«The New England Magazine, Том 1, № 4 (апрель 1886)»

Примечание составителя: Добавлены оглавление и иллюстрации.

CONTENTS

ЗНАМЕНИТЫЙ ГОРОД — АНДОВЕР. АВТОР: ПРЕПОДОБНЫЙ Ф. Б. МЕЙКПИС. Иллюстрации: главная улица, вид на север; библиотека Бречин; мемориальный зал и библиотека; Академия Филлипса; старая каменная академия; теологическая семинария; вице-губернатор Филлипс; часовня теологической семинарии; бесплатная школа Панчард; теологическая семинария — общий вид; старый издательский дом Марка Ньюмана; Южная конгрегационалистская церковь.

ДЖЕЙМС ОТИС-МЛАДШИЙ. АВТОР: ПРЕПОДОБНЫЙ Г. ХЬЮИТТ.

РОМАНТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ВОЙНЫ КОРОЛЯ ФИЛИПА. АВТОР: ФАННИ БУЛЛОК УОРКМЕН.

ПЕВЕЦ. АВТОР: ЛОРА ГАРЛАНД КАРР.

СЕМЬЯ УЭБСТЕРОВ. АВТОР: ДОСТОПОЧТЕННЫЙ СТИВЕН М. АЛЛЕН. Иллюстрации: Даниэль Уэбстер на своей ферме; место рождения Даниэля Уэбстера.

БИБЛИОТЕКА НОВОЙ АНГЛИИ И ЕЕ ОСНОВАТЕЛЬ. АВТОР: ВИКТОРИЯ РИД. Иллюстрация: преподобный Томас Принс.

НРАВЫ И ОБЫЧАИ НОВОЙ АНГЛИИ В ПЕРИОД РАННИХ ЛЕТ ЖИЗНИ БРАЙАНТА. АВТОР: МИССИС Х. Г. РОУ.

ДОВЕРИЕ. АВТОР: АРТУР ЭЛУЭЛЛ ДЖЕНКС.

ОСОБЕННОСТИ НОВОЙ АНГЛИИ. АВТОР: ЛИЗЗИ М. УИТТЛСИ.

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛОНКА.

ОБРАЗОВАНИЕ.

ИСТОРИЧЕСКАЯ ХРОНИКА.

НЕКРОЛОГИ.

УКАЗАТЕЛЬ ПЕРИОДИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

Иллюстрация: достопочтенный Генри Барнард, доктор права.

ЖУРНАЛ

New England Magazine

И BAY STATE MONTHLY.

Old Series,

Vol. IV. No. 4.

New Series,

Vol. I. No. 4.

April, 1886.

Авторское право, 1886 г., Bay State Monthly Company. Все права защищены.

ЗНАМЕНИТЫЙ ГОРОД — АНДОВЕР.

АВТОР: ПРЕПОДОБНЫЙ Ф. Б. МЕЙКПИС.

main street, looking north.

Говорят, что в Соединенных Штатах есть двадцать шесть мест под названием Андовер; однако, когда это название появляется в печати, никому не приходит в голову спросить: «Какой именно Андовер?». Эти факты свидетельствуют о широкой известности и популярности этого исторического города, а также о неизменном интересе тысяч людей, разбросанных по всей стране, к его благополучию. Его сыны отправлялись на любые поприща, чтобы проявить отвагу и совершить великие дела. Тысячи учеников получили здесь образование и хранят драгоценные воспоминания о школах, учителях и том влиянии, которое оказал на них — одним словом, об Андовере.

В этом беглом и общем обзоре города мы лишь попытаемся связать прошлое с настоящим и представить картину того, каким Андовер является сегодня.

Природные достопримечательности города значительны и неизменны. Здесь нет ни золотых приисков, ни пугающих обрывов, но есть изящные реки, спокойный холмистый ландшафт и обширные виды, тенистые аллеи и очаровательные дороги, ведь здесь «больше дорог, чем в любом другом городе Новой Англии»; воздух чист и бодрящ, закаты, увиденные однажды, не скоро забудутся, в изобилии цветут полевые цветы, а осеннее великолепие привлекает в город множество посетителей.

brechin library.

memorial hall and library.

Когда Вашингтон совершал свою поездку по восточным штатам после инаугурации, он проезжал через Андовер по пути из Хейверилла в Лексингтон. Он провел ночь в таверне Эббота и поцеловал маленькую дочь хозяина, которая настолько не хотела терять этот поцелуй, что целую неделю не умывалась. В своем отчете об этой поездке он особо отмечает красоту местности, через которую пролегал его путь.

Все, что наиболее характерно для нашего новоанглийского пейзажа, находит здесь свое отражение. Его суровый гранит прорывается жесткими линиями сквозь упрямую почву. Его просторы холмов и долин радуют глаз разнообразной красотой. Его озера ловят солнечный свет своими широкими гладями. Его реки — это реки Новой Англии, готовые к труду, но не лишенные красоты.

«Холм» находится в одной миле от станции, путь туда идет в гору, но он стоит того, чтобы путник его преодолел. На его вершине расположен участок площадью около двухсот акров, принадлежащий Академии Филлипса, на котором стоят различные здания учебного заведения, число которых сейчас приближается к семидесяти.

phillips academy.

Профессор Кип в недавней статье пишет:

«Широкая панорама, открывающаяся с Андоверского холма, напоминает о всемирной славе школы; а прекрасный парк в тени вязов, где стоят здания Теологической семинарии и церковь, в которой молятся воспитанники академии, является не менее мирным и очаровательным пристанищем для ученых, чем сады колледжей Оксфорда и Кембриджа».

Этот парк в тени вязов — прекрасный кампус площадью семь или восемь акров. На заднем плане находятся все здания Теологической семинарии, за исключением зала Бречин, а перед ними — аллея вязов, образующая «готическое окно». Ничего подобного по красоте быть не может. Над головой переплетаются ветви высоких деревьев, а конец аллеи образует изысканное окно, через которое открывается длинная перспектива. По обе стороны от переплета открывается вид на церковь вдали, а в долине реки Мерримак приютился город Лоуренс.

old stone academy.

theological seminary.

Неподалеку находится «Холм Картера» с его величественным видом и нерушимой тишиной, которому суждено стать излюбленным местом летнего отдыха для тех, кто желает насладиться лучшими пейзажами Новой Англии, прикоснуться к ее чистейшей жизни и при этом оставаться в часе езды от Бостона. В пределах легкой видимости находятся Монаднок, Вачусетт и другие небольшие горы; прекрасная река Мерримак с ее густонаселенной долиной и изящная, оживленная река Шошин, где, как говорили, дьявол крестил ведьм — река, ничтожная, если рассматривать ее как объект алчных желаний великого Бостона, но важная в связи с расположенными на ней мельницами и своим вкладом в общую красоту.

«Индейский хребет» — один из ряда линзовидных холмов, который тянется на северо-восток до Портсмута, штат Нью-Гэмпшир, и в нерегулярном направлении может быть прослежен на запад до реки Коннектикут.

lieut.-gov. phillips.

Считается, что этот хребет был местом индейских стоянок; он находится на участке земли, ныне принадлежащем городу и предназначенном для парка. Рядом находится «Красный источник», а в миле или двух к северо-востоку — «Скала Ден», которые часто посещают праздничные группы детей и студенты в часы отдыха.

Андоверские записи ведутся с 1639 года, а город был инкорпорирован 6 мая 1646 года. История развития Андовера с момента его основания до наших дней полна интереса. Участие города во всех ранних движениях было весьма похвальным и исполненным разума. К концу первого столетия его жизни мы обнаруживаем бдительность в отношении характера его растущего населения.

Власти верили, что что посеет город, то он и пожнет. Поэтому напрасно «нищие иммигранты» или «преступные элементы» стучались в его двери. Говорят, что город «в самом начале состоял из «избранных людей», «весьма достойных» и «добрых христиан»».

chapel, theo. seminary.

punchard free school.

«Члены городского совета были уполномочены проверять характер и привычки всех лиц, желающих поселиться в городе, и не допускать никого, кто был праздным или аморальным».

Андовер, 30 января 1719-20 г.

Мистеру Эбенезеру Лавджою, констеблю.

Приветствие: Поскольку в наш город прибыло несколько лиц, и мы опасаемся будущих расходов, а закон предписывает предотвращать таковые, вам предлагается именем Его Величества немедленно предупредить нижеперечисленных лиц, чтобы они покинули наш город, как того требует закон, дабы они не стали в будущем бременем для города. [Подписано членами городского совета.]

«Город также поощрял поселение достойных лиц, предоставляя им земельные участки и т. д. Священники и учителя грамматических школ были освобождены от налогообложения».

theological seminary.—general view.

Мало где можно изучить местные особенности великой борьбы за независимость так хорошо, как в обширных и прекрасно сохранившихся архивах Андовера. Потребовалось бы много страниц, чтобы рассказать, что город сделал в советах и на полях сражений, в делах и у домашнего очага, чтобы поддержать патриотов. Город был настолько лоялен, что его гражданам доверяли, и часть библиотеки Гарвардского колледжа была отправлена туда для большей сохранности.

the old mark newman publishing house.

Приятное описание города дает Томас Хоутон, англичанин, который, писал из Андовера в 1789 году, отмечая несколько характеристик людей того периода. Он говорит: «Одно я должен заметить, что, по моему мнению, требует исправления, а именно: их напыщенная гордость в сочетании с очевидной бедностью — случай не редкий!»

Он добавляет, что они «выращивают свою собственную шерсть, которую также прядут, ткут и красят, и оба джентльмена, у которых я остановился, достопочтенный Сэмюэл Филлипс и его отец, который является мировым судьей, обычно появляются в одежде собственного производства, подражая британцам».

south congregational church.

«Что касается собственности, то она, по-видимому, настолько защищена принципами людей, что здесь нет такой нужды в замках и засовах, как в Англии. Даже там, где я нахожусь, у нас пять наружных дверей и шестьдесят два окна, но вся запорная система на дверях — это деревянная защелка»...

«О, какую страну потеряла Британия из-за своей глупости! Но это слишком обширная тема, чтобы останавливаться на ней в письме; эта тема, даже от такого бедняги, как я, легко могла бы вылиться в целый том».

Среди первых студентов Гарвардского колледжа из Андовера был тот, кому суждено было обрести бессмертную славу. Когда начал подниматься дух мятежа против Англии, Сэмюэл Филлипс, чей отец, носивший то же имя, был тогда представителем в Генеральном суде, был одним из самых искренних сторонников раздувания священного пламени. Выбрав «Свободу» в качестве темы, будучи в колледже, он писал: «Мы должны следить за каждым посягательством и с твердостью спокойной, бесстрашной решимости противостоять им. Грядущие поколения либо благословят нас за нашу активность и великодушие, либо проклянут за нашу трусость».

В 1775 году он был избран представлять город в Провинциальном конгрессе, который должен был состояться в молитвенном доме в Уотертауне.

Теперь началась его великая жизненная работа, работа, которая будет более подробно описана далее. Во всех отношениях и обязанностях студента, патриота, делового человека, судьи, вице-губернатора и основателя Академии Филлипса он заслужил добрую славу и помог заложить прочные основы.

«Школа Филлипса», как ее называли поначалу, была открыта 30 апреля 1778 года в «грубом одноэтажном здании размером около 30 на 25 футов, временно приспособленном самым простым образом для этой цели и не рассчитанном более чем на тридцать или сорок учеников». Из этого малого начала школа превратилась в широко известную Академию, которая насчитывает более трех тысяч выпускников, и под чьим руководством прошло около одиннадцати тысяч учеников. Ограниченность объема этой статьи не позволяет упомянуть тех выпускников, которые стали справедливо знаменитыми, а также очень сильный преподавательский состав, во главе которого стоит один из выдающихся американских педагогов, под чьим мудрым руководством Филлипс быстро становится синонимом Регби и уже является одним из важных источников пополнения студенческой жизни для Гарварда и Йеля.

В 1785 году «столярная мастерская» уступила место новой академии, которая стояла к западу от того места, где сейчас находится зал Бречин, и которая сгорела в 1818 году. Третья академия, построенная в том же году, сейчас используется как гимнастический зал. В 1865 году появилась нынешняя академия. Это благородное сооружение с отличными условиями для образовательной работы. Ее просторный зал, где проходят выпускные церемонии и ежегодные конкурсы на различные призы, украшен портретами многих прославленных покойных деятелей Академии.

Новая лаборатория — это уже завершенная часть проектируемого здания для использования классами естественных наук.

Из-за нехватки средств было построено только восточное крыло, и сейчас оно занято классом аналитической химии. По завершении строительства здание будет красивым и удобным сооружением. Стены будут из прессованного кирпича на красном растворе, с темным гранитным цоколем и отделкой из песчаника Новой Шотландии. Крыша будет покрыта шифером Монсон. Подвал будет высотой одиннадцать футов, большей частью над землей, и будет служить для силового насоса, отопительного оборудования и для грубого хранения.

Химическая лаборатория займет основной этаж и будет представлять собой помещение размером 40 на 30 футов. Обильный свет и воздух будут поступать через окна с трех сторон, а система вентиляции будет превосходной.

Преимущества, к которым стремятся в этом здании, — это достаточное пространство, отсутствие сырости, обильное освещение, средства для быстрой и полной вентиляции, хороший дренаж, минимум впитывающих поверхностей и минимум риска возгорания. Здание по завершении будет иметь небольшую боковую комнату для книг и весов, частную лабораторию для ответственного преподавателя, просторный лекционный зал, чертежную, кабинеты для различных коллекций по геологии, минералогии и т. д., которые сейчас неудобно удалены, сухую кладовую, а также коридоры, шкафы и помещения для смотрителя.

Целомудренная и освященная временем печать Академии Филлипса была даром Джона Лоуэлла и Оливера Уэнделла, дедов Оливера Уэнделла Холмса; и, вероятно, хотя и не наверняка, была выгравирована Полом Ревиром.

В 1807 году «Класс теологии» стал отдельным учебным заведением, первым в своем роде в мире, чей инвестированный фонд сейчас достигает почти миллиона долларов и который выпустил почти 2000 студентов. Теологическая семинария отметила свое 75-летие; однако, как представитель и защитник всего наиболее энергичного, активного и прогрессивного в христианском православии, она держит эгиду, которая не стареет, и скипетр, который не разрушается. И говорят, что ни один ныне живущий человек не может прочитать даже алфавиты всех языков, через которые ее сыны стремились толковать Слово Божье миру. До 1807 года сама Академия проделала важнейшую работу по обучению молодых людей для христианского служения и внесла вклад в образование большего числа священнослужителей, чем любая подобная школа. Академия также была крупным поставщиком студентов для Семинарии и других теологических школ, и в течение долгих периодов ежегодно выпускала от пяти до пятнадцати молодых людей, которые становились священниками. Действительно, Академию не без оснований называли самой по себе Семинарией.

Поскольку другая статья будет написана об основателях и преподавателях Семинарии, здесь мы расскажем только о зданиях. В северном конце длинной аллеи в тени вязов стоит часовня. Она построена в готическом стиле из андоверского камня, отделана песчаником из Коннектикута и Огайо. Она была освящена в 1876 году и является, безусловно, самым красивым церковным сооружением в городе. Аудитория, молящаяся в ней, состоит из профессоров и их семей, студентов учебных заведений и нескольких семей, живущих поблизости.

Затем следуют зал Филлипса и зал Бартлетта, а между ними находится часовня Бартлетта; первые два служат общежитиями, а последняя — для лекционных и учебных аудиторий. Почти напротив южного конца аллеи находится гимнастический зал, а на переднем плане, ближе к главной улице, — внушительное здание библиотеки, зал Бречин.

Более трех тысяч студентов были связаны с этим учебным заведением, и иллюстрации, сопровождающие эту статью, пробудят нежные и драгоценные воспоминания в умах многих читателей.

В 1830 году было решено открыть школу при Академии Филлипса для подготовки учителей. Каменная академия была построена на площади почти напротив нынешней академии, а жилой дом, также построенный из камня, использовался как мастерская для студентов. Этот дом впоследствии стал резиденцией профессора Ч. Э. Стоу, доктора богословия, и его талантливой жены. Именно живя здесь, она написала свой «Ключ к хижине дяди Тома» и получила добрые и недобрые отзывы о своей великой работе.

Эта школа была закрыта в 1842 году из-за нехватки средств, а здание использовалось как штаб-квартира Академии — занятия проводились в том, что сейчас является гимнастическим залом. Около двадцати лет назад оно сгорело, и была построена новая академия.

Среди зданий в городе, ставших историческими, есть то, что известно как «старый книжный магазин Андовера» — так его называют, чтобы отличить от нынешнего издательского дома. Он стоит на вершине холма, представляет собой кирпичное сооружение и сейчас используется как жилой дом.

Андоверская типография всегда была тесно связана с литературными учреждениями города. В 1809 году, всего через год после открытия Теологической семинарии, Марк Ньюман, который в течение четырнадцати лет был глубоко уважаемым директором (третьим по счету) Академии Филлипса, ушел со своей должности и занялся книжным бизнесом, в котором продолжал работать почти до конца своей долгой жизни, продлившейся почти восемьдесят семь лет. Он умер в 1859 году. Через четыре года после того, как дьякон Ньюман открыл свой книжный магазин, Флэгг и Гулд начали издательский бизнес, сначала печатая для дьякона Ньюмана и других, но вскоре и для себя как издатели. Фирма Флэгга и Гулда оставалась неизменной в течение двадцати лет. В 1833 году они приняли в качестве партнера Марка Х. Ньюмана, сына дьякона Ньюмана. Мистер Флэгг умер в том же году; Гулд и Ньюман продолжали бизнес до 1841 года. Их сменили Аллен, Моррилл и Уордуэлл в 1841 году, У. Х. Уордуэлл в 1847 году, Флэгг и Уордуэлл в 1848 году, У. Ф. Дрейпер в 1849 году.

Отношения издательского бизнеса с Семинарией и энтузиазм к теологическому обучению, вдохновленный профессором Стюартом, хорошо иллюстрируются названием «Гармонии Евангелий» Ньюкома, опубликованной вскоре после того, как Флэгг и Гулд открыли свою типографию: «Гармония Евангелий на греческом языке с примечаниями, Уильям Ньюком, доктор богословия, Дублин, 1778: Перепечатано с текста и избранных вариантов чтений Грисбаха младшим классом Теологической семинарии в Андовере под руководством Мозеса Стюарта, адъюнкт-профессора священной литературы в указанной Семинарии. Андовер: Напечатано Флэггом и Гулдом. 1814». Вероятно, это была первая книга на греческом языке, опубликованная здесь. Другие книги время от времени публиковались студентами Семинарии. Первой книгой на иврите, напечатанной в Андоверской типографии, была «Еврейская грамматика» Стюарта, причем профессор сам руководил набором текста. Вдохновленный его рвением, доктор Кодман в 1821 году пожертвовал Семинарии 2000 долларов на покупку шрифтов для печати на восточных языках, что было тогда новым делом в этой стране, отсюда и название «Кодман Пресс», которое появляется на книгах ранних лет. Работы или части работ были напечатаны на десяти восточных языках, что стало специализацией в Андовере, которая продолжается и по сей день. Столь же ревностным в своем отделе был доктор Портер, президент и профессор священной риторики, направлявший внимание духовенства на изучение церковного красноречия. Он много публиковался по этой теме, некоторые из его книг получили очень широкое распространение. Профессор Стюарт также опубликовал здесь свои комментарии, некоторые из которых в то время сильно взбудоражили теологический мир. Они до сих пор выдерживают испытание временем и остаются одними из лучших. Опубликовав шесть изданий своих собственных грамматик иврита, он перевел грамматику Гезениуса, а совместно с доктором Робинсоном перевел также первое издание грамматики греческого языка Нового Завета Винера, тогда книгу в 176 страниц, а ныне, в седьмом — Тейеровском — издании, книгу в 746 страниц. Обе эти работы в их значительно улучшенном виде до сих пор занимают ведущее место в качестве учебников в своих соответствующих областях.

В Андовере было опубликовано около ста пятидесяти различных работ формата 8vo, некоторые из них содержат несколько томов, среди них «Bibliotheca Sacra», которая сейчас входит в свой сорок третий год издания, до недавнего времени редактировавшаяся профессором Э. А. Парком, одним из ее основателей; более ста пятидесяти книг формата 12mo и меньшего размера, а также более двухсот брошюр. Многие из этих работ были написаны здесь (а также многие другие, опубликованные в других местах) и стали результатом деятельности местных учебных заведений.

На праздновании столетия Академии Филлипса, после упоминания литературного усердия преподавателей, было сказано: «Было сорок профессоров, но их жены и дочери, шесть женщин, опубликовали книги, которые разошлись тиражом не менее миллиона экземпляров».

Бесплатная школа Панчард была открыта для обучения в 1856 году. Это средняя школа города, основанная и наделенная средствами мистером Бенджамином Х. Панчардом, который оставил сумму в 70 000 долларов для основания бесплатной школы. Здание школы прекрасно расположено на авеню Панчард, и сотни мальчиков и девочек Андовера получили огромную пользу от мудрой щедрости мистера Панчарда.

Уильям Г. Голдсмит, магистр искусств из Андовера, который был четвертым директором и выпускником Гарвардского колледжа, был избран в 1858 году. Он ушел в отставку в 1870 году, но был переизбран в 1871 году и прослужил до своего недавнего назначения на государственную службу. Всеобщее уважение и привязанность многочисленных выпускников «Панчарда» — это заслуженная похвала его верной работе.

Андовер никогда не терял своей репутации города с хорошими гражданскими качествами. Здесь существует чувствительность к злу и бдительный взгляд на аморальность, что является наилучшей защитой доброго имени города.

Политика города одновременно консервативна и прогрессивна. Большинство населения составляют интеллигентные люди, которые искренне стремятся к истинному прогрессу во всех направлениях, но предпочитают, чтобы все глупые эксперименты проводились другими сообществами.

Бизнес города таков, какой естественно создают местные потребности, а кроме того, существуют крупные производственные интересы в Баллард-Вейл: Tyer Rubber Company, мельницы Стивенса в Марленд-Виллидж и мельницы Smith, Dove & Co., производителей известной «Андоверской нити». Все эти фирмы завоевали такую репутацию своей продукции, что, хотя период делового спада может снизить прибыль, он мало влияет на количество занятых рабочих. Нынешнее население Андовера составляет 5 711 человек. Рост города не является быстрым, но в последнее время он стал более заметным, чем раньше. Студенческий и деловой элементы неуклонно растут, а фермерские дома в отдаленных частях города являются излюбленными местами летнего отдыха тех, кого деловые связи удерживают близ Бостона, но кто желает избежать жары и шума города.

Количество избирателей составляет 893 человека, и из 468 голосов по вопросу: «Следует ли выдавать лицензии на продажу спиртных напитков в этом городе?», недавнее решение было: «Да» — 141, «Нет» — 327. О стремлении к улучшению города можно легко судить по отчету об ассигнованиях на текущий год. Они составили 77 283,67 доллара, из которых следующие статьи являются основными:

Проголосовали выделить следующие суммы на различные департаменты: на школы — 10 700 долларов; школьные здания — 1 800 долларов; школьные учебники — 1 000 долларов; тротуары — 1 000 долларов; уборка снега — 800 долларов; городские чиновники — 2 500 долларов; ратуша — 600 долларов; пожарная служба — 3 500 долларов; уличные фонари — 950 долларов; печать и канцелярские товары — 500 долларов; кладбище Спринг-Гроув и доходы от продажи участков — 300 долларов; День поминовения — 175 долларов; государственная помощь — 1 400 долларов; дополнительные выплаты солдатам — 600 долларов; расходы на богадельню — 4 500 долларов; помощь вне богадельни — 3 000 долларов; ремонт богадельни — 500 долларов; весы для сена — 50 долларов; государственный налог — 6 000 долларов; окружной налог — 6 000 долларов; корректировка налогов — 500 долларов; скидка на налоги — 2 000 долларов; снижение налогов — 400 долларов; проценты по векселям и фондам — 2 000 долларов; страхование — 200 долларов; прочее — 1 500 долларов; пожарная машина для Баллард-Вейл — 4 000 долларов; шоссе и мосты — 10 000 долларов; водоснабжение — 10 000 долларов; посадка деревьев — 100 долларов; новые улицы — 625 долларов и т. д.

За последние шесть лет — 1880-85 — налоги составляли в среднем всего 7,25 доллара на 1000 долларов при низкой оценке стоимости имущества. По уровню здоровья город стоит почти, если не совсем, во главе списка в статистике жизненных показателей штата. Когда автор собирался сделать Андовер своим местом жительства, его сердечно поздравил друг: «Люди в Андовере никогда не умирают от болезней, — сказал он. — Они живут, живут и живут, пока их друзья не устают от них и не пристреливают их». Никого в Андовере в последнее время не пристрелили, и некоторые умерли; но город примечателен своим здоровьем. В 1885 году было 81 смерть, и средний возраст составил 48+ лет; при этом 40 человек были в возрасте 60 лет и старше; 27 были старше 70; 24 были старше 75; 13 были старше 80; 4 были старше 85 и 2 были старше 90. Записи крупнейшей воскресной школы в городе показывают только три смерти лиц моложе 20 лет за последние восемь, а возможно, и десять лет. Двое похорон, на которых присутствовал автор, были людьми в возрасте 89 и 101 года. Католический священник сообщил мне, что прошел целый год без единой смерти в его приходе. Чтобы показать, что статистика 1885 года не является исключительно благоприятной для репутации города, возьмем более длительный период — скажем, шесть лет, 1879-85. За этот период уровень смертности составил 14,45 на 1000 человек, что дает среднее число смертей за каждый год — 79; и в течение этого периода 159 смертей пришлось на лиц старше 70 лет. С начала нового года умерло 15 человек, и средний возраст 5 из них был более 90 лет.

Каждая из девяти церквей в Андовере имеет интересную историю. Из них пять принадлежат к конгрегационалистскому порядку, и их зарегистрированное членство насчитывает 1099 человек, почти одну пятую всего населения. Если к этому добавить членов епископальной, баптистской, методистской и католической церквей, то вполне вероятно, что каждый четвертый человек, независимо от возраста или национальности, является членом какой-либо церкви. Число учащихся воскресных школ примерно такое же, как и число прихожан церквей.

Это отчасти объясняется тем, что «иностранный элемент» в Андовере состоит в основном из шотландцев, которые любят свою церковь; а также тем, что образовательные возможности Андовера таковы, что привлекают сюда людей интеллигентных, с литературными вкусами и привычками.

Город хорошо обеспечен библиотеками. Мемориальный зал был построен в память об андоверских защитниках национального флага и содержит бесплатный читальный зал, хорошо укомплектованный текущими выпусками прессы, и бесплатную публичную библиотеку, содержащую 5 259 брошюр и 9 185 томов, к которым постоянно делаются дополнения.

В 1865 году было построено здание библиотеки Теологической семинарии благодаря щедрости мистера Джона Дава и господ Джона и Питера Смитов стоимостью 60 000 долларов. Оно было названо «Зал Бречин» в честь их родного города в Шотландии.

На его полках содержится более 43 000 томов, причем джентльмены, построившие библиотеку, пожертвовали крупные суммы на покупку книг. На его стенах висят портреты многих основателей и профессоров, а на нижнем этаже находится ценный музей и справочная библиотека. Помимо этого, существуют различные частные библиотеки; и существует общность вкусов, которая привлекает в город все ценные книги в той или иной связи.

Еще одним образовательным элементом являются публичные лекции. «Народный курс» — это процветающее ежегодное мероприятие, которое каждую осень предоставляет серию из десяти развлекательных программ по чисто номинальным ценам. В течение прошлого года также проводился курс экстренных лекций; и часто проводятся различные другие, по многим темам, не связанные с установленными курсами. Академия Эббота предоставляет свою ежегодную и популярную серию публичных «фортепианных концертов» под руководством своего эффективного профессора С. М. Даунса.

Академия Филлипса проводит ежегодные конкурсы на «Призы Дрейпера» и «Призы Минса», и в истории Теологической семинарии редко проходит год без одного или нескольких курсов специальных лекций, в дополнение к тем, которые постоянно проводятся под руководством штатных преподавателей этого и других учебных заведений. Не следует забывать и о годовщинах со всеми приезжающими незнакомцами и выпускниками, суетой, которую они создают, поздравлениями и расставаниями.

Таким образом, все важные аспекты нашей лучшей американской жизни находят отражение в истории и деятельности этого знаменитого города. Здесь можно найти дом, в котором жили семь поколений, причем глава семьи носит одно и то же имя; и дом недавнего иммигранта. Образовательные и деловые интересы ведутся благородно и приводят к большим успехам, а текущая жизнь является представительной для добрых старых обычаев и искренних стремлений к лучшему.

Тщательное изучение жизни Андовера, которое, очевидно, провел преподобный Филиппс Брукс, доктор богословия, перед написанием своей речи для освящения Мемориального зала, заставляет почувствовать то, что он так хорошо сформулировал:

«Чем больше мы вглядываемся в историю Андовера, тем больше чувствуем, насколько это типичный город Новой Англии. Если бы я хотел дать иностранцу ясное представление о том, что такое на самом деле это превосходное учреждение — город Новой Англии, в его истории и характере, в его предприимчивости и трезвости, в его благочестии и мужественности, я был бы уверен, что смог бы это сделать, если бы смог сделать его полностью знакомым с прошлым и настоящим Андовера».

ДЖЕЙМС ОТИС-МЛАДШИЙ.

АВТОР: ПРЕПОДОБНЫЙ Г. ХЬЮИТТ.

Знаменитое изречение Гёте о том, что «талант образуется в тишине, характер — среди бурного потока жизни», часто находило яркое подтверждение как в узкой сфере индивидуального существования, так и на более широкой и заметной сцене национальных дел; но, пожалуй, истина, которую оно содержит, редко иллюстрировалась более полно, чем в бурные дни Американской революции. Великие политические потрясения просеивают народы, как ветер просеивает пшеницу на летнем току, выдвигая на первый план их лучшие, а также худшие черты. Они создают повод для развития и проявления всего самого благородного в человечестве, и они предлагают равный простор и возможности для всех низменных склонностей и страстей нашей природы. Они предоставляют более широкую платформу для действий и порождают более захватывающие темы, чтобы занять и возвысить ум, чем те, что предоставляются упорядоченным и невозмутимым состоянием общества; и они, безусловно, лучше приспособлены для создания той энергии воли и героизма цели, без которых невозможно совершить ничего благородного, благотворного и долговечного.

Никогда, пожалуй, этот эффект не производился более впечатляющим образом или в более полной мере, чем в тревожные годы, когда американские колонии медленно прокладывали свой путь к статусу независимой нации. Появился новый тип человека, сформированный опасностями и трудностями того времени. Кризис требовал людей мужественных и способных, мудрых советников, решительных действий, и эти люди появлялись, словно провиденциально подготовленные для этого часа и случая. Одним из первых на сцене и, в течение некоторого времени, одним из самых красноречивых и способных народных лидеров был Джеймс Отис-младший. Хотя из-за печального недуга, который омрачил и отяготил его последние дни, его труды на благо американской независимости были преждевременно прерваны, и ему не было позволено разделить завершение конфликта, в котором он сыграл столь заметную, энергичную и успешную роль, он все же заслуживает того, чтобы его вспоминали с благодарностью и привязанностью нация, ныне ставшая великой, при рождении которой он так благородно сыграл роль повивальной бабки. Джеймс Отис родился в Грейт-Маршес, ныне известном как Западный Барнстейбл, 5 февраля 1725 года (по старому стилю 5 февраля 1724 года). Его предок, Джон Отис, прибыл из Англии около 1657 года и поселился в городе Хингем. Семья с самого начала отличалась общественным духом и способностью занимать места, требующие доверия и ответственности на государственной службе. Помимо важных должностей судьи по гражданским делам и судьи по делам о наследстве, Джон Отис имел честь занимать место в Совете провинции более двадцати лет. Его сын, Джеймс Отис, родившийся в 1702 году, был столь же заметен на своем государственном поприще, будучи выдающимся членом коллегии адвокатов, офицером ополчения, судьей по гражданским делам и по делам о наследстве, а также членом Совета провинции. Он женился на Мэри Эллин, от которой у него была большая семья, причем Джеймс, герой этого очерка, был старшим и самым знаменитым. Сэмюэл Эллин, младший из тринадцати детей, некоторое время служил секретарем Сената Соединенных Штатов. Старшая дочь, Мерси, проявила склонность к политике и литературе, в чем приобрела значительную репутацию в те неспокойные и захватывающие дни, энергично поддерживая и одобряя действия своего брата и своего мужа, Джеймса Уоррена, в Провинциальном совете. Она была анонимным автором «Группы», язвительной политической сатиры, опубликованной в 1775 году, а в 1805 году она выпустила «Историю Американской революции».

О привычках, характере и статусе Отиса как студента Гарварда, куда он поступил на четырнадцатом году жизни, известно немного, за исключением того, что дошло до нас в виде анекдотов, таких как история о том, как он однажды играл на скрипке для небольшой компании молодых друзей и внезапно прекратил танец, бросив инструмент и воскликнув: «Так играл Орфей, и так танцевали звери». Однако ему удалось с отличием окончить колледж в 1743 году и получить степень бакалавра искусств в 1746 году. Примерно через два года после окончания колледжа он начал изучать право в конторе Джеремайи Гридли, адвоката с некоторой репутацией, который позже, в качестве генерального прокурора, защищал знаменитое «яблоко раздора» — «ордера на обыск», которые Отис так блестяще и успешно опроверг. Он прожил короткий период, 1748-9 годы, в городе Плимут; но место славы пилигримов было в то время слишком медленным и скучным местом для быстрого и активного ума, а также пылкого и амбициозного темперамента восходящего молодого адвоката, и он переехал в Бостон, чтобы вскоре погрузиться в обязанности и трудности большой и прибыльной практики, пользуясь уважением и восхищением как одно из самых ярких украшений своей профессии. И доверие общества к нему не было неуместным, а его популярность — необоснованной. Губернатор Хатчинсон, который знал его только как мощного личного и политического противника, был вынужден отдать дань уважения его общественным и профессиональным добродетелям, откровенно заявив, что «он никогда не знал более честного и благородного поведения у адвоката, чем у Отиса; что он всегда защищал свои дела исключительно на их широких и существенных основаниях». Среди других историй и фактов, выдвинутых в доказательство его презрения к крючкотворству и профессиональной лжи, столь распространенным в эти выродившиеся дни, есть следующая: будучи однажды нанятым для взыскания суммы по счету, который, как утверждал ответчик, был оплачен, он совершенно случайно обнаружил среди бумаг своего клиента, по мере того как шло судебное разбирательство, расписку в полном погашении требования, рассматриваемого судом. Упомянутая бумага попала в руки его клиента тем или иным способом, и он подло использовал это преимущество, чтобы обидеть своего соседа. Как только Отис обнаружил этот трюк, его негодование вспыхнуло, как палящее пламя: «Вы — милый негодяй! — сказал он. — Вот расписка по самому требованию, которое сейчас рассматривается судом».

Счастье Отиса, однако, такое, каким оно было, лежало вне его дома. Его брак с Рут Каннингем, который состоялся в 1755 году, был далеко не счастливым. Несовместимость характеров, а также радикальные и упрямые различия в политических принципах и настроениях были главными ингредиентами в чаше горечи и страданий, которую оба, несомненно, помогли наполнить. Его единственный сын, многообещающий юноша, поступил на флот мичманом и умер в восемнадцать лет. Его старшая дочь, Элизабет, вышла замуж за лоялиста, капитана Брауна, который был ранен при Банкер-Хилле — союз, который сильно его огорчил. Печальная судьба его второй дочери, Мэри, была еще одним источником горя. Она вышла замуж за Бенджамина Линкольна, старшего сына генерала Линкольна, который принял шпагу генерала Корнуоллиса при капитуляции Йорктауна — молодого адвоката, подававшего большие надежды; но он умер в двадцать восемь лет.

Необходимо помнить, что в великой драме Революции Отис был лишь одним из многих выдающихся актеров, и что для того, чтобы оценить роль, которую он сыграл столь хорошо, нам потребуется дать краткий и беглый очерк политической ситуации того времени. Внезапное утверждение духа свободы, который британский парламент и провинциальное законодательное собрание, действуя под его руководством и контролем, стремились подавить и подчинить, было пробуждением колониальных сообществ не просто к осознанию своих политических прав, но также к новорожденной силе защищать и отстаивать их. В течение первых ста лет колониальной истории король и парламент, занятые поглощающими делами дома, мало знали и еще меньше заботились о судьбе и состоянии мужчин и женщин, которые ради совести и религиозной свободы покинули землю своего рождения и лучших привязанностей и были вовлечены в героическую борьбу с природой на диком, пустынном и отдаленном побережье. Ранние колонисты были предоставлены свободе, почти столь же нестесненной, как дикие животные и дикие племена, которых они вытеснили из своих родных лесов. Однако, когда младенческие сообщества стали сильными и процветающими и инициировали систему торговли, которая обещала стать обширной и прибыльной, они сразу же привлекли внимание государственных властей в стране своего происхождения. Когда начался конфликт с парламентом, права и иммунитеты, на которые претендовали американские колонии, не были вопросами статута и хартии. Предписанное право, которое основано на давно установившихся обычаях и практике, а не на позитивном законодательстве, было основанием сопротивления посягательствам провинциальной исполнительной власти. Когда Джеймс Отис, выступая против «ордеров на обыск», сказал: «Налогообложение без представительства — это тирания», он заявил о великом политическом принципе; он указал на великий палладий народной свободы; но глубже этого принципа, в сердцах колонистов, лежало чувство беспокойства при мысли о том, что привилегии ста пятидесяти лет могут быть каким-либо образом скомпрометированы, нарушены или поставлены под угрозу. Это был дух Франклина в его «Подсказках для ответа на протест лордов против отмены Закона о гербовом сборе»: «Я свободно потрачу девятнадцать шиллингов из фунта, — сказал он, — чтобы защитить свое право давать или отказывать в другом шиллинге; и, в конце концов, если я не смогу защитить это право, я могу с радостью удалиться со своей маленькой семьей в безграничные леса Америки, которые обязательно обеспечат свободу и пропитание любому человеку, который может наживить крючок или нажать на курок». Это был дух Отиса, когда он жаловался, что парламент рассматривает британские колонии в Америке скорее как «кучку маленьких, незначительных завоеванных островов, чем как очень обширное поселение на континенте» с будущим неограниченного развития в запасе. Это был также дух Хоули, когда, с дерзостью, превосходящей дерзость самого Отиса, он сказал: «Парламент Великобритании не имеет права законодательствовать для нас». Последнее предложение памятно тем, что это был первый случай, когда власть британского парламента была четко отвергнута в колониальном законодательном собрании.

Тем не менее, бок о бок с этими сильными утверждениями независимости, как ни странно, существовало почти столь же сильное чувство нежелания разрывать давние отношения между колониями и метрополией. Англия все еще была «домом», даже в языке Джеймса Отиса, что ясно из его переписки, в которой он говорит о некоторых юридических решениях как о «отправленных домой для одобрения». Хотя все были согласны с характером и направленностью таких актов имперского законодательства, как Закон о гербовом сборе, Закон о доходах, Портовый билль и Билль о расквартировании, до последнего сохранялись надежды, что в конечном итоге будет найден какой-то метод решения, который предотвратит катастрофу революции. «В Америке, — сказал преподобный Эндрю Эллиот, популярный и весьма уважаемый священник в Бостоне, — люди гордятся этим именем и желают лишь пользоваться свободами Англии». И он добавил, весьма многозначительно: «Угнетение сводит мудрых людей с ума». Даже Томас Джефферсон в письме к Джону Рэндольфу еще в 1775 году выразил свое твердое предпочтение «быть зависимым от Англии при надлежащем ограничении, чем быть зависимым от любой другой нации или вообще ни от какой нации». «Мы настоятельно предписываем вам, — заявил Ассамблея Пенсильвании 9 ноября 1775 года, во многом под влиянием фермера Дикенсона, в своих инструкциях делегатам, — чтобы вы от имени этой колонии не соглашались и полностью отвергали любое предложение, если таковое будет сделано, которое может вызвать или привести к отделению от нашей метрополии или изменению формы этого правительства». Почти в тех же словах Ассамблея Нью-Джерси выразила свой страх перед «отделением от Англии». «Ради чего мы должны столкнуться с ужасами войны? — спрашивал автор в New York Gazette 8 апреля 1776 года, как цитирует мистер Оскар Страус в своей замечательной небольшой работе «Происхождение Американской республики». — Это форма правления, которая, как показали барон Монтескье и лучшие авторы по этому вопросу, сопровождается многими бедами и несовершенствами, в то время как они расточают высокие похвалы превосходству британской конституции. Континентальный конгресс никогда не высказывал ни малейшего желания независимости или республиканизма. Все их публикации дышат другим духом». Какое сильное основание имела Gazette для вышеуказанного утверждения, видно из слов обращения, направленного британскому парламенту и народу Конгрессом делегатов, который собрался 5 сентября 1774 года в Карпентерс-холле, Филадельфия. «Вам говорили, — говорит Конгресс, — что мы нетерпеливы к правительству и жаждем независимости. Это клевета. Позвольте нам быть свободными, как вы сами, и мы будем считать союз с вами нашей величайшей славой и нашим величайшим счастьем».

Всегда случается неожиданное, однако, и, как ни странно это может показаться, чуть более чем через год после публикации предупреждений New York Gazette и решительных осуждений ведущих колонистов, был сделан первый решительный и бесповоротный шаг к революции правительства, автономии и независимости колоний. 4 июля 1776 года Рубикон был перейден: была провозглашена Декларация независимости.

Проследить причины и обозначить характер этого внезапного и необратимого перелома в настроениях — значит рассказать историю общественной деятельности Джеймса Отиса как primus inter pares и лидера народной партии в провинции Массачусетс. В течение десяти лет, за исключением нескольких коротких периодов народного непонимания и немилости, он выступал как красноречивый выразитель и признанный поборник народного дела. Задолго до 1760 года он приобрел известность как адвокат, а мастерство и отличия, достигнутые им в профессии, уже получили должное и подобающее признание и вознаграждение в виде назначения на должность генерального прокурора провинции. Однако в том же году протест против применения Законов о торговле стал громким и всеобщим, и в условиях царившего недовольства и возбуждения чрезмерно ревностные агенты исполнительной власти вступили в конфликт с народом. Возобновление старого «Акта о лучшем обеспечении и поощрении торговли колоний Его Величества в Америке» ввело пошлину в шесть пенсов на патоку и другие товары, ввозимые из французских и испанских Вест-Индий. Поскольку это было равносильно удвоению цены, торговля была вынуждена уйти в контрабандные каналы, и для подавления незаконного оборота пришлось принять решительные меры. Треть конфискованных товаров принадлежала королю и предназначалась для нужд колонии; треть принадлежала губернатору; и треть доставалась доносчикам. Но поскольку та часть добычи, которая причиталась колонии, не была востребована, деньги использовались для стимулирования рвения и бдительности таможенных чиновников. Эти лица, вооруженные «ордерами на обыск», выданными канцлером казначейства в Англии, были уполномочены входить в любой частный дом, подозреваемый в хранении контрабандных товаров, и изымать любые предметы, которые могли быть сочтены контрабандой в рамках данных актов. Сопротивление этим действиям было смелым и всеобщим: подозреваемые домовладельцы отвечали на требования таможенников, закрывая двери перед их носами. В обязанности Отиса как генерального адвоката провинции входило поддерживать действия исполнительной власти; однако он отказался выступать в защиту ордеров и подал в отставку. Как только стало известно о его отставке, его немедленно наняли вместе с Оксенбриджем Тэтчером для защиты дела народа, и его блестящий триумф в этом качестве сделал его народным героем. Его противником, как уже упоминалось, был его старый друг Джеремайя Гридли, королевский прокурор — адвокат с большими познаниями и проницательностью. Очевидец отмечает величественное зрелище: Отис, несмотря на трудности своего положения, волнение того часа, а также огонь и пылкость своей собственной страстной натуры, относился к своему старому учителю «со всем почтением, уважением и почтением», но опровергал все его аргументы и заставлял его замолчать, а Гридли, с другой стороны, «казалось, внутренне ликовал от славы и триумфа своего ученика».

Отвечая почти в самом начале на обвинение, которое превратило его высшую гражданскую добродетель в его вину — обвинение в том, что он оставил свою должность, — он сказал: «Я отказался от этой должности и защищаю это дело из того же принципа, и защищаю его с тем большим удовольствием, что оно в пользу британской свободы в то время, когда мы слышим, как величайший монарх на земле заявляет со своего трона, что он гордится именем британца и что привилегии его народа дороже ему, чем самые ценные прерогативы его короны; и это в противовес своего рода власти, осуществление которой в прежние периоды английской истории стоило одному королю головы, а другому — короны».

Единственные принципы общественного поведения, достойные джентльмена или человека, — это жертвовать состоянием, покоем, здоровьем, аплодисментами и даже самой жизнью ради священных призывов своей страны. Пылкий и часто цитируемый панегирик Джона Адамса по поводу этого великого выступления, которое, как говорят, длилось почти пять часов, является общим местом истории, но мы не можем удержаться от того, чтобы не повторить его. Отис был пламенем огня; с быстротой классических аллюзий, глубиной исследований, быстрым резюме исторических событий и дат, обилием юридических авторитетов, пророческим взглядом своих глаз в будущее и быстрым потоком стремительного красноречия он уносил всех за собой. Американская независимость родилась тогда и там. Каждый человек из огромной переполненной аудитории, казалось мне, уходил, как и я, готовый взяться за оружие против «ордеров на обыск». Речь, говорит Боуэн, «придала жизненную силу и форму смутному чувству угнетения и несправедливости со стороны метрополии, которое уже неясно покоилось в умах колонистов». «Она вдохнула, — говорит Адамс, — в эту нацию дыхание жизни».

Эффект, который Джон Адамс и другие почитатели Отиса приписывали его великому юридическому триумфу, был, очевидно, не тем, который сам Отис намеревался произвести. В конце концов, в его позиции и принципах как политика и государственного деятеля было нечто чрезвычайно расплывчатое и неопределенное. Его современники чувствовали это и несколько бессердечно обвиняли его в непоследовательности. В одно время его одинаково порицали и друзья, и враги. В его «Оправдании поведения Палаты представителей провинции Массачусетского залива», опубликованном в 1762 году, встречается следующее: «Британская конституция правления, как она установлена ныне в лице и семье Его Величества, является мудрейшей и лучшей в мире. Король Великобритании — лучший и самый славный монарх на земном шаре, а его подданные — самые счастливые во вселенной». И все же лорд Мэнсфилд, чья мраморная фигура гордо стоит среди фигур других выдающихся англичан в коридоре британской Палаты общин, защищал его в парламенте не как лоялиста, а как революционера. «Отис, — сказал он, — человек, имеющий значение среди тамошнего народа. Говорили, что этот человек безумен. Ну и что? Один безумец часто делает многих. Мазаньелло был безумен, никто не сомневается; однако, несмотря на это, он сверг правительство Неаполя». Сторонники правительства по обе стороны океана предлагали привлечь Отиса к суду за государственную измену, но британский генеральный прокурор объявил «ордера на обыск» незаконными, и на этом дело на время закончилось.

Когда в январе 1763 года были подписаны предварительные условия мира между Францией и Англией, жители Бостона ликовали, и Отис, как их представитель, сказал: «Истинные интересы Великобритании и ее плантаций взаимны, и то, что Бог в Своем провидении соединил, пусть никто не осмеливается пытаться разъединить». Губернатор Бернард, однако, который сделал вывод из этого хода мыслей, что провинция вскоре восстановит свою репутацию лояльности, серьезно переоценил его значение. Когда в 1764 году собралась Генеральная ассамблея Массачусетса, Отис, как председатель Комитета по переписке, составил проект обращения к парламенту, чтобы предотвратить принятие Закона о гербовом сборе; но он не был представлен. Акт стал законом, и Бостон был немедленно охвачен вихрем народного негодования и возбуждения. Толпа сожгла чучело Оливера, который в злую минуту принял должность распространителя марок, и он, посчитав, что осторожность — лучшая часть доблести, сразу после этого ушел в отставку под Деревом Свободы. Дом Хатчинсона, вице-губернатора, был разрушен, в то время как Бернард, главный виновник, остался нетронутым. Власть толпы, однако, не была приятным созерцанием для трезвых и законопослушных жителей Бостона, и на следующий день жители города собрались в Фэнейл-холле и осудили виновников насилия и бесчинств.

Конгресс по Закону о гербовом сборе, первоначально предложенный Отисом, собрался в Нью-Йорке 19 октября 1765 года. Он вместе с Тимоти Рагглзом и полковником Партриджем были делегированы для участия в качестве представителей Массачусетса. Отис принял видное и влиятельное участие в обсуждениях Конгресса и был одним из членов комитета, выбранного для составления обращения к парламенту с просьбой об отмене ненавистного закона, который почти остановил деловую жизнь во многих колониях, ибо, как отмечает Хатчинсон, «никакие завещания не были утверждены, никакие права на наследство не были предоставлены, никакие акты или облигации не были исполнены». Агитация и призывы увенчались успехом. Парламент отступил и бросил попытку обложить американские колонии налогом, как раскаленную кочергу. Но разрыв между народной партией и друзьями и представителями правительства был обречен никогда не быть исцеленным. Отношения между Хатчинсоном и Отисом, в частности, носили очень недружелюбный характер, и сторонникам с обеих сторон, должно быть, было чрезвычайно трудно сохранять хладнокровие, когда лидеры были так склонны вспыхивать. Тем не менее, когда Закон о доходах 1767 года упал, как горящий факел, среди колонистов, Отис, как ни странно, почти в одиночку советовал умеренность и осторожность. В следующем году его действия и позиция были более последовательными; он снова стал сторонником сопротивления и был назначен для составления писем королю, Де Бердту, агенту провинции в Лондоне, и циркулярного письма, адресованного колониальным ассамблеям, с просьбой к ним «объединиться в принятии некоторых подходящих мер для исправления положения». Губернатор Бернард потребовал отмены писем; и Отис ответил речью, которую губернатор описал как «самую яростную, оскорбительную и предательскую декларацию, которая, возможно, когда-либо была произнесена». Очень показательным признаком состояния народных настроений в Массачусетсе в то время является то, что, хотя только семнадцать членов Палаты были готовы сказать «да» требованию губернатора, девяносто два были полны решимости сказать «нет». Летом 1769 года в кофейне произошла жестокая и позорная стычка между Отисом и Робинсоном, комиссаром таможни, в ходе которой Отис получил сильный удар по голове. С этого момента его общественная карьера была практически закончена. Он стал жертвой безумия. С 1771 по 1783 год он жил вдали от волнений общественных дел. Его смерть была необычайно трагичной и пугающе внезапной. Когда он стоял у дверей своего дома в Андовере во время грозы, удар молнии поразил его насмерть; так что можно почти сказать, что он был унесен на покой в огненной колеснице.

Что касается места Отиса в ранней колониальной истории Америки, то определить его довольно сложно. Его влияние как лидера и выразителя общественного мнения было, несомненно, очень велико, пока оно длилось, и в основном оно было благотворным. Если, подобно многим другим великим моральным и политическим силам, он совершил нечто совершенно отличное от того, что намеревался, то и то, что он намеревался, и то, что он фактически совершил, в равной степени делают ему честь. Некоторые из его современников полагали, что его мужество, его красноречие, его чистый и неразбавленный патриотизм имели серьезный недостаток в неукротимом огне и пылкости его натуры; но страсть в значительной степени входит в состав всех благородных натур и является в немалой степени секретом их успеха. Отису, безусловно, не хватало некоторых элементов величия, проявленных наиболее выдающимися из его современников и соотечественников. Его стиль государственного управления не был таким дальновидным, всеобъемлющим и солидным, как у Сэмюэля Адамса, Томаса Джефферсона, Джона Дикинсона или Бенджамина Франклина, и ему, безусловно, не хватало макиавеллиевского хладнокровия и аргументированности Хатчинсона. Но то, что совершил Отис, было невозможно ни для кого из них. Его работа была по-своему уникальна, и его общественная жизнь и деятельность принесли результаты столь же ценные и долговечные, как и общественные труды любого из тех благородных людей, которые без остатка посвятили свои лучшие мысли и энергию тому, чтобы заложить глубоко, прочно и надолго фундамент Американской Республики.

РОМАН О ВОЙНЕ КОРОЛЯ ФИЛИПА.

АВТОР: ФАННИ БУЛЛОК УОРКМАН.

ГЛАВА I.

Одним ясным днем в начале июня 1676 года молодая девушка стояла, прислонившись к стволу дерева и глядя в воды прекрасного озера Куинсигамонд. Ее голова тяжело покоилась на руке, словно отягощенная бременем отчаяния. Внезапно она вздрогнула, издав тихий вскрик, а затем со вздохом облегчения опустилась обратно к дереву, узнав высокого молодого индейца, который приближался к ней.

— Ах! Это ты, Нинигрет?

— Да, Миллисент; не бойся, поблизости нет врагов; а если бы и были, я бы защитил тебя. Почему ты так дрожишь?

— Разве удивительно, что я дрожу от малейшего шума, когда звук шагов или шорох листа может означать для меня мгновенную смерть? Лес полон врагов. Они скрываются на каждой тропинке. За каждым кустом или раскидистым деревом можно увидеть их насмешливые лица. Чего же тогда ждать бедной пленнице от их милосердия?

— Разве я и люди моего племени здесь не защищаем тебя? Разве я уже не спас тебя от смерти от рук бродячего индейца?

— Ты спас; возможно, лишь для худшей участи. Смерть, право, была бы не хуже будущего в таком плену; ибо хотя ты и спасешь меня от насилия краснокожих, ни ты, ни твои соратники не освободите меня. Ах, Нинигрет! Почему ты так находишься во власти этого тирана, Филипа? Почему ты не бросишь ему вызов — он ведь сейчас так далеко отсюда — и не отвезешь меня в белое поселение? Я обещаю тебе, что с тобой ничего плохого не случится. Ты вернешься невредимым к своему народу.

— Разве ты не помнишь, что Ваттасакомпанум обещал держать тебя в безопасности, пока Филип не будет готов получить за тебя выкуп? Забыла ли ты торжественные обряды, которыми он связал себя в тот день, когда они привели тебя к нам? Ваттасакомпанум — хороший вождь, настоящий индеец, который не нарушит своего обещания.

— Тогда, Нинигрет, я взываю к тебе, который не давал за меня никаких обещаний, помочь мне бежать к моим соотечественникам.

— Я не могу этого сделать; но я отвезу тебя в безопасное место, хотя это может быть долгий, долгий путь отсюда. Скажи, Миллисент, поедешь ли ты со мной?

— Поехать с тобой, Нинигрет, в любом направлении, кроме белого поселения? — ответила Миллисент, устремив на него свои удивленные голубые глаза. — Даже если бы такое было возможно, куда бы ты меня повез? Где и как в это военное время?

— За пределы нынешней борьбы, пока Филип не изгонит белых людей из нашей страны. Я не могу отвезти тебя к белым, ибо они скоро будут сметены с земли. Они уже сильно разбиты. Филип — могучий вождь, и у него есть влиятельные друзья среди индейцев.

— Неужели это так? Нет, нет; индеец может причинить вред и вызвать страдания, но, конечно, белая раса не может быть истреблена.

— Да, может, Миллисент; как весной теплое солнце растапливает снег, заставляя его исчезнуть с темной земли, так и белые люди исчезнут из этой страны, оставив краснокожих полноправными хозяевами.

— Я не могу в это поверить. И все же как может бедное создание, подобное мне, пленница в лесу, отрезанная от всякого общения со своими друзьями, знать, каково истинное положение дел снаружи? За долгие месяцы с тех пор, как меня взяли в плен, до меня доходили слухи об одном разрушенном или покинутом городе за другим. Увы! Что еще могло случиться? Да, это, несомненно, правда. О Боже мой! Неужели это моя судьба — оставаться в пожизненном рабстве, не имея друга, к которому я могла бы обратиться?