«Филиппинские острова, 1493–1898: Том 16»

Все без исключения, как христиане, так и неверные, ходят безоружными и в своей национальной одежде. Она состоит из длинных одежд с широкими рукавами, сделанных из синего кангана (но белых для траура, в то время как знатные люди носят их из черного и цветного шелка); широких штанов из того же материала; получулок из войлока; очень широких туфель, по их моде, сделанных из синего шелка, вышитого тесьмой — с несколькими подошвами, хорошо сшитых — и из других материалов. Их волосы длинные и очень черные, и они хорошо заботятся о них. Они укладывают их на голове в высокий узел под очень плотно прилегающим капюшоном или чепцом из конского волоса, который доходит до середины лба. Поверх всего они носят высокую круглую шапку, сделанную из того же конского волоса, разных фасонов, по которым различаются их разные занятия и ранг каждого человека. Христиане отличаются только тем, что коротко стригут волосы и носят шляпы, как и испанцы.

Это светлокожие люди высокого роста. У них редкие бороды, они очень крепкого телосложения и обладают большой силой. Они отличные работники и искусны во всех искусствах и ремеслах. Они флегматичны, малодушны, коварны и жестоки, когда представляется возможность, и очень алчны. Они много едят всякого мяса, рыбы и фруктов; но пьют умеренно, и то горячие напитки.

У них есть губернатор их собственной расы, христианин, у которого есть свои чиновники и помощники. Он рассматривает их дела в вопросах правосудия, в их домашних и деловых делах. Апелляции на его решения поступают к алькальду-майору Тондо или париана, а от всех них — в Аудиенсию, которая также уделяет особое внимание этой нации и всему, что к ней относится.

Ни один санглей не может жить или владеть домом за пределами этих поселений париана, Байбая и Минондока. Туземные поселения не допускаются в поселениях санглеев или даже рядом с ними. Ни один санглей не может ходить среди островов или удаляться более чем на две лиги от города без специального разрешения. Тем более он не может оставаться в городе ночью, после того как ворота закрыты, под страхом смерти.

В Маниле обычно есть некоторые японцы, как христиане, так и неверные. Они остаются после судов из Японии, хотя их не так много, как китайцев. У них есть свое особое поселение и место за пределами города, между парианом санглеев и пригородом Лагио, недалеко от монастыря Ла-Канделария. Там ими руководят босые монахи Святого Франциска с помощью переводчиков, которых отцы держат для этой цели. Это энергичная раса, с хорошим нравом и храбрая. Они носят свой собственный костюм, а именно кимоно из цветного шелка и хлопка, доходящие до середины голени и открытые спереди; широкие короткие штаны; плотно прилегающие кожаные полусапожки и обувь, похожую на сандалии, с подошвами из хорошо сплетенной соломы. Они ходят с непокрытой головой и бреют верхнюю часть головы до самой макушки. Их задние волосы длинные и закреплены на черепе в изящный узел. Они носят свои катаны, большие и малые, за поясом. У них редкие бороды, и это раса благородной осанки и поведения. Они используют много церемоний и любезностей и придают большое значение чести и социальному положению. Они решительны в любой необходимости или опасности.

Те, кто становится христианами, оказываются очень хорошими и очень набожными и соблюдающими свою религию; ибо только желание спасения побуждает их принять нашу религию, так что в Японии много христиан. Соответственно, они свободно и без возражений возвращаются в свою страну. В Маниле насчитывается не более пятисот японцев этой нации, ибо они не ездят в другие части островов, и таков их нрав, что они возвращаются в Японию и не задерживаются на островах; следовательно, очень немногие из них обычно остаются на островах. С ними обращаются очень сердечно, так как это раса, которая требует хорошего обращения, и это целесообразно для дружественных отношений между островами и Японией.

Немногие люди прибывают из других наций — Сиама, Камбоджи, Борнео, Патана и других островов — за пределами нашего управления; и они немедленно возвращаются на своих судах. Следовательно, о них нечего сказать особенного, кроме того, что проявляется забота о том, чтобы принять и отправить их хорошо, и проследить, чтобы они быстро вернулись в свои страны.

Поскольку я рассказал за короткое время, которое было в моем распоряжении, о характеристиках Филиппинских островов, их обычаях и практиках, будет нелишним обсудить навигацию к ним, поскольку она осуществляется туда из Новой Испании; обратное плавание, которое не является коротким или лишенным больших опасностей и трудностей; и то, которое совершается в восточном направлении.

Когда острова были завоеваны в тысяча пятьсот семьдесят четвертом году [sic; sc. 1564], испанский флот отплыл под командованием аделантадо Мигеля Лопеса де Легаспи из Пуэрто-де-ла-Навидад, расположенного в Южном море, на побережье Новой Испании, в провинции и округе Халиско и Галисия, где находится королевская Аудиенсия Гвадалахары. Несколько более поздних рейсов были совершены также из того же порта, пока место для отправки этих судов не было перенесено для большего и лучшего удобства в порт Акапулько, расположенный южнее на том же побережье, на шестнадцати с половиной градусах широты; он находится в восьмидесяти лигах от Мексики и в ее округе. Это отличный порт, защищенный от любой погоды; и имеет хороший вход и хорошие якорные стоянки. Его окрестности выгодны, будучи лучше снабженными и более населенными, чем окрестности Ла-Навидад. Там была основана большая испанская колония со своим алькальдом-майором и королевскими чиновниками, которые отвечают за казну Его Величества; и они занимаются отправкой судов.

Суда, которые отплывают на Филиппины, поскольку они отправляются ежегодно за счет Его Величества, должны обязательно уходить в определенный сезон бризов, которые начинаются в ноябре и длятся до конца марта. Эта навигация не должна осуществляться в другое время, ибо с июня дуют вендавали, и они противны плаванию.

Как правило, эти корабли отплывают и отправляются в конце февраля или, самое позднее, к двадцатому марта. Они плывут на запад к островам Лас-Велас, иначе называемым Ладронами. Остров Гуам, один из них, лежит на тринадцати градусах широты. Поскольку суда при выходе из Акапулько иногда сталкиваются со штилем, они плывут на юг от шестнадцати с половиной градусов, где расположен порт, пока не попадут в бризы, что обычно бывает на десяти или одиннадцати градусах. По этому маршруту они плывут постоянно по ветру, не меняя парусов, со свежими и попутными бризами и в другую умеренную погоду, на протяжении тысячи восьмисот лиг, не видя никакой материковой части или острова. Затем, оставляя на юге Барбудос и другие острова и постепенно продвигаясь к широте тринадцати градусов, они плывут, пока не увидят остров Гуам; а выше него, на четырнадцати градусах, остров Ла-Сарпана [Сайпан]. Это плавание до островов Ладронес длится обычно семьдесят дней.

Туземцы тех островов, которые ходят нагими и являются очень крепкой и варварской расой, выходят в море навстречу кораблям, как только обнаруживают их, на расстоянии от четырех до шести лиг, на многих судах; они одномачтовые, очень тонкие и легкие. Эти суда имеют противовес из бамбука с подветренной стороны, а их паруса сделаны из пальмовых листьев и являются латинскими. В каждом из них находятся два или три человека с веслами и гребками. Они везут грузы летучей рыбы, дорадо, кокосовых орехов, бананов, батата, бамбуков, наполненных водой, и определенные циновки; и когда они достигают кораблей, они обменивают их на железо от обручей бочек и связки гвоздей, которые они используют в своих ремеслах и при строительстве своих кораблей. Поскольку некоторые испанцы и монахи жили среди них из-за того, что испанские корабли терпели крушение или были вынуждены искать там убежища, они более свободно подходят к нашим кораблям и входят на них.

Наши корабли плывут между двумя островами Гуам и Сарпана к Филиппинам и мысу Эспириту-Санто, на расстояние еще трехсот лиг, на широте около тринадцати градусов. Это расстояние преодолевается за десять или двенадцать дней с бризами; но может случиться, если корабли плывут несколько поздно, что они столкнутся с вендавалями, которые подвергают опасности их навигацию, и они входят на острова после больших трудностей и штормовой погоды.

От мыса Эспириту-Санто корабли входят в пролив Капуль у островов Масбате и Буриас; оттуда они плывут к Мариндуке и побережью Калилаи, проливу Миндоро, отмелям Тулей и устью Манильского залива. Оттуда они идут в порт Кабит. Это плавание в сто лиг от входа на острова, и оно совершается за одну неделю. Это конец плавания, которое является хорошим и обычно без штормов, если совершается в надлежащее время.

Эти суда теперь совершают обратное плавание с Филиппин в Новую Испанию с большими трудностями и опасностью, ибо путь длинный, и бывает много штормов и различных температур. Корабли отправляются по этой причине очень хорошо снабженными провизией и должным образом оснащенными. Каждый плывет в одиночку, поднимая как можно больше парусов, и один не ждет другого, и они не видят друг друга во время плавания.

Они покидают залив и порт Кабит с первым началом вендавалей, между теми же островами и теми же проливами, к двадцатому июня и позже. Поскольку они выходят среди ливней и находятся среди островов, они плывут с трудом, пока не покинут канал у Капуля. Оказавшись в открытом море, они ловят вендавал и плывут на восток, делая больший прогресс, когда достигают широты четырнадцати или пятнадцати градусов.

Затем начинается бриза. Этот ветер — обычный в Южном море, особенно на низких широтах. Поскольку это встречный ветер, курс меняется, и нос направляется между севером и востоком, насколько позволяет ветер. С этим они достигают более высокой широты, и корабль удерживается на этом курсе, пока не вернется вендавал. Затем с его помощью корабль снова берет восточный курс на той широте, где он находится, и сохраняет это направление, пока длится этот ветер. Когда вендавал стихает, корабль берет лучший курс, который позволяют ветры, дующие тогда между севером и востоком. Если ветер настолько противный, что он северный или северо-западный, так что корабль не может взять этот курс, берется другой курс, чтобы они могли продолжать поддерживать свое плавание, не теряя времени. В четырехстах лигах от островов они видят определенные вулканы и гряды островов Ладронес, которые тянутся на север до двадцати четырех градусов. Среди них они обычно сталкиваются с сильными штормами и вихрями. На тридцати четырех градусах находится мыс Сестос, у северной оконечности Японии, в шестистах лигах от Филиппин. Они плывут среди других островов, которые редко видны, на тридцати восьми градусах, сталкиваясь с теми же опасностями и штормами, и в холодном климате, в окрестностях островов Рика-де-Оро («богатый золотом») и Рика-де-Плата («богатый серебром»), которые видны лишь изредка. После их прохождения море и открытое пространство воды огромны, и корабль может идти свободно в любую погоду. Этот залив пересекается на протяжении многих лиг с такими ветрами, которые встречаются, пока не будет достигнута широта сорока двух градусов, по направлению к побережью Новой Испании. Они ищут ветры, которые обычно преобладают на такой высокой широте, которые обычно являются северо-западными. После долгого плавания показывается побережье Новой Испании, и от мыса Мендосино (который лежит на сорока двух с половиной градусах) побережье простирается на девятьсот лиг до порта Акапулько, который лежит на шестнадцати с половиной градусах.

Когда корабли приближаются к побережью, которое они обычно видят между сороковым и тридцать шестым градусами, холод очень сильный, и люди страдают и умирают. За триста лиг до достижения земли видны признаки ее, по определенным aguas malas, размером с ладонь, круглым и фиолетового цвета, с гребнем посередине, как латинский парус, которые называются каравелами. Этот признак длится, пока корабль не окажется в ста лигах от земли; и тогда обнаруживаются определенные рыбы, с половиной тела в форме собаки; они резвятся друг с другом рядом с кораблем. После того как видны эти перрильос («маленькие собачки»), появляются поррас («дубинки»), которые представляют собой определенные очень длинные, полые побеги желтой травы с шаром на вершине, которые плавают на воде. В тридцати лигах от побережья видны многие большие пучки травы, которые сносятся в море великими реками страны. Эти травы называются бальсас («плоты или поплавки»). Также видно много перрильос и, в свою очередь, все различные признаки. Затем обнаруживается побережье, и это очень высокая и ясная земля. Не теряя из виду землю, корабль идет вдоль нее с северо-западными, северо-северо-западными и северными ветрами, которые обычно преобладают на том побережье, дуя днем к земле, а ночью снова к морю. С уменьшением широты и входом в теплый климат виден остров Сенисас («пепел»), а затем остров Седрос («кедры»). Оттуда плывут, пока не увидят мыс Сан-Лукас, который является входом в [залив] Калифорнии. От него пересекают восемьдесят лиг, отделяющих до островов Лас-Мариас и мыса Корриентес («течения»), который находится на другой стороне Калифорнии в Валь-де-Вандерас («долина знамен») и провинциях Чаметла. Оттуда проходят побережье Колимы, Сакатуля, Лос-Мотинес («мятежи») и Сигуатанехо и входят в порт Акапулько — не сделав промежуточной остановки и не коснувшись земли от канала Капуль на Филиппинах на протяжении всего плавания. Плавание обычно длится пять месяцев или около того, но часто шесть и даже больше.

Путем через Индию можно отплыть с Филиппин в Испанию, совершив плавание до Малакки, а оттуда до Кочина и Гоа, на расстояние в тысячу двести лиг. Это плавание должно быть совершено с бризами. Из Гоа плывут через Индию к мысу Буэна-Эсперанса (Доброй Надежды) и к островам Терсерас (т.е. Азорским), а оттуда в Португалию и порт Лиссабон. Это очень долгое и опасное плавание, что испытывают португальцы, которые совершают его каждый год. Из Индии они обычно отправляют письма и депеши в Испанию через Бермехо (Красное) море с помощью индийцев. Они отправляют их через Аравию в Александрию, а оттуда морем в Венецию и оттуда в Испанию.

Галеон, направляющийся в Португалию, в определенные годы выходит из порта Малакки в открытое море, не заходя в Индию или к ее берегам. Он достигает Лиссабона гораздо быстрее, чем суда из Гоа. Как правило, он выходит пятого января и не отправляется позже этой даты; обычно он не выходит и раньше. Однако никто из кастильцев не совершает подобных плаваний — им это запрещено, — за исключением рейсов через Новую Испанию, как в одну, так и в другую сторону, о чем говорилось выше. И хотя предпринимались попытки найти лучший или более короткий путь через Южное море, такового не нашлось.

Слава Богу

ЗАВОЕВАНИЕ МОЛУКСКИХ ОСТРОВОВ

Лиценциата Бартоломе Леонардо де Архенсолы. Мадрид; [издано] Алонсо Мартином, в году 1609 от Рождества Христова.

ИСТОЧНИК: Перевод и краткое изложение оригинального печатного издания, для чего были использованы экземпляры, принадлежащие Гарвардскому университету и Эдварду Э. Эйеру из Чикаго.

ПЕРЕВОД: Данный документ переведен и сокращен Джеймсом А. Робертсоном.

ЗАВОЕВАНИЕ МОЛУКСКИХ ОСТРОВОВ.

Посвящается королю Филиппу III, нашему государю.

Написано лиценциатом Бартоломе Леонардо де Архенсолой, капелланом Ее Величества императрицы и ректором Вильяэрмосы.

Мадрид. Отпечатано Алонсо Мартином, 1609 г.

ЗАВОЕВАНИЕ МОЛУКСКИХ ОСТРОВОВ

[Истории Архенсолы предшествуют обычные разрешения и предварительные материалы. Королевское разрешение, позволяющее автору, и никому другому, печатать и продавать книгу в течение последующих десяти лет, датировано «Мадрид, 24 января 1609 года». Разрешение и одобрение ординария, доктора Сетины, от 30 декабря 1608 года, подтверждают, что история не содержит ничего противного католической вере. Педро де Валенсия, королевский хронист, датирует свое одобрение труда как заслуживающего публикации 14 января 1609 года. Лиценциат Мурсия де ла Льяна, сравнив один печатный экземпляр с оригинальной рукописью, прилагает список опечаток с подтверждением того, что с учетом исправлений книга соответствует оригиналу. Это датировано «Мадрид, 4 мая 1609 года». Педро Сапата дель Мармоль в Мадриде 7 мая 1609 года оценивает книгу и предписывает продавать ее по четыре мараведи за лист, что при объеме в сто шесть листов составляет двенадцать реалов и шестнадцать мараведи. В своем посвящении от 4 мая 1609 года Архенсола просит короля прочесть его книгу, поскольку она «содержит победы Церкви». Брат автора, Луперсио Леонардо де Архенсола, секретарь императрицы и главный хронист короля в Арагоне, пишет письмо «читателям», в котором отвечает на их аргументы или предполагаемые доводы, защищая заглавие, содержание книги, метод изложения, стиль и ее raison d'être.]

[Труд состоит из десяти книг, первые четыре из которых почти полностью посвящены вопросам, не относящимся к Филиппинам, таким как дела Молукк, история экспедиции Педро Сармьенто через Магелланов пролив в поисках Дрейка и т. д. Последние шесть книг содержат больше материалов о Филиппинах, и хотя Архенсоле не всегда можно приписать ту же достоверность, что и Морге, он часто дополняет последнего. Его введение в первой книге гласит следующее:]

Я пишу о приведении Молуккских островов к послушанию Филиппу III, королю Испании, и о возвращении их королей к прежнему вассалитету, который они несли при предшественниках и который был заново установлен доном Педро де Акуньей, губернатором Филиппин и генералом испанского флота. Это была победа, достойная дальновидности столь благочестивого монарха, заботы достойных министров его верховного совета и доблести нашей нации: не столько из-за редкого плодородия тех провинций, сколько из-за того, что тем самым у северных флотов был отнят один великий побудительный мотив для плавания в наших морях, дабы они не заражали ересью чистоту новой веры азиатских индейцев и жителей наших колоний, торгующих с ними. Краткое время, за которое было завершено предприятие, не умаляет его славы; напротив, благодаря самому этому факту оно может занять достойное место среди более пространных повествований. Я хорошо вижу опасности, которым подвергаю себя, но я также уверен, что не останусь без защиты. Именитые скульпторы или живописцы привыкли высоко ценить головы, руки и другие части тела, скопированные в совершенстве с живых натур, в подражание которым они формируют все части, когда желают создать какую-либо фигуру. Невежды в искусстве презирают эту подготовку и лишь наслаждаются статуей или картиной, состоящей из всех своих частей, не вникая в несовершенства, которыми они могут обладать. Мое нынешнее повествование об отвоевании тех королевств будет судимо по этому уважению и по этому презрению. Ибо мудрые, знающие, как создается история, оценят эту часть, написанную с натуры. Другие же, кто читает, как они признаются, лишь ради времяпрепровождения, оценят ее мало — предпочитая какие-нибудь баснословные чудовища или многословную книгу, которая под именем истории содержит удивительное множество людей и их смертей; и которая излагает события не так, как распорядился Бог, а так, как они того желают. Отсюда случается, что многие вещи, достойные знания, остаются скрытыми, ибо, поскольку их откладывают для общих историй, они современниками описываются скудно, теми, кто был к ним причастен; а когда их рукописи требуются, их не найти, или же они связывают писателя законами, наложенными теми, кто желал оставить это воспоминание из самолюбия или иной страсти, и он не может провести никакого исследования их правдивости. Следовательно, чтобы избавить столь важное событие, как взятие Тернате, столицы всех Молукк, от этой опасности, мне было приказано написать его при жизни тех, кто участвовал в нем активно или советом. Я настолько полно осведомлен о том, что необходимо для написания этой истории, что надеюсь восполнить недостаток способностей правдой. Только об этом я счел уместным уведомить читателя, а не о той пользе, которую можно извлечь из прочтения этого повествования. Ибо если читатель желает моего повествования, любой совет с моей стороны будет излишним; в противном случае, даже если такой совет направит его верно, достичь чего-либо будет невозможно.

[Первые четыре книги довольно кратко повествуют о легендарной истории и европейском открытии Молукк; их важности в торговле благодаря пряностям и другим ресурсам; их жителях; раннем португальском господстве и жестокостях, и последовавших за этим восстаниях и мятежах туземцев; гражданских войнах между Тернате и Тидоре; и вступлении Филиппа II на португальский престол. Следующие отрывки и выдержки взяты из различных частей этих четырех книг:]

Восточный архипелаг… охватывает так много островов, что мы до сих пор не знаем их точного числа. Современные писатели выделяют пять частей этого архипелага, которые сами по себе являются таким же числом архипелагов — а именно: Молукки, Моро, Папуа, Целебес и Амбон. Название первого на том языке — «Молок», что означает то же, что и «столица», ибо это столица всех прилегающих частей; по мнению других — «Малуко», что на арабском означает «королевство» по преимуществу. Он сводится к пяти главным островам, находящимся под одним меридианом, в пределах видимости друг друга и на расстоянии двадцати пяти лиг. Они лежат поперек экватора, причем их самая северная широта составляет полградуса, а самая южная — один градус. На западе они граничат с островом Хилоло, называемым португальцами Баточина-де-Моро, а молуккцами — Алемаера. Из множества островов вокруг, которые также называют Молуккскими… следующие примечательны обилием своих пряностей, а именно — начиная с севера — Тернате, Тидоре, Мотиэль, Макьен и Бачан. Во времена их прежнего язычества они назывались Кейп, Дуко, Мутиль, Мара и Секе… Жители отличаются друг от друга, словно по чудесной доброте природы. Женщины светлокожие и красивые, в то время как мужчины имеют цвет лица несколько темнее айвы. Волосы гладкие, многие смазывают их ароматными маслами. У них большие глаза и длинные ресницы, которые вместе с бровями они красят в черный цвет. Тела их крепкие, они очень склонны к войне, но ко всем остальным занятиям ленивы. Они живут долго, рано седеют и всегда активны, как на море, так и на суше. Гостеприимные и добрые к гостям, они назойливы и настойчивы в своих требованиях, когда становятся ближе. Они полны корысти в своих делах и прибегают к уловкам, обману и лжи. Они бедны, а следовательно, горды; и, чтобы назвать много пороков в одном, они неблагодарны. Китайцы занимали все эти острова, когда покорили весь тот восток, затем яванцы и малайцы, и, наконец, персы и арабы. Последние посредством торговли ввели суеверия Магомета среди поклонения их богам (которыми некоторые семьи хвастались как предками). Их законы варварские. Они не устанавливают предела своим бракам. Главная жена короля, называемая на их языке «путриз», определяет знатность и право на престолонаследие — дети которой имеют преимущество, даже если они младше детей других матерей. Даже малейшая кража не прощается, но прелюбодеяние легко извиняется. На рассвете назначенные для этой обязанности люди (по закону) бьют в большие бубны на улицах поселений, чтобы разбудить женатых людей, которых, ввиду продолжения человеческого рода, они считают достойными политической заботы. Большинство преступлений карается смертью. В остальном они подчиняются тирании или воле завоевателя. Головной убор мужчин состоит из цветных турецких тюрбанов с множеством перьев. Убор короля, соответствующий короне, имеет форму митры с пиком. Остальная одежда повсеместно состоит из курток, которые они называют «ченини», и брюк из синего, малинового, зеленого или фиолетового дамаста. Из того же материала их плащи, короткие и военные, застегнутые по диагонали или завязанные узлом на плече, на манер древнеримских одежд, известных нам по писаниям, статуям и другим следам тех времен. Женщины выставляют напоказ свои волосы, то распуская их, то завязывая узлом на голове и вплетая различные виды цветов в ленты, которые их держат; так что в убранстве своей прически они не стеснены вуалями, плюмажами или перьями. Все это разнообразие, даже без искусства, украшает их. Они носят браслеты, серьги и ожерелья из алмазов и рубинов, и длинные нити жемчуга — украшения, которые не запрещены простолюдинам; как не запрещены и шелка, которые особенно носят женщины на манер персов и турок. Это все богатства морей и окрестных земель. Мужчины и женщины своим нарядом выказывают природную надменность своего нрава. Разнообразие их языков немалое. Может случиться, что одна деревня не понимает языка соседней. Малайский, будучи самым легким в произношении, является самым распространенным. Из разнообразия языков делается вывод, что эти острова были заселены разными народами. Древность и искусство мореплавания в тех краях приписываются китайцам. Другие утверждают, что молуккцы происходят от яванцев, которые, привлеченные сладостью ароматов, разносимых пряностями, остановились на Молукках. Они взяли груз гвоздики, которая до тех пор была неизвестна, и, продолжая торговать ею, перевозили ее на своих судах в персидские и аравийские проливы. Они прошли по всем тем провинциям, перевозя также шелка и фарфор — продукты ресурсов и мастерства китайцев. Гвоздика посредством персов и арабов попала к грекам и римлянам. Несколько римских императоров пытались завоевать восток, чтобы найти края пряностей, так сильно они желали их. Полагая, что все они происходят из Китая, они дали им китайские названия. Испанцы прежде привозили пряности вместе с другими товарами из Красного или Эритрейского моря. Короли Египта однажды завладели пряностями, и они достигали Европы через азиатов. Когда римляне сделали Египет одной из своих провинций, они продолжили торговлю. Генуэзцы, гораздо позже, перенеся торговлю в Феодосию (ныне Кафа), распределяли пряности, и там Венеция и другие торговые нации основали своих агентов и фактории. Позже они плавали через Каспийское море и Трапезунд; но торговля пала вместе с империей, и турки возили этот товар караванами верблюдов и дромадеров в Барсито, Лепо и Дамаск, и в различные порты Средиземноморья. Султаны Каира вернули эту торговлю к Красному морю и в Александрию по реке Нил. Португальцы лишили султанов ее после своего завоевания Восточной Индии, и теперь они привозят пряности через мыс Доброй Надежды на своих флотах; в то время как с теми, что плывут вдоль берегов Аравии и Персии и к мысу Гвардафуй, они запрещают везти лекарства в Каир, топя или захватывая судно, которое пытается это сделать. Торговля султана была подавлена этим страхом и безопасностью, которая была введена, и все пряности поступают на счет королевской короны в Индию, с бесчисленными задержками, пока не достигнут Лиссабона. Тот, кто является хозяином мореплавания, будет хозяином этого приятного богатства.

[Минданао — который, как следует из намека Архенсолы, не всегда считался частью Филиппин в собственном смысле слова — посещает один из ранних португальских завоевателей, капитан Пинто, посланный туда Тристаном де Атайде «и на соседние острова, чтобы обеспечить себя предметами первой необходимости». Там «он посетил короля, которым был любезно принят; и после того, как его верительные грамоты были изучены, а просьбы обсуждены с сангаями королевского совета, были установлены мир и дружба. Пинто продал свои товары по любой цене, какой пожелал, и выменял и купил груз провизии по своему усмотрению». (Книга ii, стр. 49-50.) Стремление португальцев к гвоздике на Молукках настолько велико, что туземцы решают сжечь свои деревья, хотя «урожай гвоздики составляет богатство молуккских королей», чтобы заставить их уйти. Хотя угроза не была приведена в исполнение, войны между туземцами и завоевателями продолжаются постоянно. Состязания становятся настолько мстительными и обременительными, что приводят к аргументам в пользу отказа от Филиппин после вступления Филиппа II на престол. Относящиеся к этому отрывки следующие:]

Опасения этой опасности встревожили министров всех тех провинций, ибо их страхи подтверждались доказательствами явного мятежа. В Гоа Диего Лопес де Мескита уже был узником в крепости Бенастирим под усиленной охраной, и вице-король ожидал решения из Испании, чтобы распорядиться им и солдатами; ибо они боялись, как бы тернатцы не воспользовались той великой помощью, которую могли бы прислать им китайцы; что могло быть сделано гораздо легче, если бы дела, обсуждавшиеся тогда в Кастилии, стали определенными. Сообщалось, что Государственный совет — отметив, что Филиппины не только не увеличивают королевские доходы, но даже уменьшают их и являются поводом для бесплодных расходов; и что они столь многочисленны и столь трудны для сохранения — предложил королю Филиппу, нашему государю, оставить их и отозвать Аудиенсию и гарнизоны, которые их поддерживали. Они добавили к этому аргументу пример китайских королей и наций, которые также оставили те острова — хотя они столь близки и могут помочь им так легко, что острова могут считаться частью их материка. Они говорили, что, поскольку Испания управляет ими, наносится явный ущерб, и нет надежд, что в будущем будет получено какое-либо улучшение; ибо количество серебра, проходящего туда из Новой Испании, как на регулярные расходы, так и на товары, было огромным. По той же причине и тем же путем это сокровище отправлялось руками китайцев в центр тех королевств, которые, будучи неприступными из-за суровости своих законов, ограждены этими законами, как оружием и укреплениями, от всякой торговли с иностранцами. Они утверждали, что монархия, разбросанная и разделенная столь многими морями и климатами, едва ли может быть сведена к одному целому; и что человеческая дальновидность не может связать посредством способностей провинции, разделенные природой столь далекими границами. Эти аргументы, говорили они, рождены не разумом, а опытом, истиной, очевидной для чувств. Все другие аргументы, которые могли быть приведены против этого рассуждения, они объявляли почетными и полными благородного звучания, но трудными в исполнении. Было бы целесообразнее увеличить мощь короля в Европе, где силы могли бы справляться с чрезвычайными ситуациями без случайностей, которые препятствуют им во внешних морях и владениях. Каждый из этих аргументов был настолько подробно подкреплен министрами казны, что это предложение заслуживало рассмотрения и изучения. Если бы Бог позволил королю исключить Филиппины из своей монархии и оставить их на произвол того, кто захватит их первым, молуккцы настолько укрепили бы положение своих дел, что оно стало бы неприступным.

Это же решение сообщалось и по другим поводам, и в царствование короля Филиппа Третьего, ныне правящего. Он, соглашаясь с ответом своего отца, всегда отказывался принять столь пагубный совет. Следовательно, этот благоразумнейший монарх ответил, что Филиппины будут сохранены в их нынешнем состоянии и что Аудиенсии будет предоставлена достаточная власть, чтобы правосудие могло отправляться более тщательно; ибо в полноте и строгости правосудия король основывал долговечность и энергию государства. По той же причине военная сила там будет усилена, и королевские доходы Новой Испании или любого другого из его королевств будут расходоваться на эту цель, ибо все сокровища, и те, что еще предстоит обнаружить в недрах рудников, должны быть направлены на распространение евангелия. Ибо что, спрашивал он, сказали бы враги евангелия, если бы увидели, что Филиппины лишены света и служителей, которые его проповедуют, потому что они не приносят металлов и богатства, как другие богатые острова в Азии и Америке? Он сказал, что вся мощь государей должна служить этой высшей цели, как сыновей Церкви и помощников апостольского гласа, который продолжается в успехах первой проповеди. Если он отказался уступить хоть на йоту в своей строгости своим северным вассалам или предоставить им свободу совести, почему он должен смягчиться по отношению к язычникам и магометанам, которые являются жатвой, назначенной ему Богом, чтобы обогатить Церковь этими столь отдаленными детьми? Этим мудрым образом он предписал молчание в дискуссии, и с этой славной целью решение принималось всегда, когда рвение или человеческое удобство обсуждали оставление тех государств…. Этот религиозный мотив влиял на Филиппа; но, помимо него, те, кто имел опыт тех азиатских источников богатства, приводили другие. Самое обильное богатство состоит из алмазов, рубинов, крупного и мелкого жемчуга, амбры, мускуса, цибетина и камфоры из Борнео и Китая; киновари, кораллов, ртути, меди и белой ткани из Камбея и Бенгалии; ковров, тонких покрывал, камлота из Персии; парчи, слоновой кости, ревеня, кардамона, кассии, ладана, бензоина, воска, фарфора, лака для медицины и красителей, гвоздики и мускатного цвета из Банды; с золотом, серебром и жемчугом, лекарственными деревьями, алоэ, орлиным деревом, каламбуком, черным деревом и бесчисленными другими редкими растениями, лекарствами, пряностями и украшениями. Говорят, что Венеция потеряла все это, когда торговля перешла к Португалии (Книга ii, стр. 84-86)….

[В то время как война между португальцами и туземцами находится в самом разгаре, проходит галеон, который позже оказывается ни испанским, ни португальским, как опасались туземцы, «а кораблем венецианцев, частных лиц, на пути из Манилы в Китай с различными обменными товарами тех государств и востока» (Книга ii, стр. 89).]

[Туземный посол посещает Филиппа II в Лиссабоне, но не добивается многого. Более поздние войны между португальцами, испанцами и туземцами характеризуются помощью последним со стороны англичан и голландцев. Король Филипп, «особенно чтобы вернуть Тернате», обращает «свои взоры к удобству, предоставляемому всеми Филиппинами, в большей степени, чем Индией». Позже он приказывает своим «королевским указом», чтобы «все губернаторы Филиппин были проинструктированы помогать Молуккам и всем индийским владениям португальской короны; ибо это может быть сделано более удобно с тех островов, чем из самой Индии» (Книга iv, стр. 140). Архенсола, вновь возвращаясь к предложению оставить Филиппины и другие острова, говорит:]

Читателю следует также учесть, что, хотя алчность иногда примешивается к служению проповеди евангелия и нашими капитанами и солдатами совершаются беззаконные акты, все же такие эксцессы не делают дело менее справедливым. Ему следует также учесть, что, если предположить, что Его Величество пожелает по веским государственным причинам (как мы говорили, предлагалось) оставить те районы Азии, как сделали китайцы, и сузить границы своей монархии, дело веры не позволило бы этого. Наши короли — служители веры и сыновья католической церкви, и любая война, ведущаяся ради введения евангелия, является важнейшей и приносящей величайшую прибыль, даже если она ведется ради приобретения или захвата пустынных провинций. Кроме того, Филиппины показали, насколько послушны их туземцы и насколько они всецело выигрывают от примера и общества испанцев — знаки привязанности, с которой они приняли веру и помогают монахам, которые распространяют веру и несут ее в Китай, Японию, Камбоджу, Минданао, на Молукки и в другие места, где сохраняется идолопоклонство или дружба с демонами (которые прежние владельцы страны оставили им, когда исключили те места из своего владения), или вымыслы Магомета, которые те места впоследствии приняли. Это главная причина для сохранения тех провинций. (Книга iv, стр. 161, 162.)

Завоевание Молуккских островов Книга пятая

После того как острова Лусонес или Манилы — оба эти названия древние — были открыты Магелланом, Себастьян Кано вернулся в Испанию после смерти первого и последовавших смертей его спутников на том почтенном корабле, который — словно в знак своего плавания, содержащего больше правды, чем вероятности — они называли «Виктория». Себастьян Кано был горцем из деревушки Гетария в Пиренейских горах, согласно Мафео в его латинской истории. В своей истории он уделяет много места великому мужеству Кано и его мастерству в навигационном искусстве. Он пересказывает всеобщее уважение и восхищение, воздаваемые Кано, поскольку он был первым в эпоху смертных, кто совершил кругосветное плавание. И в самом деле, какое признание может остаться за баснословными аргонавтами, Тифисом и Ясоном, и другими мореплавателями, которых превозносят изящество или дерзость Греции, по сравнению с нашим Кано? Он был первым свидетелем торговли морей, и природа открыла его глазам то, что до тех пор было зарезервировано для них; и ему было позволено исследовать все это и положить начало столь трудным начинаниям ради закона, который спасает и делает вечным. После смерти Магеллана острова Лусонес, которые должны были унаследовать его имя, будучи его гробницей, как пролив получил его из-за его прохождения через него, сменили это название на Филиппины в году тысяча пятьсот шестьдесят пятом; хотя те острова того восточного архипелага также называются этим именем. Аделантадо Мигель де Легаспи, который был послан из Новой Испании вице-королем доном Луисом де Веласко с испанским флотом, зашел в порт на тех островах. Он завоевал сначала остров Себу и те, что в его окрестностях, где оставался шесть лет. Тот регион называется другим именем, Пинтадос, которое до сих пор сохраняется за различными частями того побережья, потому что индейцы в то время ходили нагими, с телами, украшенными и раскрашенными (т.е. татуированными) в различные цвета. Легаспи оставил там гарнизон и отправился занимать Лусон, в ста пятидесяти лигах от Себу. Он сражался с варварами, которых после того, как удивление от наших кораблей, оружия и лиц прошло, та же новизна воодушевила. Легаспи бросил якорь в бухте шириной в четыре лиги, которая показывает остров посредине своего входа, ныне называемый Маривелес. Бухта имеет окружность в тридцать лиг до города Манила и восемь лиг в ширину с севера на восток. Жители того города сопротивлялись ему с большим мужеством, чем Пинтадос, ибо у них была артиллерия и форт. Но после того как испанцы взяли его, защитники сдались. Это было сделано быстро и не дало времени жителям объединиться. Так Легаспи вошел в Манилу, место, укрепленное природой. В одной ее точке (которая окружена водой бухты) находится река значительного объема, чей исток — великое озеро Бай, в пяти лигах оттуда. Этот мыс, узкий и тонкий вначале, сразу становится шире, ибо морской берег поворачивает на юго-запад, а берег реки — на восток, так что для города остается весьма значительное пространство. Город полностью окружен водой, за исключением той части между западом и югом. Легаспи основал город тогда с деревянными постройками, ибо дерево в изобилии производится в тех краях. Крыши домов были покрыты листьями нипа, которые напоминают наш аир и которые образуют достаточную защиту от дождей. Это, однако, воспламеняющийся материал, и он является причиной великих пожаров, которые случались там так часто. Лусон более густо населен, чем любой из многих островов, которые называются Филиппинами в честь короля Филиппа II и которые, как утверждается, числом одиннадцать тысяч. Лусон имеет окружность в триста пятьдесят лиг. За бухтой он тянется на сто лиг на север, до Новой Сеговии; от начала той провинции (а именно мыса Бохадор) он тянется на тридцать лиг на восток до мыса Эль-Энганьо. Оттуда побережье тянется на юг на восемьдесят лиг, а затем с другим измененным направлением на сорок лиг до того, что они называют Эмбокадеро («канал»), то есть пролив напротив острова Тандая, который находится в восьмидесяти лигах от бухты. Следовательно, остров имеет форму квадрата; он имеет много гаваней, но мало вместительных портов. Манила находится чуть более чем в четырнадцати градусах северной широты и в долготе (считая от Канарских островов) сто шестьдесят. Самая северная часть Лусона лежит на девятнадцати градусах [широты]. С морем между ними, великое королевство Китай лежит с той стороны от него, в семидесяти лигах; в то время как острова Японии лежат на северо-востоке, на расстоянии двухсот пятидесяти лиг. На востоке — открытый океан, а на юге — величайший из архипелагов океана, который разделен на пять архипелагов. Они разбиты на столько островов, королевств и провинций, что можно было бы поверить, что природа не желала, чтобы люди установили их число. Известны обе Явы, наши Молукки, Борнео и Новая Гвинея; на западе, на расстоянии трехсот лиг, Малакка, Сиам, Патани, Камбоджа, Кохинхина и другие различные провинции на материке Азии. Китайцы перестали жить на наших Филиппинах, но не прекратили торговлю; ни возделывание, ни плодородие островов по этой причине не прекратились. Пшеница и другие необходимые зерновые производятся там в изобилии: олени, скот, буйволы, козы и дикие кабаны; а также фрукты и пряности. Если чего-то не хватает, китайцы из Чинчео привозят это, например, фарфор и шелка. Вино, которое всегда там используется и пьется, делается из пальм путем срезания гроздьев плодов, которые они производят, когда они зеленые — этот плод называется кокос — из которых, после срезания листовых черешков, они собирают жидкость, которая вытекает, и кипятят ее в кувшинах, пока она не становится настолько крепкой, что вызывает опьянение и имеет те же эффекты, что и самое крепкое испанское вино. Из местных фруктов есть апельсины, лимоны и очень сладкие цитроны; в то время как у них есть инжир и грушевые деревья, завезенные из Испании. Они разводят ястребов, цапель (martinetes) и королевских орлов в большом изобилии. У них очень много разных видов попугаев и других птиц, больших и малых. В реках и озерах много ужасных кайманов или крокодилов; они убивают индейцев очень легко — особенно детей, которые беспечно ходят к их местам обитания — а также скот, когда он идет пить. Немало раз случалось, что они хватали скот за морды и утаскивали под воду, и топили без возможности сопротивляться, каким бы большим ни было животное. Затем туша вытаскивается на берег и пожирается… Встречаются индейцы настолько мужественные, что, несмотря на свирепость тех животных, они убивают их руками. Они покрывают левую руку и предплечье перчаткой, сделанной из буйволиной кожи, и держат в ней кол или колышек, несколько длиннее терции и толщиной примерно с запястье, заостренный с обоих концов. Затем они входят в реку, пока вода не достигнет пояса. Крокодил бросается на индейца с открытой пастью, чтобы сожрать его. Последний подставляет ему свою защищенную руку и кисть с колом, чтобы зверь мог схватить ее, и вгоняет его в пасть животного в таком положении, что оно не может закрыть пасть или использовать свои сильные зубы, чтобы напасть на своего убийцу. Чувствуя боль от острого кола, крокодил становится настолько послушным, что ни сопротивляется, ни нападает, ни смеет пошевелиться, ибо малейшее движение причиняет ему боль. Тогда варвар, сильно потянув за кол, ранит зверя неоднократно кинжалом (носимым в правой руке) в горло, пока тот не истечет кровью до смерти. Затем его вытаскивают на берег с помощью лееров и веревок, с помощью других индейцев, которые объединяются, чтобы вытащить его; и нужно много людей из-за огромных тел тех крокодилов. Они напоминают ящериц, но снабжены чешуей настолько сильной, что едва ли выстрел из аркебузы может оставить на ней вмятину. Единственные уязвимые места — это горло и нижние части ног (т.е. там, где они соединяются с телом), где природа дала им некий сладкий аромат, который используют индейцы. Помимо скота, все животные Африки и более того встречаются на тех островах — тигры, львы, медведи, лисы, обезьяны, приматы, белки — и на некоторых из них много цибетовых кошек. Последних принято охотить интенсивно, чтобы везти их к разным нациям вместе с другими товарами Китая — полотнами, шелками, глиняной посудой, железом, медью, сталью, ртутью и бесчисленными другими вещами, которые ежегодно перевозятся из тех провинций. Религия и управление такие же, как в Испании; но на тех островах, которые все еще непокорены, преобладает глупое идолопоклонство. Они приписывают бессмертие своим душам, но верят, что души странствуют из одного тела в другое, согласно той нелепой [доктрине] переселения, изобретенной или провозглашенной Пифагором. Торговля в большом ходу и продвигается китайской коммерцией. Филиппинцы более мужественны, чем их другие соседи. Испанцы и креолы не позорят свое высокое происхождение.

По приказу короля Филиппа была сформирована армия из всех этих людей, чтобы попытаться взять форты Молукк. Дон Гонсало Ронкильо де Пеньялоса был губернатором. Хотя он заранее получил определенную информацию через торговлю и шпионов, которые туда ходили, он не был удовлетворен ими и послал другого солдата на Молукки. Последний сменил одежду, и затем с этим и своим видом, который был не в отличие от туземцев, и их языком, на котором он говорил бегло, отправился в Тидоре. Он нашел наших людей очень желающими предприятия, а короля того острова готовым продвигать его своими силами. Он отправился на Тернате с купцами и увидел крепости и рифы вокруг портов; и прозондировал их дружбу с англичанами. Он обнаружил, что последние высаживались и торговали безопасно — или, скорее, как будто по праву. Не было неизвестно ему и множество тайных христиан, которые взялись бы за оружие в должное время; ни что-либо другое, о чем, как опытный шпион, он должен был доложить. Тогда Ронкильо подготовил около трехсот испанцев и более тысячи пятисот филиппинцев, с боеприпасами, продовольствием и матросами. С тремя большими судами и значительным числом меньших он отплыл к Молуккам в надлежащий сезон. Педро Сармьенто был генералом, энергичным и опытным человеком, который до сих пор живет в Маниле. Он выступил мужественно и энергично, чтобы уничтожить любого из врагов, плавающих тогда в тех морях. За несколько дней до этого Его Величество назначил Пабло де Лиму ответственным за Тернате, если он будет взят; и позволил его брату, Франсиско де Лиме, концессию на два рейса на Молукки в знак признания их услуг и услуг Энрике, их отца. Пабло женился на христианке, и набожной, хотя она была родственницей короля Тидоре, который не является христианином. По этой причине, и потому что он владел на Тернате древним наследством на города Гита, Мофакия, Мофагита, Пауате, Пелуэри, Сансума, Тахане, Майлоа и Сома; и на острове Макьен, Сабеле, Талапао, Талатоа, Мофабоуауа, Табалола, Тагоно, Бобаба и Молапа — большинства из которых тернатский король лишил его, а также Битуа и других городов на Тидоре, под предлогом того, что он оставил их — он отправился в Манилу, где обсудил с губернатором метод облегчения завоевания, в самый канун его исполнения. Его совет был поддержан, и он дал его, как если бы это было его собственное дело. Ибо, в дополнение к наследству, которое король Тернате узурпировал у него, он ожидал получить остров Мутиль, который принадлежал его предкам. Экспедиция была также санкционирована присутствием дона Хуана Ронкильо, племянника губернатора, который обладал равной властью на суше и на море с Сармьенто. Если чего-то не хватало, считалось, что это будет легко восполнено доблестью солдат, вместе с краткостью плавания и беспечностью врага. Но разделенное командование оказалось препятствием для этой надежды. Их плавание не было штормовым, но и не было настолько благоприятным, чтобы они смогли бросить якорь точно у Тернате, как было необходимо, чтобы лишить врага возможности использовать свою собственную бдительность. Они отправились к Мутилю, чтобы бросить якорь, и на глазах у жителей земли сражались с некоторыми враждебными джанками. Они были захвачены, и христиане, находившиеся внутри них, были освобождены. Поскольку Пабло де Лима знал гавани, и поскольку люди острова не обладали силами, необходимыми для защиты от флота, и поскольку он был легко атакован с флангов, он сдался. Туземцы пришли с ветвями пальм, цитроновых деревьев и гвоздичных деревьев как знаками мира и чтобы просить прощения. Они получили и то, и другое, и в качестве господина — Пабло де Лиму. Однако наделение его тем доменом оказалось малополезным; ибо через несколько дней все люди ускользнули, либо считая себя более безопасными на Тернате, либо чтобы встретить врага — который должен был неизбежно перенести войну на тот остров, как и случилось. Сармьенто отремонтировал свои суда на том острове [т.е. Мутиле], и без потери ни одного солдата, и окрыленный своей первой победой, отправился в Талангаме, проходя через враждебные каракоа, которые были снаряжены поспешно и без порядка. Форт и король, в распоряжении нашей артиллерии — особенно вал, который был расширен и позже назван Качил Туло, в честь дяди короля, который построил его — были готовы задолго до этого и угрожали неким великим бедствием. Наши люди высадились с той стороны, но их высадке противостояли тернатцы. Однако ночь положила конец битве, и каждая сторона отступила в безопасность, наши люди закончили высадку и установку своей артиллерии в позиции и манере, рекомендованной Пабло де Лимой, который с тех пор был генералом артиллерии в форте Тидоре. Король того острова желал присоединиться к нашим войскам, как было показано некоторыми действиями и его обещаниями альфересу Дуэньясу; но он сомневался в удаче кастильцев, как если бы у него не было многих опытов ее. Теперь случай убеждал его, и верность связывала его, но он все еще колебался. Сомнение того короля, как полагают, повредило исходу дела. Сармьенто, после того как установил артиллерию и надежно укрепился, и после того как взял некоторых пленных (от которых он узнал о снабжении продовольствием и оружии осажденных), начал окружать врага и яростно бомбардировать их. Однако он не напугал их, ибо они отвечали смело. Стало необходимым захватить высоты, с которых, как с господствующих возвышенностей — которые были срыты позже — наши люди изматывали врага. Если бы они упорствовали в этом, этого было бы достаточно, чтобы закончить войну. Но до такой степени болезни царили в нашем лагере, что не было найдено лучшего лекарства, чем отсутствие и откладывание этого предприятия на другое время. Помощь из Тидоре не имела значения. Они оказались теплохладными друзьями, и все остальное было бездуховным. Небо знает другие причины. Должны были быть некоторые более сильные; ибо, в действительности, лагерь был снят, и после погрузки вернулся в Манилу, не имея никакого большего эффекта, чем увеличение уверенности врага.

Тогда только английская нация нарушала испанское владычество на том востоке. Следовательно, король Филипп желал не только запретить это оружием под рукой, но также дать пример, их наказанием, всем северным нациям, чтобы они не предпринимали вторжений, которые мы видим. Начало этой работе было положено в году тысяча пятьсот восемьдесят восьмом, как рассказывается в следующем дискурсе.

[Обезглавливание Марии Стюарт, английская конфедерация с Голландией и строительство, катастрофа и поражение «непобедимой армады» следуют далее. Повествование продолжается:]

Голландцы или зеландцы, состоявшие в конфедерации с королевой Изабель [т.е. Елизаветой Английской], будучи свидетелями того события [т.е. поражения армады], были воодушевлены стремиться к большим усилиям, в неповиновении своей религии и своему государю, чтобы узурпировать восточные богатства — рудники, пряности, лекарства и шелка — как видно по их безрассудным плаваниям, в которых они подражали недавним примерам, поданным англичанами, и более древним, оставленным нам Колоном, Альбукерке, Магелланом, Гамой и Кортесом, как мы увидим позже….

После того как Сантьяго де Вера стал губернатором Филиппин, ему было специально приказано снарядить флот для атаки Тернате, где англичане с того времени торговали со всей безопасностью. Все нации основали там фактории, за исключением яванцев и ласкаров. Более двух тысяч пятисот мавров из Мекки проповедовали свое отвратительное учение. Они не боялись Португалии; весь их страх был вызван кастильцами, которых лишь недавно они нашли поклявшимися в мести. Король Тернате знал, что Сармьенто и Ронкильо взяли бы его, если бы болезнь не помешала им. Когда новая подготовка стала известна в Тидоре, слух был доставлен на Тернате шпионами. Тот король немедленно созвал своих вассалов, особенно островитян Макьена и Омеро, которые, поскольку те острова столь густо населены, ответили сорока каракоа. Число было бы больше, но король не позволил, чтобы было снаряжено больше, чем он просил, так как он не мог скрыть своего страха, как бы они не восстали, ибо земли были полны христиан, и дани, которые он наложил на них, были столь чрезмерны. Сантьяго де Вера сделал капитана Хуана Моронеса генералом, которому не недоставало благоразумия, так же как доблести не недоставало солдатам, а боеприпасов и артиллерии — флоту. Пабло де Лима помогал в обеих силах. Но вызвано ли это было природным честолюбием или отсутствием гармонии в чем-то другом, они были настолько разобщены, что можно было предсказать ревность еще до того, как они покинули Манилу. Они отплыли при хорошей погоде и избежали величайших тягот моря. Но когда они сочли себя в безопасности, все стихии обрушились на флот. Свет и расчет подвели их. Лодки были разбиты, а самая важная затонула, с потерей всего своего экипажа. Это был галеон под названием «Санта-Елена», который вез орудия для бомбардировки крепости и значительную часть других боеприпасов и аппаратуры. Однако они упорствовали, и король Бачана помог им людьми, которых он поднял под предлогом очистки моря от определенных врагов; и, как крещеный христианин, он оплакивал отступничество, которое он совершил из-за преследований от славного исповедания нашей веры, и обещал восстановление своей души.

[Бесполезные операции испанцев на Тернате следуют далее. Отвергая советы, командующий пытается взять главный форт вместо того, чтобы атаковать в разных местах небольшими отрядами. Наконец осада снимается, когда враг почти доведен до голода. Связь с торговцами из Европы снова свободна для Тернате, «особенно с их новыми друзьями, англичанами». Но внутренние споры и амбиции на Тернате приводят к следующему письму Сантьяго де Вере от Качил Туло, дяди незаконнорожденного короля Тернате:]

Мой брат, Качил Бабу, бывший король Тернате, писал в Португалию королю, прося правосудия над человеком, который убил его отца и моего, в обмен на что он обещал передать Его Величеству форт Тернате, которого он был лишен. И поскольку Его Величество наследовал королевствам Португалии, он ответил на письмо моего брата через Качил Найке, своего посла. Но когда оно прибыло, мой брат был уже мертв, по какой причине мы тогда не передали крепость, так как бастард-сын наследовал ему, которого тернатцы с помощью короля Тидоре возвели в короли, хотя он не имел права на трон. Он отказался выполнить обещание и залог своего отца. Также он не хотел принимать мой совет или совет моего брата, Качил Мандраха, законного наследника королевства, а именно, чтобы он передал крепость, как его отец обещал португальцам — не потому, что он не мог защититься от них или от Его Величества, а прямо потому, что ему так приказал его отец и мой брат. Не должно быть понято, что она была взята у нас силой оружия, но что мы сами имели эту волю передать крепость, чтобы служить Его Величеству. Увидев нас с этим намерением, он решил убить моего брата, своего дядю, законного наследника королевства, приказав заколоть его рукой раба, под своим словом и безопасностью и моей. Поэтому, считая такое действие моего племянника бессмысленным и что он отказывается выполнить то, что его отец и я, и мои братья обещали Его Величеству, я решил, теперь и впредь, стать истинным вассалом и слугой Его Величества. Этим настоящим я обязуюсь, и я клянусь своей религией, как я уже клялся, и я не аннулирую свой залог, через отца-викария Антонио Феррейру, дать всю мою помощь и поддержку для взятия форта, со всеми моими родственниками и друзьями, пока капитан Его Величества не вступит во владение им или тот, кто придет впоследствии с португальцами и кастильцами, которые будут в его компании. [Это я сделаю] при условии, что капитан или капитаны от имени Его Величества выполнят по отношению ко мне подписанное обещание Дуарте Перейры, главного капитана, поскольку я дал ему другое такое сообщение. А именно провозгласить меня королем Тернате, как только он вступит во владение фортом для Его Величества; ибо он принадлежит мне как через моего отца, так и по службе, которую я оказываю и которую надеюсь оказать позже Его Величеству. Поэтому я прошу вашу светлость о милости и прошу вас от имени Его Величества помочь мне, прислав как можно большее число солдат; и быстро, чтобы это мое намерение и воля служить Его Величеству в этом были достигнуты, и, как я надеюсь, без потери жизни — хотя, как ваша светлость узнает, эта крепость хорошо гарнизонирована. Порядок и устройство, которые эти солдаты лучше соблюдали бы, будут написаны вашей светлости главным капитаном. Дано в Тидоре, куда я прибыл для этой цели, как засвидетельствуют отец-викарий Антонио Феррейра и аудитор Антонио де Матос, которых, как таких лиц, я просил подписаться за меня. 23 мая.

Письмо португальского командующего подтверждает вышесказанное и содержит просьбу о предоставлении четырехсот испанских солдат под предлогом отправки их «для изгнания яванцев из этих морей, чью дружбу тернатцы ценят больше нашей». По крайней мере, они удержат англичан от посещения портов Тернате. Пятнадцати фрегатов и одного галеона будет достаточно, и их должны сопровождать филиппинские первопроходцы. Он пытается убедить губернатора предпринять эту экспедицию. Вера стремится сделать это, но не может осуществить задуманное немедленно. Тем временем умирает качил Туло, а бдительность, необходимая для наблюдения за китайцами и японцами на Филиппинах, делает невозможной отправку экспедиции на Тернате. «Каждая из этих экспедиций наносила такой урон казне и силам провинции, что необходимо было дать каждой из них передышку». Считается, что совместная экспедиция из Малакки и Манилы достигнет большего, и она осуществляется несколько лет спустя под командованием Андреса Фуртадо де Мендосы, о характере и некоторых деяниях которого приводится ниже рассказ. Остров Цейлон, его продукты и фауна описаны частично, как и некоторые его связи с португальцами. Возвращаясь к филиппинским делам, повествование продолжается:

В это время Сантьяго де Вера уже был отстранен от должности губернатора Филиппин. После того как он связался с Андресом Фуртадо и получил от него ответ, в котором тот согласился с его желанием, судьба нарушила эти начинания: Фуртадо оказался втянут в конфликт с теми, кто его не любил, а Сантьяго де Вера был отозван со своего поста. Его сменил Гомес Перес де лас Мариньяс, рыцарь ордена Сантьяго. Это был человек с большой репутацией, уроженец Бетансоса в королевстве Галисия. Он прибыл на Филиппины в тысяча пятьсот девяностом году. Он привез с собой своего сына дона Луиса, рыцаря ордена Алькантара. Новый губернатор застал Манилу открытой для нападения, не имеющей облика города и лишенной средств для его благоустройства. На это требовалось более двухсот тысяч песо. Однако благодаря своим планам и замыслам он завершил работу без ущерба для казны или частных лиц. Он установил монополию на игральные карты, ввел штрафы за чрезмерную игру, пресекал незаконные сговоры и мошенничества среди поставщиков провизии и лавок подобного рода: все это привело к возведению стен Манилы, которые составили двенадцать тысяч восемьсот сорок девять геометрических футов [т.е. испанских футов], при этом каждый фут равнялся одной терсии. К этому он добавил свой собственный тщательный надзор и помощь жителей, которые охотно содействовали по просьбе и примеру своего начальника. В городе был только один форт, причем плохо построенный. Он возвел другой у входа в реку, которому дал имя Сантьяго, и окружил старый. Он закончил строительство собора, а также, с самого фундамента, церкви Санта-Потенсиана, покровительницы острова, в качестве приюта для женщин. Затем он начал отливку пушек и привез хороших мастеров, которые снабдили город крупной и мелкой артиллерией. Он построил галеры для торговли и коммерции — основы существования тех земель. И, выполняя свои обещания, данные в Испании, он обратил свой взор на Тернате и все Молуккские острова, на недавний позор и печальные результаты своих предшественников, которые пытались завоевать это лакомое королевство, и на наказания его тиранов. Он обсуждал эти мысли устно и в письмах с ревностными людьми, в частности с Мартой, священником Общества Иисуса, серьезным и энергичным человеком, чей опыт и наставления были весьма полезны в тех краях. Этот человек предоставил ему сведения, советы и помощников для подготовки и проведения работ. Одним из последних был брат Гаспар Гомес, испанец, светский член того же общества. Среди многих совещаний, которые проводились по этому вопросу, я нахожу наставление отца Антонио Марты в письме, написанном из Тидоре. Поскольку это оригинал и он полезен для лучшего понимания, я помещу его здесь, переведенным с португальского...

[Вышеупомянутое письмо выдвигает перед Дасмариньясом три побудительных мотива для предлагаемой Молуккской экспедиции: служение королю, служение Богу и личные амбиции. Война будет трудной, ибо «вестись она будет не только с тернатцами, но и со всеми маврами этого архипелага», а туземцы храбры и решительны. «Жители Тидоре уже говорят, что не хотят видеть испанцев в этих краях», и Гомесу Пересу будет благоразумно притвориться перед ними, «чтобы они не присоединились к тернатцам». Отец Марта присылает карту архипелага, обещает огромную добычу и заверяет губернатора в молитвах монахов. Это письмо, а также совещания с неким Херонимо де Асеведо и братом Гаспаром Гомесом убедили губернатора предпринять экспедицию. Он отправил Гаспара Гомеса с поручением посетить и осмотреть различные части архипелага; и тот посетил Тернате, Тидоре, Минданао, обе Явы и другие регионы вплоть до Малакки. Остальная часть пятой книги посвящена рассказу о службе Педро де Акуньи и его назначении в Картахену в Новой Испании.]

Завоевание Молуккских островов. Книга шестая

Тем временем Гомес Перес, внимательный к своей подготовке, скрывал свои намерения, не жалея при этом расходов на корабли, продовольствие и людей. Среди прочих припасов он построил четыре прекрасные галеры. Чтобы укомплектовать их экипажами — как там сообщается — он применил средство, которое сочли суровым. Он приказал, чтобы число индейцев, достаточное для оснащения галер, было выкуплено у тех, кто был рабами других индейских вождей, и чтобы испанские энкомендеро оплатили этих людей из собственных денег. Цена, назначенная за каждого индейца, составляла два таэ золота — каждый таэ был чуть больше одной унции — стоимость, ранее общепринятая среди них за рабов. Он обещал, что сумма, потраченная энкомендеро на эту цель, будет впоследствии возмещена из королевской казны. Однако это не показалось смягчением суровости, ибо он неправомерно называл этих индейцев рабами; но [между собой] их хозяева обращаются с ними и любят их как детей, кормят за своим столом и выдают их замуж за своих дочерей. К тому же рабы тогда ценились выше. К гневу тех, кого собирались продать, добавился гнев энкомендеро, которые были обязаны вносить вклад из своего имущества на расходы — которые, по их мнению, не были столь необходимы — и оскорблять своих плательщиков подати, насильственно захватывая их; в то время как сами они никогда не получили бы обратно цену, которую платили авансом, что было [для них] самым верным делом. Губернатор объявил, что эти галеры нужны для обеспечения безопасности страны и защиты ее от угрожающей опасности; ибо он абсолютно точно знал, что император Японии собирается напасть на нее с огромным военным флотом. Без галер ее невозможно было защитить, и, следовательно, он был вынужден укомплектовать их этими рабами, поскольку других гребцов не хватало. Этих рабов не собирались заковывать в цепи на галере или обращаться с ними как с каторжниками; напротив, они должны были получить такую доброту, что сами предпочли бы это обращение тому, что они получали от своих владельцев, которых они уже считали отцами и тестями. Эти доводы и насущная необходимость в обороне заставили замолчать все возражения. Но они не заставили замолчать слухи, ибо уже было известно, что он прибыл из Испании, дав обязательство королю, его министрам, родственникам и спонсорам предпринять поход на Тернате; и, хотя он скрывал это, неизвестные авторы предали это огласке. Тем не менее, некоторые пытались убедить его не доверять оборону Филиппин китайцам или санглеям, ибо никакие узы, ни естественные, ни гражданские, никогда не связывали и не привлекали их к какой-либо любви к островам. Они просили его вспомнить недавний пример того, что эти люди сделали в случае, когда они были наняты его предшественником, и быть начеку с ними. Он [т.е. Вера], отправляя подкрепление из людей, боеприпасов и продовольствия в форт и поселение Кагаян — которое находится на берегу острова Лусон, в восьмидесяти легуа от города Манила — поскольку у него тогда не было корабля, чтобы отправить их, и будучи стесненным своей нынешней необходимостью, подумал, что может восполнить недостаток, использовав для этой цели корабль китайцев, стоявший тогда на якоре в этом порту и собиравшийся вернуться в Китай. Он приказал погрузить подкрепление на это судно, а китайцам — перевезти его; и оставить его по пути в пункте назначения, поскольку это было прямо по их курсу. Он обещал китайцам вознаградить их за эту услугу. Они предложили сделать это с большим проявлением готовности, хотя их хитрость проявилась в последствиях, и в том, чему учит возможность того, кто ее ждет. Китайцы подняли паруса, и на второй день, пока наши испанцы спали, будучи совершенно уверенными, что находятся среди друзей и верных людей, китайцы напали на них ночью, так внезапно, что те не смогли защититься. Все они были обезглавлены и брошены в море. Китайцы разграбили весь груз и, разделив добычу, отплыли в свою страну. Они оставили у себя только одну несчастную испанку, которая сопровождала наших людей. Они оставили ее в живых, но, оскорбив и избив, бросили на первом же китайском берегу, до которого добрались. Затем она отправилась к местным магистратам и сообщила им о предательстве, совершенном этими людьми, и о насилии, которое они над ней учинили. Но хотя судьи были вежливы с ней, никакого удовлетворения за ее обиды ей не дали, и она не смогла добиться правосудия. Напротив, они приказали отвезти ее вглубь страны некими агентами и передать другим верховным судьям. В этом путешествии, которое было очень долгим и составило много легуа, она претерпела еще большие лишения — пока некоторые губернаторы, сжалившись над ней и ее слезами, не отвезли ее в город Макао, где проживают португальцы, и не даровали ей свободу. Таким образом, все это деяние стало известно и было на устах у всех в Маниле; а по случаю этой экспедиции его преувеличивали еще больше.