«Люди бездны»

Я перевел взгляд с нее на него. Так вот в чем было обвинение — самоубийство. Он стоял там, ошеломленный и безучастный, его красивые каштановые волосы растрепались на лбу, лицо изможденное, усталое и все еще мальчишеское.

«Да, сэр, — говорила жена смотрителя шлюза. — Как только я тянула, чтобы вытащить его, он снова лез обратно. Потом я позвала на помощь, подоспели какие-то рабочие, мы вытащили его и передали констеблю».

Магистрат похвалил женщину за ее мускульную силу, и зал суда рассмеялся; но все, что я мог видеть, — это мальчик на пороге жизни, страстно стремящийся к грязной смерти, и в этом не было ничего смешного.

Теперь на свидетельской трибуне был мужчина, свидетельствующий о хорошем характере мальчика и дающий смягчающие показания. Это был его бригадир, или бывший бригадир. Альфред был хорошим парнем, но у него было много неприятностей дома, денежные дела. А потом его мать заболела. Он был склонен к беспокойству и волновался до тех пор, пока не довел себя до того, что стал неспособен к работе. Он (бригадир), ради собственной репутации, так как работа мальчика была плохой, был вынужден попросить его уволиться.

«Есть что сказать?» — резко спросил магистрат.

Мальчик на скамье подсудимых что-то невнятно пробормотал. Он все еще был ошеломлен.

«Что он говорит, констебль?» — нетерпеливо спросил магистрат.

Статный человек в синей форме наклонил ухо к губам заключенного, а затем громко ответил: «Он говорит, что очень сожалеет, ваша честь».

«Под стражу», — сказал его честь; и следующее дело уже было в процессе, первый свидетель уже приносил присягу. Мальчик, ошеломленный и безучастный, ушел с тюремщиком. Вот и все, пять минут от начала до конца; а два здоровенных громилы на скамье подсудимых пытались изо всех сил переложить ответственность за владение украденной удочкой, стоящей, вероятно, десять центов.

Главная беда с этими бедняками в том, что они не знают, как покончить с собой, и обычно им приходится делать две или три попытки, прежде чем они преуспеют. Это, вполне естественно, ужасная помеха для констеблей и магистратов и доставляет им бесконечные хлопоты. Иногда, однако, магистраты откровенно высказываются по этому поводу и порицают заключенных за небрежность их попыток. Например, мистер Р. С., председатель магистратов С. Б., по делу Энн Вуд, которая на днях пыталась покончить с собой в канале: «Если вы хотели это сделать, почему вы не сделали это и не покончили с этим?» — потребовал возмущенный мистер Р. С. — «Почему вы не ушли под воду и не положили этому конец, вместо того чтобы доставлять нам все эти хлопоты и беспокойство?»

Нищета, страдания и страх перед работным домом — основные причины самоубийств среди рабочего класса. «Я утоплюсь, прежде чем попаду в работный дом», — сказала Эллен Хьюз Хант, пятидесяти двух лет. В прошлую среду в Шордиче провели дознание по факту ее смерти. Ее муж пришел из работного дома Ислингтона, чтобы дать показания. Он был торговцем сыром, но крах в бизнесе и нищета загнали его в работный дом, куда его жена отказалась последовать за ним.

В последний раз ее видели в час ночи. Три часа спустя ее шляпка и жакет были найдены на бечевнике у Риджентс-канала, а позже ее тело было выловлено из воды. Вердикт: самоубийство в состоянии временного помешательства.

Такие вердикты — преступление против истины. Закон — это ложь, и через него люди лгут самым бесстыдным образом. Например, опозоренная женщина, покинутая и оплеванная родными и близкими, дает себе и своему ребенку дозу лауданума. Ребенок умирает; но она выживает после нескольких недель в больнице, обвиняется в убийстве, признается виновной и приговаривается к десяти годам каторжных работ. Выздоровев, Закон считает ее ответственной за свои действия; однако, если бы она умерла, тот же Закон вынес бы вердикт о временном помешательстве.

Теперь, рассматривая случай Эллен Хьюз Хант, столь же справедливо и логично сказать, что ее муж страдал временным помешательством, когда отправился в работный дом Ислингтона, как и сказать, что она страдала временным помешательством, когда вошла в Риджентс-канал. Что касается того, какое место пребывания предпочтительнее, — это вопрос мнения, интеллектуального суждения. Я, например, зная о каналах и работных домах, выбрал бы канал, если бы оказался в подобном положении. И я осмелюсь утверждать, что я не более безумен, чем Эллен Хьюз Хант, ее муж и остальное человеческое стадо.

Человек больше не следует инстинктам с прежней естественной верностью. Он превратился в разумное существо и может интеллектуально цепляться за жизнь или отбрасывать ее, в зависимости от того, обещает ли жизнь великое удовольствие или боль. Я осмелюсь утверждать, что Эллен Хьюз Хант, обманутая и лишенная всех радостей жизни, которые заработала пятьдесятью двумя годами службы миру, не имея перед собой ничего, кроме ужасов работного дома, была очень рациональна и рассудительна, когда решила прыгнуть в канал. И я осмелюсь утверждать далее, что присяжные поступили бы мудрее, вынеся вердикт, обвиняющий общество во временном помешательстве за то, что оно позволило Эллен Хьюз Хант быть обманутой и лишенной всех радостей жизни, которые заработала пятьдесятью двумя годами службы миру.

Временное помешательство! О, эти проклятые фразы, эта ложь языка, под которой люди с мясом в желудках и целыми рубашками на спинах укрываются и уклоняются от ответственности за своих братьев и сестер, пустых желудком и без целых рубашек на спинах.

Из одного выпуска «Обсервер», газеты Ист-Энда, я цитирую следующие заурядные события:—

Корабельный кочегар по имени Джонни Кинг был обвинен в попытке совершить самоубийство. В среду ответчик пришел в полицейский участок Бо и заявил, что проглотил некоторое количество фосфорной пасты, так как был без гроша и не мог найти работу. Кинга завели внутрь и дали рвотное, после чего он изверг некоторое количество яда. Ответчик теперь сказал, что очень сожалеет. Хотя у него была шестнадцатилетняя безупречная репутация, он не мог получить никакой работы. Мистер Дикинсон распорядился, чтобы ответчика оставили до прихода тюремного миссионера.

Тимоти Уорнер, тридцати двух лет, был оставлен под стражей за аналогичное правонарушение. Он прыгнул с пирса Лаймхаус и, когда его спасли, сказал: «Я намеревался это сделать».

Прилично выглядящая молодая женщина по имени Эллен Грей была оставлена под стражей по обвинению в попытке совершить самоубийство. Около половины девятого утра в воскресенье констебль 834 К нашел ответчицу лежащей в дверном проеме на Бенворт-стрит, и она была в очень сонном состоянии. В одной руке она держала пустую бутылку и заявила, что за два или три часа до этого проглотила некоторое количество лауданума. Поскольку она была явно очень больна, был послан за дивизионным хирургом, который, дав ей немного кофе, приказал не давать ей заснуть. Когда ответчице предъявили обвинение, она заявила, что причиной, по которой она пыталась лишить себя жизни, было то, что у нее не было ни дома, ни друзей.

Я не говорю, что все люди, совершающие самоубийство, вменяемы, так же как я не говорю, что все люди, не совершающие самоубийство, вменяемы. Необеспеченность пищей и кровом, кстати, является великой причиной безумия среди живущих. Уличные торговцы, разносчики и коробейники, класс рабочих, которые живут впроголодь больше, чем кто-либо другой, составляют самый высокий процент тех, кто находится в сумасшедших домах. Среди мужчин каждый год 26,9 на 10 000 сходят с ума, а среди женщин — 36,9. С другой стороны, среди солдат, которые по крайней мере обеспечены пищей и кровом, 13 на 10 000 сходят с ума; а среди фермеров и скотоводов — только 5,1. Таким образом, уличный торговец в два раза чаще теряет рассудок, чем солдат, и в пять раз чаще, чем фермер.

Несчастье и нищета очень сильно влияют на то, чтобы люди теряли голову, и доводят одного человека до сумасшедшего дома, а другого — до морга или виселицы. Когда это случается, и отец и муж, несмотря на всю свою любовь к жене и детям и готовность работать, не может найти работу, его рассудок легко может помутиться, а свет в его мозгу — погаснуть. И это особенно просто, если принять во внимание, что его тело истощено недоеданием и болезнями, в дополнение к тому, что его душа разрывается при виде страданий жены и маленьких детей.

«Он красивый мужчина, с копной черных волос, темными выразительными глазами, тонко очерченным носом и подбородком и волнистыми светлыми усами». Это описание репортера Фрэнка Кавиллы, когда он стоял в суде в этот тоскливый сентябрьский месяц, «одетый в сильно поношенный серый костюм и без воротника».

Фрэнк Кавилла жил и работал маляром в Лондоне. Его описывают как хорошего рабочего, спокойного парня, не склонного к пьянству, в то время как все его соседи единодушно свидетельствуют, что он был нежным и любящим мужем и отцом.

Его жена, Ханна Кавилла, была крупной, красивой, жизнерадостной женщиной. Она следила за тем, чтобы дети ходили опрятными и чистыми (соседи все отмечали этот факт) в школу совета на Чилдерик-роуд. И так, с таким человеком, столь благословенным, работающим стабильно и живущим умеренно, все шло хорошо, и жизнь казалась прекрасной.

Затем случилось то, что случилось. Он работал на мистера Бека, строителя, и жил в одном из домов своего хозяина на Транли-роуд. Мистер Бек выпал из своей повозки и погиб. Причиной была неуправляемая лошадь, и, как я говорю, это случилось. Кавилле пришлось искать новую работу и другой дом.

Это произошло восемнадцать месяцев назад. Восемнадцать месяцев он вел большую борьбу. Он снял комнаты в маленьком домике на Батавия-роуд, но не мог свести концы с концами. Постоянную работу найти не удавалось. Он мужественно боролся на случайных заработках всех видов, его жена и четверо детей голодали у него на глазах. Он сам голодал, слабел и заболел. Это было три месяца назад, и тогда еды не стало совсем. Они не жаловались, не произносили ни слова; но бедняки знают. Домохозяйки с Батавия-роуд присылали им еду, но Кавиллы были настолько порядочными, что еду присылали анонимно, таинственно, чтобы не задеть их гордость.

Случилось то, что случилось. Он боролся, голодал и страдал восемнадцать месяцев. Однажды сентябрьским утром он встал рано. Он открыл свой перочинный нож. Он перерезал горло своей жене, Ханне Кавилле, тридцати трех лет. Он перерезал горло своему первенцу, Фрэнку, двенадцати лет. Он перерезал горло своему сыну, Уолтеру, восьми лет. Он перерезал горло своей дочери, Нелли, четырех лет. Он перерезал горло своему младшему, Эрнесту, шестнадцати месяцев от роду. Затем он весь день дежурил у тел умерших до вечера, когда пришла полиция, и он сказал им опустить пенни в прорезь газового счетчика, чтобы у них был свет, чтобы видеть.

Фрэнк Кавилла стоял в суде, одетый в сильно поношенный серый костюм и без воротника. Он был красивым мужчиной, с копной черных волос, темными выразительными глазами, тонко очерченным носом и подбородком и волнистыми светлыми усами.

ГЛАВА XXIII. ДЕТИ

«Где дом — лачуга, и мы ползаем в унынии, забывая, что мир прекрасен».

В Ист-Энде есть одно прекрасное зрелище, и только одно, — это дети, танцующие на улице, когда шарманщик делает свой обход. Увлекательно наблюдать за ними, новорожденными, следующим поколением, покачивающимися и шагающими, с милыми маленькими подражаниями и изящными выдумками, присущими только им, с мышцами, которые двигаются быстро и легко, и телами, которые легко подпрыгивают, создавая ритмы, которым никогда не учили в танцевальной школе.

Я разговаривал с этими детьми, здесь, там и везде, и они показались мне такими же яркими, как и другие дети, а во многом даже ярче. У них самое активное маленькое воображение. Их способность проецировать себя в царство романтики и фантазии замечательна. Радостная жизнь бурлит в их крови. Они наслаждаются музыкой, движением и цветом, и очень часто они обнаруживают поразительную красоту лица и формы под своей грязью и лохмотьями.

Но есть Гамельнский крысолов из Лондона, который крадет их всех. Они исчезают. Больше никогда их не видишь, или чего-либо, что напоминало бы о них. Вы можете тщетно искать их среди поколения взрослых. Здесь вы найдете низкорослые формы, уродливые лица и тупые и стоические умы. Грация, красота, воображение, вся упругость ума и мышц исчезли. Иногда, однако, вы можете увидеть женщину, не обязательно старую, но искривленную и деформированную до неузнаваемости, отекшую и пьяную, которая приподнимает свои грязные юбки и делает несколько гротескных и неуклюжих шагов по тротуару. Это намек на то, что она когда-то была одним из тех детей, которые танцевали под шарманку. Эти гротескные и неуклюжие шаги — все, что осталось от обещания детства. В затуманенных глубинах ее мозга возникло мимолетное воспоминание о том, что она когда-то была девушкой. Толпа смыкается. Маленькие девочки танцуют рядом с ней, вокруг нее, со всеми теми милыми грациями, которые она смутно помнит, но может лишь пародировать своим телом. Затем она тяжело дышит, истощенная, и спотыкается, выходя из круга. Но маленькие девочки продолжают танцевать.

Дети гетто обладают всеми качествами, которые способствуют благородному мужеству и женственности; но само гетто, подобно разъяренной тигрице, поворачивающейся к своим детенышам, поворачивается и уничтожает все эти качества, стирает свет и смех и превращает тех, кого не убивает, в промокших и несчастных существ, грубых, деградировавших и жалких, ниже полевых зверей.

Что касается того, как это делается, я подробно описал это в предыдущих главах; здесь пусть профессор Хаксли опишет это вкратце:—

«Любой, кто знаком с состоянием населения всех крупных промышленных центров, будь то в этой или других странах, знает, что среди большой и растущей части этого населения царит... то состояние, которое французы называют la misère, слово, для которого, я думаю, нет точного английского эквивалента. Это состояние, в котором пища, тепло и одежда, необходимые для простого поддержания функций организма в их нормальном состоянии, не могут быть получены; в котором мужчины, женщины и дети вынуждены тесниться в логовах, где приличия упразднены, а самые обычные условия здорового существования невозможны для достижения; в котором удовольствия, доступные в пределах досягаемости, сведены к жестокости и пьянству; в котором боли накапливаются со сложными процентами в виде голода, болезней, задержки развития и моральной деградации; в котором перспектива даже стабильной и честной промышленности — это жизнь безуспешной борьбы с голодом, завершающаяся могилой нищего».

В таких условиях перспективы для детей безнадежны. Они умирают как мухи, а те, кто выживает, выживают, потому что обладают чрезмерной жизненной силой и способностью адаптации к деградации, которой они окружены. У них нет домашней жизни. В логовах и норах, в которых они живут, они подвергаются всему, что является непристойным и неприличным. И так же, как их умы гниют, так и их тела гниют из-за плохой санитарии, перенаселенности и недоедания. Когда отец и мать живут с тремя или четырьмя детьми в комнате, где дети по очереди сидят, чтобы отгонять крыс от спящих, когда этим детям никогда не хватает еды и их пожирают и делают несчастными и слабыми кишащие паразиты, можно легко представить, какими мужчинами и женщинами станут выжившие.

«Тупое отчаяние и нищета лежат вокруг них с рождения; уродливые проклятия, еще более уродливое веселье — их самая ранняя колыбельная».

Мужчина и женщина женятся и начинают вести хозяйство в одной комнате. Их доход не увеличивается с годами, хотя семья растет, и муж чрезвычайно удачлив, если может сохранить свое здоровье и работу. Появляется ребенок, а затем другой. Это означает, что нужно получить больше места; но эти маленькие рты и тела означают дополнительные расходы и делают абсолютно невозможным получение более просторных помещений. Появляются новые дети. Нет места, чтобы повернуться. Подростки бегают по улицам, и к тому времени, когда им исполняется двенадцать или четырнадцать лет, проблема с комнатой достигает своего пика, и они навсегда уходят на улицы. Мальчик, если ему повезет, может устроиться в общие ночлежки, и у него может быть любой из нескольких концов. Но девушка четырнадцати или пятнадцати лет, вынужденная таким образом покинуть одну комнату, называемую домом, и способная заработать в лучшем случае жалкие пять или шесть шиллингов в неделю, может иметь только один конец. И горький конец этого единственного конца — такой, как у женщины, чье тело полиция нашла сегодня утром в дверном проеме на Дорсет-стрит, Уайтчепел. Бездомная, без крова, больная, без никого рядом в свой последний час, она умерла ночью от переохлаждения. Ей было шестьдесят два года, и она торговала спичками. Она умерла, как умирает дикий зверь.

Свежо в моей памяти изображение мальчика на скамье подсудимых в полицейском суде Ист-Энда. Его голова была едва видна над перилами. Его признали виновным в краже двух шиллингов у женщины, которые он потратил не на конфеты, пирожные и развлечения, а на еду.

«Почему ты не попросил у женщины еды?» — потребовал магистрат обиженным тоном. — «Она наверняка дала бы тебе что-нибудь поесть».

«Если бы я попросил ее, меня бы заперли за попрошайничество», — был ответ мальчика.

Магистрат нахмурился и принял упрек. Никто не знал мальчика, ни его отца, ни матери. Он был без начала и родословной, беспризорник, бродяга, молодой детеныш, ищущий свою пищу в джунглях империи, охотящийся на слабых и становящийся добычей сильных.

Люди, которые пытаются помочь, которые собирают детей гетто и отправляют их на однодневную прогулку за город, верят, что не так много детей доживают до десяти лет, не побывав там хотя бы один день. Об этом один писатель говорит: «Нельзя недооценивать психические изменения, вызванные одним днем, проведенным таким образом. Какими бы ни были обстоятельства, дети узнают значение полей и лесов, так что описания сельских пейзажей в книгах, которые они читают, которые раньше не вызывали никаких впечатлений, теперь становятся понятными».

Один день в полях и лесах, если им повезет, что их подберут люди, которые пытаются помочь! А они рождаются быстрее каждый день, чем их можно отвезти в поля и леса на один день в их жизни. Один день! За всю их жизнь один день! А в остальные дни, как сказал мальчик одному епископу: «В десять мы прогуливаем школу; в тринадцать мы воруем вещи; а в шестнадцать мы бьем полицейского». Что означает, в десять они прогуливают школу, в тринадцать воруют, а в шестнадцать они достаточно развитые хулиганы, чтобы бить полицейских.

Преподобный Дж. Картмел Робинсон рассказывает о мальчике и девочке из своего прихода, которые отправились пешком в лес. Они шли и шли по бесконечным улицам, ожидая увидеть его в любой момент; пока наконец не сели, слабые и отчаявшиеся, и не были спасены доброй женщиной, которая привела их обратно. Очевидно, их упустили из виду люди, которые пытаются помочь.

Тот же джентльмен является авторитетом для утверждения, что на одной улице в Хокстоне (район огромного Ист-Энда) более семисот детей в возрасте от пяти до тринадцати лет живут в восьмидесяти маленьких домах. И он добавляет: «Именно потому, что Лондон в значительной степени запер своих детей в лабиринте улиц и домов и лишил их законного наследства в виде неба, полей и ручьев, они вырастают физически непригодными мужчинами и женщинами».

Он рассказывает о члене своей общины, который сдал подвальное помещение супружеской паре. «Они сказали, что у них двое детей; когда они вселились, оказалось, что их четверо. Через некоторое время появился пятый, и домовладелец дал им уведомление о выселении. Они не обратили на это никакого внимания. Затем санитарный инспектор, которому так часто приходится закрывать глаза на закон, пришел и пригрозил моему другу судебным разбирательством. Он оправдывался тем, что не может их выселить. Они оправдывались тем, что никто не возьмет их с таким количеством детей за арендную плату, которая им по карману, что, кстати, является одной из самых частых жалоб бедняков. Что было делать? Домовладелец был между двух огней. Наконец он обратился к магистрату, который прислал офицера для расследования дела. С того времени прошло около двадцати дней, и ничего еще не сделано. Это единичный случай? Отнюдь нет; это вполне обычно».

На прошлой неделе полиция совершила налет на притон. В одной комнате были найдены двое маленьких детей. Их арестовали и обвинили в том, что они являются постояльцами, так же как и женщины. Их отец явился на суд. Он заявил, что он сам, жена и двое старших детей, помимо двоих на скамье подсудимых, занимали эту комнату; он также заявил, что занимал ее, потому что не мог получить другую комнату за полкроны в неделю, которые он платил за нее. Магистрат освободил двух несовершеннолетних правонарушителей и предупредил отца, что он воспитывает своих детей в нездоровых условиях.

Но нет необходимости множить примеры. В Лондоне избиение младенцев продолжается в масштабах, более грандиозных, чем когда-либо в истории мира. И столь же грандиозно равнодушие людей, которые верят во Христа, признают Бога и регулярно ходят в церковь по воскресеньям. Остальную часть недели они пируют на ренту и прибыль, которые приходят к ним из Ист-Энда, запятнанные кровью детей. Также, временами, настолько своеобразно они устроены, они возьмут полмиллиона этой ренты и прибыли и отправят их прочь, чтобы обучать черных мальчиков Судана.

ГЛАВА XXIV. ВИДЕНИЕ НОЧИ

Все они были годы назад маленькими красноватыми, мягкими младенцами, способными быть вылепленными, испеченными в любую социальную форму, которую вы выберете. — КАРЛАЙЛ.

Поздно прошлой ночью я шел по Коммершиал-стрит от Спиталфилдса до Уайтчепела и, продолжая путь на юг, вниз по Леман-стрит к докам. И пока я шел, я улыбался газетам Ист-Энда, которые, наполненные гражданской гордостью, хвастливо провозглашают, что с Ист-Эндом как местом для жизни мужчин и женщин все в порядке.

Довольно трудно рассказать и десятую часть того, что я видел. Большая часть этого невыразима. Но в общем я могу сказать, что видел кошмар, страшную слизь, которая оживляла тротуар жизнью, месиво невыразимой непристойности, которое затмило «ночной ужас» Пикадилли и Стрэнда. Это был зверинец одетых двуногих, которые выглядели чем-то вроде людей, а больше — зверей, и, чтобы завершить картину, хранители в медных пуговицах поддерживали среди них порядок, когда они рычали слишком свирепо.

Я был рад, что хранители были там, потому что я не был в своей «морской» одежде, и я был тем, что называется «добычей» для хищных существ, которые рыскали взад и вперед. Временами, между хранителями, эти самцы смотрели на меня остро, голодно, будучи уличными волками, и я боялся их рук, их голых рук, как можно бояться лап гориллы. Они напоминали мне горилл. Их тела были маленькими, бесформенными и приземистыми. Не было никаких раздутых мышц, никаких обильных жил и широко расставленных плеч. Они демонстрировали, скорее, элементарную экономию природы, какую должны были демонстрировать пещерные люди. Но в этих скудных телах была сила, свирепая, первобытная сила, чтобы хватать, сжимать, рвать и терзать. Когда они набрасываются на свою человеческую добычу, они, как известно, даже сгибают жертву назад и складывают ее тело, пока позвоночник не сломается. У них нет ни совести, ни чувств, и они убьют за полсоверена, без страха и предпочтений, если им дать хоть малейший шанс. Они — новый вид, порода городских дикарей. Улицы и дома, переулки и дворы — их охотничьи угодья. Как долина и гора для естественного дикаря, улица и здание — долина и гора для них. Трущобы — их джунгли, и они живут и охотятся в джунглях.

Милые мягкие люди из золотых театров и чудесных особняков Вест-Энда не видят этих существ, не мечтают, что они существуют. Но они здесь, живые, очень даже живые в своих джунглях. И горе тому дню, когда Англия будет сражаться в своем последнем окопе, а ее боеспособные мужчины будут на линии огня! Ибо в тот день они выползут из своих логовищ и нор, и люди Вест-Энда увидят их, как милые мягкие аристократы феодальной Франции видели их и спрашивали друг друга: «Откуда они взялись?» «Люди ли они?»

Но они были не единственными зверями, которые бродили по зверинцу. Они были только здесь и там, скрываясь в темных дворах и проходя, как серые тени, вдоль стен; но женщины, из чьих гнилых чресел они рождаются, были повсюду. Они нагло ныли и пьяными голосами просили у меня пенни, и того хуже. Они пировали в каждой кабацкой забегаловке, неряшливые, непричесанные, с подернутыми пеленой глазами и всклокоченные, ухмыляющиеся и бормочущие, переполненные грязью и разложением, и, ушедшие в разгул, развалившиеся на скамьях и барных стойках, невыразимо отталкивающие, страшные на вид.

И были другие, странные, причудливые лица и формы и искривленные уродства, которые толкали меня со всех сторон, невообразимые типы промокшего уродства, обломки общества, ходячие трупы, живые смерти — женщины, пораженные болезнями и пьянством до такой степени, что их позор не стоил и двух пенсов на открытом рынке; и мужчины, в фантастических лохмотьях, вывернутые невзгодами и воздействием стихий из всякого подобия людей, их лица в постоянной гримасе боли, ухмыляющиеся идиотски, шаркающие, как обезьяны, умирающие с каждым шагом, который они делали, и каждым вдохом, который они вдыхали. И были молодые девушки, восемнадцати и двадцати лет, с подтянутыми телами и лицами, еще не тронутыми искривлением и отечностью, которые достигли дна Бездны сразу, в одном быстром падении. И я помню мальчишку четырнадцати лет и одного шести или семи лет, белолицых и болезненных, бездомных, эту пару, которые сидели на тротуаре, прислонившись спинами к перилам, и наблюдали за всем этим.

Непригодные и ненужные! Промышленность не требует их. Нет рабочих мест, которые просят из-за нехватки мужчин и женщин. Докеры толпятся у входных ворот, проклинают и уходят, когда бригадир не дает им вызова. Инженеры, у которых есть работа, платят шесть шиллингов в неделю своим братьям-инженерам, которые не могут найти работу; 514 000 текстильщиков выступают против резолюции, осуждающей использование детского труда до пятнадцати лет. Женщины, и их предостаточно, находятся, чтобы трудиться под началом хозяев потогонных мастерских за десять пенсов в день по четырнадцать часов. Альфред Фримен ползет к грязной смерти, потому что теряет работу. Эллен Хьюз Хант предпочитает Риджентс-канал работному дому Ислингтона. Фрэнк Кавилла перерезает горло своей жене и детям, потому что не может найти достаточно работы, чтобы дать им еду и кров.

Непригодные и ненужные! Жалкие, презираемые и забытые, умирающие в социальной бойне. Порождение проституции — проституции мужчин, женщин и детей, плоти и крови, искры и духа; короче говоря, проституции труда. Если это лучшее, что цивилизация может сделать для человека, тогда дайте нам воющий и голый дикаризм. Гораздо лучше быть людьми пустыни и пустыни, пещеры и стоянки, чем быть людьми машины и Бездны.

ГЛАВА XXV. ПЛАЧ ГОЛОДА

«У моего отца больше выносливости, чем у меня, потому что он родился в деревне».

Говорящий, яркий молодой житель Ист-Энда, сетовал на свое плохое физическое развитие.

«Посмотри на мою тощую руку, ну же». Он подтянул рукав. «Недостаточно еды, вот в чем дело. О, не сейчас. В эти дни у меня есть то, что я хочу съесть. Но уже слишком поздно. Это не может компенсировать то, чего я не доедал, когда был ребенком. Папа приехал в Лондон из Фен-Кантри. Мама умерла, и нас было шестеро детей, и папа жил в двух маленьких комнатах».

«У него были тяжелые времена, у папы. Он мог бы бросить нас, но не сделал этого. Он работал весь день, а ночью приходил домой, готовил и заботился о нас. Он был и отцом, и матерью. Он делал все, что мог, но нам не хватало еды. Мы редко видели мясо, а если и видели, то самое худшее. И растущим детям не полезно садиться за обед из хлеба и кусочка сыра, да и того не хватает».

«И какой результат? Я низкорослый, и у меня нет выносливости моего папы. Это было выморено из меня. Через пару поколений меня здесь, в Лондоне, больше не будет. Но есть мой младший брат; он крупнее и лучше развит. Видишь ли, папа и мы, дети, держались вместе, и это объясняет все».

«Но я не понимаю, — возразил я. — Я должен думать, что в таких условиях жизненная сила должна уменьшаться, а младшие дети рождаться все слабее и слабее».

«Не когда они держатся вместе, — ответил он. — Всякий раз, когда ты приходишь в Ист-Энд и видишь ребенка от восьми до двенадцати лет, крупного, хорошо развитого и здорового на вид, просто спроси, и ты обнаружишь, что это самый младший в семье, или, по крайней мере, один из младших. Дело в том, что старшие дети голодают больше, чем младшие. К тому времени, когда появляются младшие, старшие начинают работать, и денег поступает больше, и еды хватает на всех».

Он опустил рукав, конкретный пример того, как хроническое недоедание не убивает, а задерживает рост. Его голос был лишь одним из мириадов, которые поднимают крик плача голода в величайшей империи в мире. В любой день более 1 000 000 человек получают помощь по закону о бедных в Соединенном Королевстве. Один из одиннадцати представителей всего рабочего класса получает помощь по закону о бедных в течение года; 37 500 000 человек получают менее 12 фунтов стерлингов в месяц на семью; и постоянная армия из 8 000 000 человек живет на грани голода.

Комитет школьного совета лондонского графства делает такое заявление: «Временами, когда нет особой нужды, 55 000 детей в состоянии голода, что делает бесполезным попытки учить их, находятся в школах одного только Лондона». Курсив мой. «Когда нет особой нужды» означает хорошие времена в Англии; ибо народ Англии привык смотреть на голод и страдания, которые они называют «нуждой», как на часть социального порядка. Хронический голод воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Только когда острый голод проявляется в больших масштабах, они думают, что что-то необычно.

Я никогда не забуду горький плач слепого человека в маленьком магазинчике Ист-Энда в конце пасмурного дня. Он был старшим из пяти детей, с матерью и без отца. Будучи старшим, он голодал и работал ребенком, чтобы положить хлеб в рты своих маленьких братьев и сестер. Ни разу за три месяца он не пробовал мяса. Он никогда не знал, что такое полностью утолить свой голод. И он утверждал, что это хроническое недоедание его детства лишило его зрения. В подтверждение этого утверждения он процитировал отчет Королевской комиссии по делам слепых: «Слепота более распространена в бедных районах, и нищета ускоряет это ужасное страдание».

Но он пошел дальше, этот слепой человек, и в его голосе была горечь страдающего человека, которому общество не давало достаточно еды. Он был одним из огромной армии слепых в Лондоне, и он сказал, что в домах для слепых они не получают и половины того, что нужно съесть. Он привел дневной рацион:—

Завтрак — 0,75 пинты овсяной похлебки и сухой хлеб. Обед — 3 унции мяса. 1 ломтик хлеба. 0,5 фунта картофеля. Ужин — 0,75 пинты овсяной похлебки и сухой хлеб.

Оскар Уайльд, да упокоит Бог его душу, озвучивает крик тюремного ребенка, который в разной степени является криком тюремного мужчины и женщины:—

«Второе, от чего страдает ребенок в тюрьме, — это голод. Пища, которую ему дают, состоит из куска обычно плохо пропеченного тюремного хлеба и кружки воды на завтрак в половине восьмого. В двенадцать часов он получает обед, состоящий из кружки жидкой овсяной похлебки (скилли), а в половине шестого — кусок сухого хлеба и кружку воды на ужин. Такой рацион для крепкого взрослого мужчины неизменно приводит к болезням, главным образом, конечно, к диарее, сопровождающейся слабостью. На самом деле, в большой тюрьме надзиратели в порядке вещей регулярно выдают вяжущие средства. Что касается ребенка, то он, как правило, вообще не в состоянии есть эту пищу. Любой, кто хоть что-то знает о детях, понимает, как легко пищеварение ребенка нарушается от приступа плача, неприятностей или любого душевного расстройства. Ребенок, который проплакал весь день, а возможно, и пол-ночи в одиночной тускло освещенной камере, терзаемый ужасом, просто не может есть пищу такого грубого, отвратительного качества. В случае с тем маленьким ребенком, которому надзиратель Мартин дал печенье, ребенок плакал от голода во вторник утром и был совершенно не в состоянии есть хлеб с водой, поданные ему на завтрак. Мартин вышел после того, как завтраки были розданы, и купил ребенку немного сладкого печенья, лишь бы не видеть, как тот голодает. Это был прекрасный поступок с его стороны, и ребенок, совершенно не знающий правил тюремного управления, оценил его по достоинству, рассказав одному из старших надзирателей, как добр был к нему этот младший надзиратель. Результатом, конечно, стал рапорт и увольнение».

Роберт Блэтчфорд сравнивает ежедневный рацион нищего в работном доме с рационом солдата, который, когда он сам был солдатом, не считался достаточно щедрым, и все же он вдвое щедрее, чем у нищего.

РАЦИОН НИЩЕГО СОЛДАТ 3,25 унции Мясо 12 унций 15,5 унций Хлеб 24 унции 6 унций Овощи 8 унций

Взрослый нищий мужчина получает мясо (помимо супа) лишь раз в неделю, и у нищих «почти у всех тот бледный, землистый цвет лица, который является верным признаком голодания».

Вот таблица, сравнивающая еженедельный паек служащего работного дома:

РАЦИОН СЛУЖАЩЕГО НИЩИЙ 7 фунтов Хлеб 6,75 фунта 5 фунтов Мясо 1 фунт 2 унции 12 унций Бекон 2,5 унции 8 унций Сыр 2 унции 7 фунтов Картофель 1,5 фунта 6 фунтов Овощи нет 1 фунт Мука нет 2 унции Сало нет 12 унций Масло 7 унций нет Рисовый пудинг 1 фунт

И, как отмечает тот же автор: «Рацион служащего еще более щедрый, чем у нищего; но, очевидно, он не считается достаточно щедрым, поскольку к таблице служащего добавлено примечание, гласящее, что "каждому проживающему на территории служащему и работнику также выплачивается денежное пособие в размере двух шиллингов и шести пенсов в неделю". Если нищий получает достаточно пищи, почему служащий получает больше? И если служащий получает не слишком много, может ли нищий быть должным образом накормлен количеством, составляющим менее половины этого объема?»

Но голодают не только обитатели гетто, заключенные и нищие. Ходж из сельской местности не знает, что значит всегда быть сытым. По правде говоря, именно его пустой желудок в таком огромном количестве погнал его в город. Давайте исследуем образ жизни рабочего из прихода в Брэдфилдском союзе по оказанию помощи бедным, графство Беркшир. Предположим, у него двое детей, постоянная работа, бесплатный коттедж и средний недельный заработок в тринадцать шиллингов, что эквивалентно 3,25 доллара, тогда вот его недельный бюджет:

шилл. пенсы Хлеб (5 четвертей) 1 10 Мука (0,5 галлона) 0 4 Чай (0,25 фунта) 0 6 Масло (1 фунт) 1 3 Сало (1 фунт) 0 6 Сахар (6 фунтов) 1 0 Бекон или другое мясо (около 0,25 фунта) 2 8 Сыр (1 фунт) 0 8 Молоко (полбанки сгущенного) 0 3,25 Уголь 1 6 Пиво нет Табак нет Страховка («Пруденшиал») 0 3 Профсоюз рабочих 0 1 Дрова, инструменты, аптека и т. д. 0 6 Страховка («Форестерс») и остаток на одежду 1 1,75 Итого 13 0

Попечители работного дома в вышеупомянутом Союзе гордятся своей строгой экономией. Расходы на одного нищего в неделю составляют:

шилл. пенсы Мужчины 6 1,5 Женщины 5 6,5 Дети 5 1,25

Если бы рабочий, чей бюджет был описан, бросил свой труд и отправился в работный дом, он обошелся бы попечителям в:

шилл. пенсы Сам 6 1,5 Жена 5 6,5 Двое детей 10 2,5 Итого 21 10,5 Или примерно 5,46 доллара

На содержание его и его семьи в работном доме потребовалось бы более гинеи, в то время как он каким-то образом умудряется делать это на тринадцать шиллингов. Кроме того, общеизвестно, что обеспечивать продовольствием большое количество людей — закупая, готовя и подавая оптом — дешевле, чем обеспечивать небольшое количество людей, скажем, одну семью.

Тем не менее, в то время, когда составлялся этот бюджет, в том же приходе была другая семья, не из четырех, а из одиннадцати человек, которой приходилось жить на доход не в тринадцать шиллингов, а в двенадцать шиллингов в неделю (одиннадцать шиллингов зимой), и у которой был не бесплатный коттедж, а коттедж, за который они платили три шиллинга в неделю.

Это должно быть понято, и понято ясно: все, что верно для Лондона в плане нищеты и деградации, верно для всей Англии. Хотя Париж — это отнюдь не Франция, город Лондон — это Англия. Ужасающие условия, которые делают Лондон адом, точно так же делают адом и Соединенное Королевство. Аргумент о том, что децентрализация Лондона улучшила бы условия, — вещь пустая и ложная. Если бы 6 000 000 жителей Лондона были расселены в сто городов по 60 000 человек в каждом, нищета была бы децентрализована, но не уменьшена. Ее общая сумма осталась бы такой же большой.

В данном случае г-н Б. С. Раунтри путем исчерпывающего анализа доказал для провинциального города то же, что г-н Чарльз Бут доказал для метрополии: что полностью одна четверть жителей обречена на нищету, которая уничтожает их физически и духовно; что полностью одна четверть жителей не имеет достаточно еды, неадекватно одета, не имеет крова и тепла в суровом климате и обречена на моральное вырождение, которое ставит их ниже дикаря в вопросах чистоплотности и порядочности.

Выслушав стенания старого ирландского крестьянина в Керри, Роберт Блэтчфорд спросил его, чего он хочет. «Старик оперся на свою лопату и посмотрел через черные торфяные поля на хмурое небо. "Чего это я хочу?" — сказал он; затем глубоким жалобным тоном он продолжил, скорее про себя, чем мне: "Все наши славные парни и милые девушки ушли за море, агент забрал у меня свинью, сырость погубила картофель, я старик, и я хочу Страшного суда"».

Страшного суда! Многие хотят его. Со всей страны поднимается стон голода, из гетто и сельской местности, из тюрьмы и ночлежки при работном доме, из приюта и работного дома — крик людей, которым не хватает еды. Миллионы людей, мужчины, женщины, дети, младенцы, слепые, глухие, калеки, больные, бродяги и труженики, заключенные и нищие, народ Ирландии, Англии, Шотландии, Уэльса, которым не хватает еды. И это при том, что пять человек могут произвести хлеб для тысячи; что один рабочий может произвести хлопчатобумажную ткань для 250 человек, шерстяные ткани для 300, а сапоги и ботинки для 1000. Казалось бы, 40 000 000 человек содержат большой дом, и содержат его плохо. С доходом все в порядке, но что-то преступно неладно с управлением. И кто осмелится сказать, что этот большой дом управляется не преступно, когда пять человек могут произвести хлеб для тысячи, а миллионам все равно не хватает еды?

ГЛАВА XXVI. ПЬЯНСТВО, ТРЕЗВОСТЬ И БЕРЕЖЛИВОСТЬ

Можно сказать, что английские рабочие классы пропитаны пивом. Оно делает их тупыми и одуревшими. Их эффективность печально снижается, и они теряют то воображение, изобретательность и быстроту, которые могут принадлежать им по праву расы. Это едва ли можно назвать приобретенной привычкой, ибо они приучены к нему с самого раннего младенчества. Дети зачинаются в пьянстве, пропитываются спиртным, прежде чем сделать свой первый вдох, рождаются, вдыхая его запах и чувствуя его вкус, и растут среди него.

Питейное заведение повсеместно. Оно процветает на каждом углу и между углами, и его посещают почти так же часто женщины, как и мужчины. Дети также встречаются там, ожидая, пока их отцы и матери будут готовы идти домой, потягивая из стаканов своих старших, слушая грубую речь и разлагающие разговоры, заражаясь ими, привыкая к распущенности и разврату.

Миссис Гранди правит рабочими так же безраздельно, как и буржуазией; но в случае с рабочими единственное, на что она не хмурится, — это питейное заведение. Никакого позора или стыда не приписывается ни ему, ни молодой женщине или девушке, которая имеет обыкновение заходить туда.

Я помню девушку в кофейне, которая сказала: «Я никогда не пью крепкие напитки, когда бываю в питейном заведении». Она была молодой и хорошенькой официанткой и доказывала другой официантке свою исключительную респектабельность и благоразумие. Миссис Гранди проводила черту на крепких напитках, но допускала, что для чистой молодой девушки вполне прилично пить пиво и заходить в питейное заведение, чтобы выпить его.

Мало того, что это пиво непригодно для питья, слишком часто и сами мужчины и женщины непригодны для того, чтобы его пить. С другой стороны, именно их непригодность толкает их к тому, чтобы пить его. Плохо питаясь, страдая от недоедания и пагубных последствий перенаселенности и нищеты, их организмы развивают болезненную тягу к спиртному, точно так же, как болезненный желудок перенапряженного фабричного рабочего из Манчестера жаждет чрезмерного количества солений и тому подобных странных продуктов. Нездоровые условия труда и жизни порождают нездоровые аппетиты и желания. Человека нельзя заставлять работать хуже лошади, а селить и кормить, как свинью, и в то же время ожидать от него чистых и здоровых идеалов и стремлений.

По мере того как исчезает домашняя жизнь, появляется питейное заведение. Не только мужчины и женщины, которые переутомлены, истощены, страдают от расстройства желудка и плохой санитарии, а также омертвели от уродства и монотонности существования, аномально жаждут выпивки, но и общительные мужчины и женщины, у которых нет домашней жизни, бегут в яркое и шумное питейное заведение в тщетной попытке выразить свою общительность. А когда семья ютится в одной маленькой комнате, домашняя жизнь невозможна.

Краткий осмотр такого жилища послужит выявлению одной важной причины пьянства. Здесь семья встает утром, одевается и совершает свой туалет — отец, мать, сыновья и дочери, и в той же комнате, плечом к плечу (ибо комната мала), жена и мать готовит завтрак. И в той же комнате, тяжелой и тошнотворной от испарений их сбитых в кучу тел в течение всей ночи, этот завтрак съедается. Отец уходит на работу, старшие дети идут в школу или на улицу, а мать остается со своими ползающими, ковыляющими малышами, чтобы заниматься домашними делами — все в той же комнате. Здесь она стирает одежду, наполняя тесное пространство мыльной пеной и запахом грязного белья, а над головой развешивает мокрое белье для просушки.

Здесь, вечером, среди многообразных запахов дня, семья отправляется на свое добродетельное ложе. То есть столько, сколько возможно, наваливаются на одну кровать (если она у них есть), а остальные устраиваются на полу. И таков круг их существования, месяц за месяцем, год за годом, ибо у них никогда не бывает отпуска, кроме случаев, когда их выселяют. Когда ребенок умирает, а некоторые неизбежно должны умирать, поскольку пятьдесят пять процентов детей Ист-Энда умирают, не дожив до пяти лет, тело выставляют в той же комнате. И если они очень бедны, его держат некоторое время, пока не смогут похоронить. Днем оно лежит на кровати; ночью, когда живые занимают кровать, мертвец занимает стол, с которого утром, когда мертвого кладут обратно в кровать, они едят свой завтрак. Иногда тело помещают на полку, которая служит им кладовой для еды. Всего пару недель назад одна женщина из Ист-Энда попала в беду, потому что, будучи не в состоянии похоронить своего мертвого ребенка, она держала его у себя три недели.

Теперь такая комната, как я описал, — это не дом, а ужас; и мужчин и женщин, которые бегут из нее в питейное заведение, нужно жалеть, а не винить. В Лондоне 300 000 человек, разделенных на семьи, живут в отдельных комнатах, в то время как 900 000 человек живут незаконно согласно Закону об общественном здравоохранении 1891 года — достойная база для вербовки в торговлю спиртным.

Затем есть неуверенность в счастье, ненадежность существования, обоснованный страх перед будущим — мощные факторы, толкающие людей к пьянству. Нищета корчится в поисках облегчения, и в питейном заведении ее боль утихает и обретается забвение. Это нездорово. Конечно, нездорово, но все остальное в их жизни нездорово, в то время как это приносит забвение, которое ничего другое в их жизни принести не может. Это даже возвышает их и заставляет чувствовать, что они лучше и достойнее, хотя в то же время это тянет их вниз и делает их более скотоподобными, чем когда-либо. Для несчастного мужчины или женщины это гонка между страданиями, которая заканчивается смертью.

Бесполезно проповедовать умеренность и трезвость этим людям. Привычка к спиртному может быть причиной многих страданий; но она, в свою очередь, является следствием других, более ранних страданий. Сторонники трезвости могут проповедовать до изнеможения о вреде спиртного, но пока не будут устранены беды, заставляющие людей пить, спиртное и его вред останутся.

Пока люди, пытающиеся помочь, не осознают этого, их благие намерения будут тщетны, и они будут представлять собой зрелище, способное лишь рассмешить Олимп. Я побывал на выставке японского искусства, устроенной для бедняков Уайтчепела с идеей возвысить их, пробудить в них стремление к Прекрасному, Истинному и Доброму. Допуская (что не так), что бедняков таким образом учат познавать и стремиться к Прекрасному, Истинному и Доброму, грязные факты их существования и социальный закон, обрекающий каждого третьего на смерть за счет общественной благотворительности, доказывают, что это знание и стремление будут для них лишь дополнительным проклятием. Им придется забывать гораздо больше, чем если бы они никогда не знали и не стремились. Если бы Судьба сегодня приковала меня к жизни раба Ист-Энда на остаток моих лет, и если бы Судьба даровала мне лишь одно желание, я бы попросил, чтобы я мог забыть все о Прекрасном, Истинном и Добром; чтобы я мог забыть все, что узнал из открытых книг, и забыть людей, которых знал, вещи, которые слышал, и земли, которые видел. И если бы Судьба не даровала этого, я вполне уверен, что напился бы и забывал об этом как можно чаще.

Эти люди, которые пытаются помочь! Их университетские поселения, миссии, благотворительные организации и прочее — это провалы. По самой своей природе они не могут не быть провалами. Они ошибочно, хотя и искренне, задуманы. Эти добрые люди подходят к жизни через ее непонимание. Они не понимают Вест-Энд, но приходят в Ист-Энд в качестве учителей и ученых. Они не понимают простой социологии Христа, но приходят к несчастным и презираемым с помпой социальных спасителей. Они работали добросовестно, но, помимо облегчения бесконечно малой доли страданий и сбора определенного количества данных, которые в противном случае могли бы быть собраны более научно и менее дорого, они не достигли ничего.

Как кто-то сказал, они делают для бедных все, кроме того, чтобы слезть с их шеи. Сами деньги, которые они раздают по капле в своих детских программах, были вырваны у бедных. Они происходят из расы успешных и хищных двуногих, которые стоят между рабочим и его заработком, и пытаются указывать рабочему, что он должен делать с жалким остатком, который у него остается. Какой прок, во имя Бога, создавать ясли для работающих женщин, в которые, например, забирают ребенка, пока мать делает фиалки в Ислингтоне за три фартинга за гросс, когда рождается больше детей и изготовителей фиалок, чем они могут охватить? Эта изготовительница фиалок берет каждый цветок четыре раза, 576 манипуляций за три фартинга, и за день она проделывает 6912 манипуляций с цветами за заработок в девять пенсов. Ее грабят. Кто-то сидит у нее на шее, и стремление к Прекрасному, Истинному и Доброму не облегчит ее бремя. Они ничего не делают для нее, эти дилетанты; и то, что они не делают для матери, разрушает ночью, когда ребенок возвращается домой, все, что они сделали для ребенка днем.

И все они вместе учат фундаментальной лжи. Они не знают, что это ложь, но их невежество не делает ее правдой. И ложь, которую они проповедуют, — это «бережливость». Мгновение продемонстрирует это. В перенаселенном Лондоне борьба за возможность работать остра, и из-за этой борьбы заработная плата падает до самого низкого уровня существования. Быть бережливым для рабочего означает тратить меньше своего дохода — другими словами, жить на меньшее. Это равносильно снижению уровня жизни. В конкуренции за возможность работать человек с более низким уровнем жизни перебьет ставку человека с более высоким уровнем. И небольшая группа таких бережливых рабочих в любой перенаселенной отрасли навсегда снизит заработную плату в этой отрасли. И бережливые уже не будут бережливыми, ибо их доход будет сокращен до тех пор, пока он не сравняется с их расходами.

Короче говоря, бережливость отрицает бережливость. Если бы каждый рабочий в Англии прислушался к проповедникам бережливости и сократил расходы вдвое, условие, при котором людей для работы больше, чем самой работы, быстро сократило бы заработную плату вдвое. И тогда никто из рабочих Англии не был бы бережливым, ибо они жили бы на свои уменьшенные доходы. Близорукие проповедники бережливости были бы, естественно, поражены результатом. Мера их провала была бы в точности мерой успеха их пропаганды. И, в любом случае, это чистая чепуха и бессмыслица — проповедовать бережливость 1 800 000 лондонских рабочих, которые разделены на семьи с общим доходом менее 21 шиллинга в неделю, от четверти до половины которого должно уходить на оплату аренды.

Что касается тщетности усилий людей, которые пытаются помочь, я хочу сделать одно примечательное, благородное исключение, а именно — приюты доктора Барнардо. Доктор Барнардо — «ловец детей». Сначала он ловит их, пока они молоды, пока они не сформировались, не закалились в порочной социальной форме; а затем он отправляет их прочь, чтобы они выросли и сформировались в другой и лучшей социальной форме. На сегодняшний день он отправил из страны 13 340 мальчиков, большинство из них в Канаду, и ни один из пятидесяти не потерпел неудачу. Блестящий результат, если учесть, что эти мальчишки — беспризорники, бездомные и сироты, вырванные с самого дна Бездны, и сорок девять из пятидесяти из них стали людьми.

Каждые двадцать четыре часа в году доктор Барнардо вырывает с улиц девять беспризорников; так что можно понять, какое огромное поле деятельности у него есть. Людям, которые пытаются помочь, есть чему у него поучиться. Он не играет с полумерами. Он прослеживает социальные пороки и нищету до их источников. Он удаляет потомство уличных жителей из их пагубной среды и дает им здоровую, благотворную среду, в которой их можно прессовать, подталкивать и формировать в людей.

Когда люди, которые пытаются помочь, перестанут играть и баловаться с детскими яслями и выставками японского искусства и вернутся к изучению своего Вест-Энда и социологии Христа, они будут в лучшей форме, чтобы взяться за работу, которую они должны делать в мире. И если они возьмутся за работу, они последуют примеру доктора Барнардо, только в масштабе, соответствующем масштабу нации. Они не будут запихивать стремления к Прекрасному, Истинному и Доброму в глотку женщине, делающей фиалки за три фартинга за гросс, но они заставят кого-то слезть с ее шеи и перестать объедаться до такой степени, что, подобно римлянам, ему приходится идти в баню и потеть. И к своему изумлению, они обнаружат, что им придется самим слезть с шеи этой женщины, а также с шеи еще нескольких женщин и детей, на которых, как они и не подозревали, они ехали.

ГЛАВА XXVII. УПРАВЛЕНИЕ

В этой заключительной главе было бы хорошо взглянуть на Социальную Бездну в ее самом широком аспекте и задать Цивилизации определенные вопросы, от ответов на которые Цивилизация должна устоять или пасть. Например, улучшила ли Цивилизация участь человека? «Человека» я использую в его демократическом смысле, имея в виду среднего человека. Итак, вопрос переформулируется: улучшила ли Цивилизация участь среднего человека?

Давайте посмотрим. На Аляске, вдоль берегов реки Юкон, недалеко от ее устья, живут инуиты. Это очень примитивный народ, проявляющий лишь слабые проблески того колоссального искусственного сооружения, которое называется Цивилизация. Их капитал составляет, возможно, 2 фунта стерлингов на душу населения. Они охотятся и ловят рыбу ради пропитания с помощью копий и стрел с костяными наконечниками. Они никогда не страдают от отсутствия крова. Их одежда, в основном сделанная из шкур животных, теплая. У них всегда есть топливо для костров, а также древесина для домов, которые они строят частично под землей и в которых уютно лежат в периоды сильного холода. Летом они живут в палатках, открытых каждому ветерку и прохладных. Они здоровы, сильны и счастливы. Их единственная проблема — еда. У них бывают времена изобилия и времена голода. В хорошие времена они пируют; в плохие времена они умирают от голода. Но голод как хроническое состояние, постоянно присутствующее у большого их числа, — вещь неизвестная. Более того, у них нет долгов.

В Соединенном Королевстве, на краю Западного океана, живут англичане. Это в высшей степени цивилизованный народ. Их капитал составляет не менее 300 фунтов стерлингов на душу населения. Они добывают себе пропитание не охотой и рыбалкой, а трудом на колоссальных искусственных сооружениях. По большей части они страдают от отсутствия крова. Большинство из них живут в ужасных условиях, не имеют достаточно топлива, чтобы согреться, и недостаточно одеты. Постоянное число людей вообще не имеет жилья и спит под открытым небом под звездами. Многих можно встретить зимой и летом дрожащими на улицах в своих лохмотьях. У них бывают хорошие и плохие времена. В хорошие времена большинству из них удается получить достаточно еды, в плохие времена они умирают от голода. Они умирают сейчас, они умирали вчера и в прошлом году, они будут умирать завтра и в следующем году от голода; ибо они, в отличие от инуитов, страдают от хронического состояния голода. Англичан 40 000 000, и 939 из каждых 1000 умирают в нищете, в то время как постоянная армия из 8 000 000 человек борется на грани голодной смерти. Более того, каждый рождающийся младенец рождается с долгом в 22 фунта стерлингов. Это происходит из-за уловки, называемой Национальным долгом.

При честном сравнении среднего инуита и среднего англичанина будет видно, что жизнь менее сурова для инуита; что, хотя инуит страдает от голода только в плохие времена, англичанин страдает и в хорошие времена; что ни одному инуиту не не хватает топлива, одежды или жилья, в то время как англичанин постоянно испытывает нехватку этих трех предметов первой необходимости. В этой связи хорошо привести суждение такого человека, как Хаксли. Из знаний, полученных в качестве медицинского работника в Ист-Энде Лондона и как ученого, проводившего исследования среди самых элементарных дикарей, он заключает: «Если бы мне предложили выбор, я бы сознательно предпочел жизнь дикаря жизни тех людей из христианского Лондона».

Комфорт, которым наслаждается человек, — это продукты человеческого труда. Поскольку Цивилизация не смогла дать среднему англичанину еду и кров, равные тем, которыми пользуется инуит, возникает вопрос: увеличила ли Цивилизация производительную силу среднего человека? Если она не увеличила производительную силу человека, то Цивилизация не может устоять.

Но, будет немедленно признано, Цивилизация увеличила производительную силу человека. Пять человек могут произвести хлеб для тысячи. Один человек может произвести хлопчатобумажную ткань для 250 человек, шерстяные ткани для 300, а сапоги и ботинки для 1000. Тем не менее, на страницах этой книги было показано, что миллионы англичан не получают достаточно еды, одежды и обуви. Тогда возникает третий и неумолимый вопрос: если Цивилизация увеличила производительную силу среднего человека, почему она не улучшила участь среднего человека?

Может быть только один ответ — ХОЗЯЙСТВЕННАЯ НЕРАЗБЕРИХА. Цивилизация сделала возможными все виды комфорта и радостей сердца. В них средний англичанин не участвует. Если он навсегда останется неспособным участвовать, тогда Цивилизация падет. Нет причин для дальнейшего существования искусственного сооружения, столь явно потерпевшего неудачу. Но невозможно, чтобы люди воздвигли это колоссальное сооружение напрасно. Это ошеломляет интеллект. Признать столь сокрушительное поражение — значит нанести смертельный удар стремлениям и прогрессу.

Представляется одна альтернатива, и только одна. Цивилизация должна быть принуждена улучшить участь среднего человека. Как только это принято, вопрос сразу становится вопросом бизнес-менеджмента. Прибыльные вещи должны быть продолжены; неприбыльные должны быть устранены. Либо Империя — это прибыль для Англии, либо это убыток. Если это убыток, с ним нужно покончить. Если это прибыль, ею нужно управлять так, чтобы средний человек получал долю прибыли.

Если борьба за коммерческое превосходство прибыльна, продолжайте ее. Если нет, если она вредит рабочему и делает его участь хуже, чем участь дикаря, тогда выбросьте за борт внешние рынки и промышленную империю. Ибо очевидный факт, что если 40 000 000 человек, поддерживаемые Цивилизацией, обладают большей индивидуальной производительной силой, чем инуиты, то эти 40 000 000 человек должны наслаждаться большим комфортом и радостями сердца, чем инуиты.

Если 400 000 английских джентльменов, «не имеющих занятий», согласно их собственному заявлению в переписи 1881 года, неприбыльны, покончите с ними. Заставьте их работать, пахать охотничьи угодья и сажать картофель. Если они прибыльны, продолжайте их содержать всеми средствами, но проследите, чтобы средний англичанин хоть немного делил прибыль, которую они производят, работая без занятий.

Короче говоря, общество должно быть реорганизовано, а во главе поставлено способное руководство. О том, что нынешнее руководство неспособно, не может быть и речи. Оно обескровило Соединенное Королевство. Оно ослабило домоседов до такой степени, что они больше не могут бороться в авангарде конкурирующих наций. Оно выстроило Вест-Энд и Ист-Энд, такие же большие, как само Королевство, в которых один конец разгульный и гнилой, а другой — болезненный и недоедающий.

Огромная империя тонет в руках этого неспособного руководства. И под империей понимается политический механизм, который удерживает вместе англоговорящих людей мира за пределами Соединенных Штатов. И это не обвинение в пессимистическом духе. Кровная империя больше политической империи, и англичане Нового Света и Антиподов сильны и энергичны, как всегда. Но политическая империя, под которой они номинально собраны, гибнет. Политическая машина, известная как Британская империя, разваливается. В руках своего руководства она с каждым днем теряет импульс.

Неизбежно, что это руководство, которое грубо и преступно управляло, будет сметено. Оно было не только расточительным и неэффективным, но и присваивало средства. Каждый изношенный, бледнолицый нищий, каждый слепой, каждый тюремный младенец, каждый мужчина, женщина и ребенок, чей желудок грызут муки голода, голодны, потому что средства были присвоены руководством.

И ни один член этого управляющего класса не может заявить о своей невиновности перед судом Человечества. «Живые в своих домах, и в своих могилах мертвые» бросают вызов каждому младенцу, умирающему от недоедания, каждой девушке, бегущей из притона эксплуататора на ночную прогулку по Пикадилли, каждому изнуренному труженику, бросающемуся в канал. Пища, которую ест этот управляющий класс, вино, которое он пьет, зрелища, которые он устраивает, и тонкая одежда, которую он носит, бросают вызов восьми миллионам ртов, которым никогда не хватало еды, чтобы их наполнить, и дважды восьми миллионам тел, которые никогда не были достаточно одеты и обеспечены кровом.

Ошибки быть не может. Цивилизация увеличила производительную силу человека в сто раз, и из-за некомпетентного управления люди Цивилизации живут хуже зверей и имеют меньше еды, одежды и защиты от стихий, чем дикарь-инуит в холодном климате, который живет сегодня так же, как он жил в каменном веке десять тысяч лет назад.

ВЫЗОВ

У меня смутное воспоминание О рассказе, который повествуют В какой-то древней испанской легенде Или старинной хронике. Это было, когда храбрый король Санчес Был убит под Саморой, И его великая осаждающая армия Расположилась лагерем на равнине. Дон Диего де Ордоньес Выехал вперед всех И громко выкрикнул свой вызов Стражникам на стене. Всех людей Саморы, И рожденных, и нерожденных, Как предателей он вызвал С насмешливыми словами презрения. Живых в их домах, И в их могилах мертвых, И воды в их реках, И их вино, и масло, и хлеб. Есть армия побольше, Что окружает нас борьбой, Голодная, бесчисленная армия У всех врат жизни. Нищие миллионы, Которые бросают вызов нашему вину и хлебу И обвиняют нас всех как предателей, И живых, и мертвых. И всякий раз, когда я сижу на пиру, Где праздник и песня в разгаре, Среди веселья и музыки Я слышу этот страшный крик. И пустые и изможденные лица Заглядывают в освещенный зал, И иссохшие руки протянуты, Чтобы поймать крохи, что падают. А внутри свет и изобилие, И ароматы наполняют воздух; Но снаружи холод и тьма, И голод и отчаяние. И там, в лагере голода, На ветру, в холоде и дожде, Христос, великий Господь Армии, Лежит мертвый на равнине.

ЛОНГФЕЛЛО