальчиков извне... В саду есть дом со своими службами для индейских домашних слуг и церковь; у них есть своя часовня, очень хорошо оборудованная, в которой они совершают различные богослужения и принимают таинства... Во главе этого, своего рода семинарии, стоит студент-брат; и в ней индейцы изучают доктрину, добродетель, хорошие привычки, святой страх Божий, цивилизованные способы, вежливые манеры, грамоту и другие навыки, в соответствии со своими способностями. Главный внутренний двор колледжа представляет собой прямоугольный четырехугольник; в нем есть сад, окаймленный розовыми кустами, которые цветут круглый год, с другими цветами и лекарственными травами. Есть и другие сады и фруктовые рощи, а также семь глубоких колодцев с проточной водой (и некоторая часть ее очень хороша) для питьевых целей. В библиотеке есть круглый стол, сделанный из цельного куска, почти сорок обычных пальмо в окружности — украшение, достойное королевской библиотеки».

8 Ср. восторженное описание Мурильо Веларде (Hist. Philipinas, л. 195 об.-198) этого «великолепного храма». Он говорит, что его размеры составляли 204 на 90 футов; и что он был увенчан двумя башнями, обрамлявшими фасад — за что он извиняется, называя их перегруженными неуместными украшениями; но это, тем не менее, «оболочка, достойная жемчужины, которую она заключает в себе». Он был спроектирован отцом Хуаном Антонио Кампионом (умершим в 1651 г.) и был построен из камня, добытого из «окрестностей Антиполо»; это, несомненно, относится к мраморным карьерам Монтальбана и Бинангонана в провинции Рисаль (ранее Манила). Этот камень был столь превосходного качества и текстуры, что спустя более ста лет остался неповрежденным дождем, солнцем или воздухом; а стены были построены настолько прочно, а деревянные балки внутри настолько долговечны, что за все это время не возникало необходимости в ремонте каркаса, и зданию не было нанесено никакого ущерба землетрясениями или бурями. Главный алтарь был сделан из цельного камня. Здание обошлось в 150 000 песо; оно не было освящено до 1727 года. Мурильо Веларде добавляет: «Я знал людей с тонким вкусом, обладавших глубокими познаниями в архитектуре и видевших самые красивые из знаменитых зданий Европы, которые были, так сказать, охвачены восхищением в этой церкви».

9 Хосе Франсиско де Овандо-и-Солис, маркиз де Овандо, который был губернатором островов в 1750–1754 годах. Ле Жантиль здесь ссылается на то, что он ранее изложил (Voyages, ii, стр. 164) относительно Овандо: «Он внес большие улучшения в акапулькский галеон; ибо до его времени манильцы перевозили свой запас воды [для плавания] в кожаных бурдюках или в кувшинах, которые подвешивали в такелаже; вода часто заканчивалась, и они были вынуждены прибегать к той, что поставлялась дождем. Маркиз де Овандо приказал изготовить бочки для воды и распорядился, чтобы их поместили на борт в количестве, достаточном для обеспечения водой на все плавание; он составил списки личного состава и перевел всех людей на паек. Короче говоря, акапулькское судоходство было поставлено на ту же основу, что и в Европе».

10 Суньига говорит (Estadismo, изд. Ретаны, i, стр. 230): «Известный беатерио [т. е. дом, в котором проживают благочестивые женщины] Санта-Каталина... основанный доньей Антонией Эсгеррой в 1695 году; а генерал Эсканьо увеличил его доходы так, что в нем могли содержаться пятнадцать беат и несколько слуг. Беаты должны быть испанками, помогать в хоре и дать обет целомудрия». Очевидно, эти беаты были очень похожи на бегинок (основанных в Бельгии в 1184 году и существующих до сих пор).

11 Относительно францисканского ордена и его ветвей см. том XX, стр. 91. Капуцины изначально были обсервантскими францисканцами и ведут свое начало с 1526 года, когда их основатель, Маттео ди Басси из Урбино, Италия, получил папское согласие жить со своими спутниками отшельнической жизнью, носить хабит с длинным остроконечным капюшоном (capuche, откуда и произошло их название) и проповедовать Евангелие во всех землях. Поначалу они подчинялись генералу конвентуальных францисканцев, не получая освобождения от этого послушания до 1617 года. В начале XVIII века капуцины насчитывали 25 000 монахов в 1600 монастырях, помимо своих миссий в Бразилии и Африке; но Французская революция и другие политические потрясения привели к упразднению многих их домов. В настоящее время они наиболее многочисленны в Австрии и Швейцарии.

12 Т. е. «болезнь Лазаря», отсылка к нищему у ворот богача в притче (Лука xvi, ст. 20), очевидно, прокаженному. Эта болезнь рассматривалась, в отсутствие научных знаний о ее природе, как прямое посещение или наказание от божества. Напомним, что многие прокаженные-христиане были отправлены из Японии в Манилу.

13 Следующий закон взят из Recopilación leyes de Indias (кн. 1, тит. vii, закон vii): «Мы предписываем архиепископам и епископам наших Индий рукополагать метисов в священники в их округах, если в таких лицах соединены компетентность и необходимые квалификации для священнического сана; но такому рукоположению должно предшествовать тщательное расследование и получение сведений от прелатов о жизни и привычках кандидата, и после того, как будет установлено, что он хорошо обучен, разумен, способен и рожден от законного брака. И если какие-либо женщины-метиски пожелают стать монахинями и принять хабит и вуаль в монастырях монахинь, они [т. е. архиепископы и епископы] должны распорядиться, чтобы таких женщин принимали в монастыри и к религиозному исповеданию после получения тех же сведений [как выше] относительно их жизни и привычек». [Филипп II — Сан-Лоренцо, 31 августа и 28 сентября 1588 г.]

14 Относится к известному прелату Базилио Санчо де Санта-Хуста-и-Руфине. Он скончался в декабре 1787 года.

15 Это был Хосе Раон (см. том XVII, стр. 298).

16 «Пасквин (в Риме) — это статуя, у подножия которой прикрепляются плакаты — иногда клеветнические, иногда иронические, касающиеся дел того времени». — Ле Жантиль.

Слово «пасквин» (pasquino) происходит от имени портного, который был знаменит в конце XV века своими пасквилями. Группа статуй под названием Пасквино (ныне сильно изуродованная) изображает Менелая с телом Патрокла, оглядывающегося в поисках помощи в суматохе битвы. Площадь, на которой стоит эта группа, также называется Пьяцца дель Пасквино.

17 Ле Жантиль говорит (Voyages, ii, стр. 76, 77, 83), что Самбоанга была очень нездоровым местом, будучи закрытой от морских ветров и страдая от сильной жары. «Это до сих пор место ссылки»; и «земного рая там не было».

18 То есть «Природа делает человека искусным».

Преподобный Т. К. Миддлтон, O.S.A., говорит об этом выражении, что оно «было старым, по крайней мере, таким же старым, как схоласты, и означает не что иное, как трюизм: „Сноровка дается человеку как природный дар“. Согласно Сан-Антонио, разнообразие среди человеческих рас в отношении их телесных дарований, а также ума, гения и обычаев проистекает из разнообразия климата, а также разнообразия воздуха, питья и пищи, откуда и аксиома, что Природа варьирует свои дары, или характер человека в некоторой мере обусловлен его окружением».

19 Упомянутый отрывок находится в начале известного «Письма другу» Сан-Агустина, которое напечатано (частично) в Hist. Filipinas Дельгадо, стр. 273–293. Он говорит: «Этим исследованием я занимался сорок лет и преуспел лишь в том, что узнал, что индейцы непостижимы». Отсылка к Соломону объясняется Притчами, гл. xxx, ст. 18, 19.

20 См. Псалом 95 (94 в версии Дуэ), ст. 10: «Сорок лет Я был раздражаем родом сим, и сказал: „Они всегда заблуждаются сердцем“».

21 См. том XXIII, стр. 271, примечание 118.

22 Святой Кассиан был уроженцем Имолы, Италия, принявшим мученическую смерть при одном из римских императоров (Деции, Юлиане Отступнике или Валериане). Он был школьным учителем маленьких детей, которых учил читать и писать, и его ученики донесли на него как на христианина. Его выдали его бывшим подопечным, и они отомстили ему, разбив свои таблички о его голову и пронзив его своими стилосами. Его праздник отмечается 13 августа. — Т. К. Миддлтон, O.S.A.

Характер и влияние монашествующих

[Следующее взято из второго тома труда Синибальдо де Маса Informe sobre el estado de las islas Filipinas en 1842 (Мадрид, январь 1843 г.).]

Церковное сословие

Вскоре после того, как Легаспи открыл острова, сюда последовательно прибыли монахи орденов Святого Августина, Святого Доминика и Святого Франциска, которые расселились по внутренним районам и основали монастыри в Маниле. Именно они достигли наибольших успехов в духовном и светском завоевании, что единодушно подтверждают писатели, как местные, так и иностранные, даже наименее набожные. Несколько лет спустя были учреждены епископства; и с того момента началась борьба между епископами и монашескими орденами относительно того, должны ли монахи-кураты подлежать епархиальному визиту. Бесчисленны трактаты, мнения, высшие указы и скандальные споры, которые происходили по этому поводу, как мы уже видели в главе под названием «История». Аргументы монашествующих основывались на страхе впасть в ослабление своего регулярного устава, поскольку они полагали, что не могут быть хорошими служителями, не будучи хорошими монахами. Монахи ордена Святого Доминика, обсуждая этот вопрос в 1710 году, постановили, что если светские господа попытаются подчинить их епархиальному визиту, они сначала оставят все свои миссии; ибо провинция считает несомненным и очевидным, что за упомянутым визитом должна последовать гибель служащих монахов; и такого мнения придерживались в течение многих лет прошлых лет серьезные монахи и ревностные и высшие прелаты, которые были у провинции. В 1757 году губернатор дон Педро Мануэль Арандиа с величайшей твердостью потребовал, чтобы регулярные монахи подчинились законам королевского патроната в отношении назначения монахов на приходы и чтобы они получили каноническое введение в должность. Сначала он обратился к провинциалу обутых августинцев, дойдя даже до предупреждения, что если тот не подчинится его велениям и приказам в этом деле, губернатор перейдет к его изгнанию и занятию их временных имуществ. На что провинциал ответил, что ни при каких обстоятельствах не может согласиться на его требования, добавив, что «он знает по опыту в своем учреждении о гибели их регулярного института, с заметным вредом для душ»; и что «он в то же время уверен, что благочестие короля (которого да сохранит Бог) не сочтет за обиду видеть вышеупомянутую провинцию [августинцев] сведенной к их профессии и подчиненной тем же законам королевского патроната. Эти законы, хотя и столь справедливые, не обязывают регулярных монахов продолжать свои миссии, которые они получают на правах временного пользования, в случае, если весь королевский патронат непрактичен для них с их институтом». В 1767 году, во время правления дона Симона де Анды, из Мадрида пришел приказ вместе с буллой Папы Бенедикта XIV, требующий, чтобы кураты подчинились митрополиту. Монахи Святого Августина все еще сопротивлялись, что заставило Анду арестовать всех куратов в Пампанге и отправить провинциала и дефиниторов в Испанию. В 1775 году прибыл решительный приказ от двора, требующий от всех регулярных монахов подчиниться визиту и королевскому патронату, а также восстановления приходов Пампанги за августинцами. Они подчинились, и с того времени регулярные кураты подчиняются своему провинциалу в делах de vita et moribus [т. е. поведения и морали], епископу во всем, что касается духовного управления, и генерал-капитану как вице-королевскому патрону. Согласно королевскому указу от 1 августа 1795 года, невозможно сместить регулярного курата против его воли без формулирования обвинения против него и суда по закону, если только он не назначен на какую-либо должность в ордене; и даже в этом случае необходимо, чтобы согласие ординария и королевского вице-патрона предшествовало, в соответствии с условиями другого королевского указа от 29 сентября 1807 года. Возможно, это подчинение куратов епископам и вице-патронам привело к большим преимуществам; но нет сомнения, что ослабление морали, которое предвидели регулярные настоятели, подтвердилось. Есть много, есть бесчисленное множество проступков, которые директор признает и знает положительно, но которые невозможно доказать в суде, особенно когда ведешь курата душ. Более того, в деле необходимо брать показания у прихожан и делать публичными дела, которые было бы крайне важно сохранить в секрете; ибо скандал приносит больше вреда, чем зло, которое пытаются исправить, особенно в колонии, где доброе имя и престиж монашествующих столь важны. И, прежде всего, следует помнить, что поскольку воля троих должна объединиться, чтобы наказать одного курата, курату будет очень легко найти способ заручиться поддержкой кого-либо из них. Эти беды, вероятно, были бы исправлены строгим соблюдением повелений Бенедикта XIV в его конституции, начинающейся со слова Firmandis, данной 6 ноября 1744 года, в которой постановлено, что регулярные кураты могут быть смещены со своих приходов по воле того или иного настоятеля, без необходимости для любого из них объявлять другому причины смещения.

В результате этих непрерывных и упорных ссор между регулярными куратами и епископами и гражданскими властями, и как бы желая разрубить Гордиев узел, правительство в 1753 году приказало передать все приходы светским священникам страны. Исполнение этого указа представило так много трудностей и вызвало так много протестов, что в 1757 году было решено, что, пока не будет приказано иное, ни один из приходов, управляемых регулярными монахами, не должен предоставляться светскому священнику ни при каких обстоятельствах, пока он не станет действительно вакантным, и что тогда вице-король и епархиальный епископ должны договориться между собой, целесообразно ли делать его светским; и мнение обоих должно быть приведено в исполнение, и что в равном согласии они должны исполнить указ 1753 года. Этим решением генерал-губернатор получил право лишать монахов их приходов по своему желанию, поскольку епископы почти всегда желали или просили об этом. Карл III, утомленный упорством августинских монахов в нежелании подчиняться епархиальному визиту, приказал указами от 5 августа и 9 ноября 1774 года, чтобы все миссии были секуляризованы по мере их освобождения. Губернатор, тогда дон Симон де Анда, несмотря на то, что находился в открытой войне с монахами — потому что они интриговали в Мадриде против него, когда ему было даровано правительство — и на то, что он был, возможно, самым ненавидимым ими генерал-губернатором, выступил так сильно против этого приказа, утверждая, что это нецелесообразно для службы Богу и Государству, что тот же Карл III решил, что указ 1774 года не должен иметь силы, и что приходы и миссии, которые монахи занимали до указа, должны быть возвращены им. Тем не менее мадридское правительство было настолько раздражено и утомлено постоянными распрями, которые монахи вели с епископами и властями, что пожелало прекратить спор любой ценой; и в этом же указе было рекомендовано сформировать корпус филиппинских светских священников, чтобы приходы могли быть переданы им по мере их освобождения — таким образом, приводя в исполнение указ 1757 года, когда они будут к этому готовы. Этот же приказ был подтвержден другим указом от 11 декабря 1776 года и еще одним от 7 сентября 1778 года — хотя в последнем, ввиду представления дона Педро Саррио, которое будет рассмотрено позже, было предусмотрено, что не должно быть никаких новшеств в том, что содержалось в указе 76-го года, без прямого приказа Совета и короля. В 1822 году, вследствие указа Кортесов, вакантные приходы были представлены на собрании оппонентов. В отношении первого, который был приходом деревни Малате, настоятель обутых августинцев, брат Иларион Диес, сделал представление; но архиепископ, дон брат Хуан Сулайбар, был заинтересован в соблюдении указов мадридского правительства. В 1826 году был дан приказ вернуть этот приход монахам, а также все [другие], которые у них были, и то, что было объявлено им указом 1776 года; и что секуляризация любого прихода не должна проводиться иначе как по прямому приказу короля.

Я собираюсь вставить то, что сказал дон Томас де Комин о монашествующих Филиппин в книге, которая не получила той оценки, которой заслуживает, и которая уже является редкой.

«Доблесть и постоянство, с которыми Легаспи и его достойные спутники завоевали этих туземцев, были бы малополезны, если бы апостольское рвение миссионеров не помогло закрепить это предприятие. Последние были истинными завоевателями — которые, не имея иного оружия, кроме своих добродетелей, привлекли добрую волю туземцев, заставили их полюбить испанское имя и дали королю, как по чуду, еще два миллиона покорных и христианских вассалов. Они были законодателями варварских орд, населявших острова этого необъятного архипелага, реализуя таким образом своей убедительной мягкостью аллегорические чудеса Амфиона и Орфея.

«Поскольку средства, которые миссионеры использовали для усмирения и цивилизации индейцев, были их проповедь и другие духовные инструменты, и поскольку, хотя они были разбросаны и работали отдельно, они в то же время подчинялись власти своих настоятелей — которые, как вожди, направляли великую работу обращения — правительство, первоначально установленное в этих провинциях, должно было неизбежно иметь много общего с теократическим; и нет сомнения, что так оно и продолжалось до тех пор, пока число новых колонистов, а также эффективная сила королевской власти, возрастая с течением времени, не позволили сделать систему управления единообразной с той, что правит в других обычных учреждениях Испании.

«Более того, это же выводится из фрагментов, которые даже сейчас остаются от той первой конституции на островах Батанес и в миссиях Кагаяна, которые управляются духовно и светски отцами-доминиканцами; и из того, что можно заметить на каждом шагу в других провинциях, всяким, кто уделяет этому делу хотя бы немного внимания. Ибо хотя гражданские магистраты теперь урегулированы, а их соответствующие атрибуты определены со всей точностью, до сих пор невозможно было отложить, как бы они ни пытались показать обратное, личную власть, которую приходские священники держат среди своих прихожан; напротив, правительство действительно постоянно видело себя в необходимости использовать эту самую власть как самый мощный инструмент для приобретения уважения и должного подчинения. Следовательно, хотя приходские священники сегодня не уполномочены законом вмешиваться в гражданское управление, они становятся на деле настоящими правителями.

«Безусловно, дело в том, что, поскольку приходской священник — утешитель страждущих, примиритель семей, пропагандист полезных идей, проповедник и пример всего доброго; поскольку великодушие заметно в нем, и индейцы видят его одного среди них, без родственников, без торговли и всегда занятого их величайшим благом — они привыкли жить довольными под его отеческим руководством и отдавать ему свое полное доверие. Хозяин таким образом их воли, ничего не делается без совета — или, чтобы выразиться более правильно, без согласия — курата. Гобернадорсильо, получая приказ от алькальда, идет сначала получить разрешение отца; и именно последний, в строгих терминах, молчаливо следит за его исполнением или предотвращает его ход. Отец завершает или направляет тяжбы деревни; составляет судебные документы; поднимается в столицу, чтобы ходатайствовать за своих индейцев; противопоставляет их петиции, а временами и их угрозы, насилию, совершаемому алькальдами-майорами; и управляет всем по стандарту своего собственного желания. Одним словом, невозможно, чтобы существовал какой-либо человеческий институт, столь же простой и столь прочно обоснованный, и из которого можно было бы извлечь так много преимуществ для Государства, как тот (которым восхищаются с основанием), который прочно установлен в министерствах этих островов. И по той же фатальности очень странно, что, поскольку истинное искусство управления колонией, подобной Филиппинам, которая отличается от всех других, состоит в мудром использовании столь мощного инструмента, как секретность, высшее правительство пребывает в галлюцинации в течение нескольких лет, до точки обязательства себя к разрушению работы, которую столь целесообразно поддерживать.

«В этом, как и в других вещах, можно очень ясно увидеть, насколько абсурдно или насколько трудно организовать систему правления, которая одинаково хорошо подходит гению всех народов, независимо от того, какое несоответствие может существовать в их физическом и моральном составе. Отсюда, когда пытаются ассимилировать in toto административный режим этих провинций с таковым в Америках, он встречает препятствия на каждом шагу, которые очевидно происходят из этого ошибочного принципа. Режим, как бы ни пытались его утверждать, должен либо заставить себя слушаться страхом и силой, либо быть уважаемым посредством любви и доверия. И чтобы убедить самого себя, что первое непрактично, вполне достаточно принять во внимание следующие обстоятельства и размышления.

«Число белых по отношению к числу туземцев столь мало, что оно едва ли может быть установлено в соотношении 15:25 000. Эти провинции, бесконечно более густонаселенные, чем провинции Америки, отданы на попечение своих алькальдов-майоров, которые не берут туда никаких других войск, кроме титула военных капитанов и королевского указа. Помимо монашествующих, никакие другие белые, кроме их алькальда-майора, обычно не живут во всей провинции. Он имеет заботу о королевских владениях; он следит за наказанием злодеев; он усмиряет бунты; он набирает людей в полки, которые гарнизонируют Манилу и Кавите; он приказывает и ведет своих подданных в случае вторжения извне; короче говоря, он один должен делать все, на слово алькальда-майора и от имени короля. Ввиду, таким образом, эффективной власти, которую исполнение столь большого разнообразия обязательств требует спонтанно, и того факта, что никто не помогает ему в том, что находится в его ведении, кто мог бы отрицать, что было бы слишком большим риском для безопасности этих владений пытаться управлять ими столь недостаточными средствами? Если деревни находятся в беспорядке или восстании, к кому обратит свое лицо алькальд за помощью в их сдерживании и наказании? Какое другое прибежище есть у него в таком конфликте, кроме как бежать или умереть в попытке? И если считается обязательным среди культурных наций, чтобы власть всегда представлялась сопровождаемой силой, как можно ожидать, что голый и незащищенный закон будет уважаться среди индейцев?

«Ясно, что необходимо апеллировать к силе другого рода и использовать средства, которые, хотя и косвенные, без спора являются наиболее адекватными при специфических обстоятельствах этих земель; средства, которые, влияя на воображение, возбуждают почтение, подчиняют грубый интеллект жителей и ведут их к тому, чтобы терпеть наше господство без отвращения. И хорошо можно понять, тоже, как легко эти средства находятся, и как нам завидуют из-за них и всегда завидовали все другие европейские нации, которые стремились расширить и укрепить свои завоевания в обеих Индиях.

«Пусть послушают Лаперуза, если хотят узнать и удивиться оружию, с которым наши миссионеры захватили туземцев Калифорний. Пусть прочитают беспристрастно чудесные дела иезуитов в других частях Америки. И прежде всего, пусть отправятся на Филиппинские острова, где они будут удивлены, увидев те отдаленные поля, усеянные просторными храмами и монастырями, в которых божественное поклонение совершается с блеском и пышностью; регулярность в улицах; легкость и даже роскошь в одежде и доме; начальные школы во всех деревнях, и жители, очень искусные в искусстве письма; мощеные шоссе, открытые взору; мосты, построенные в хорошем архитектурном стиле; и большая часть страны, наконец, в строгом соблюдении положений хорошего управления и цивилизации — все работа союза рвения, апостольских трудов и пламенного патриотизма служащих отцов. Пусть пересекут провинции, где увидят деревни из пяти, десяти и двадцати тысяч индейцев, управляемых в мире одним слабым стариком, который, с дверями, открытыми во все часы, спит безопасно в своем жилище, без другой магии или другой охраны, кроме любви и уважения, которыми он смог вдохновить своих прихожан. Может ли быть возможным, при созерцании этого, что усилиями глупых фанатиков и тщетным стремлением, чтобы только те лица, назначенные общими законами в обычных случаях, вмешивались в управление туземцами, произошла бы не только трата плода, полученного за столь долгое время и столь великим постоянством; но также, что, презирая и отталкивая на будущее сотрудничество, столь же эффективное, как и экономичное, была бы предпринята попытка намеренно разрушить королевский регулятор, главное колесо этой машины. Таков, тем не менее, прискорбный переворот идей, который привел в эти последние времена к принятию правил, диаметрально противоположных общественному интересу, под предлогом сдерживания чрезмерной власти приходских священников.

«Высшее правительство не довольствуется тем, что лишило служителей власти самим предписывать определенные исправительные наказания — которые, хотя и незначительной важности, способствовали бесконечно, когда применялись с усмотрением, укреплению их преобладания, и, следовательно, суверена. Но, чтобы более эффективно исключить их из и лишить их всякого вмешательства в гражданское управление, была предпринята попытка напрямую разрушить их влияние, возбуждая недоверие индейца и отделяя, когда возможно, последнего от их стороны. В доказательство этого, и чтобы мое утверждение не было принято как преувеличение, достаточно процитировать по существу две заметные меры, которые, по своей тенденции, были очевидно предназначены ослабить влияние и добрую репутацию духовных администраторов.