«Зеркало литературы, развлечений и наставлений. Том 19, № 546, 12 мая 1832 г.»

ЗЕРКАЛО ЛИТЕРАТУРЫ, РАЗВЛЕЧЕНИЙ И НАСТАВЛЕНИЙ.

Vol. 19. No. 546.] SATURDAY, MAY 12, 1832 [PRICE 2d.

СТАРАЯ ЦЕРКОВЬ СЕНТ-ПАНКРАС.

ST. PANCRAS (OLD) CHURCH.

Этот скромный сельский храм расположен к северу от Лондона, чуть более чем в миле от Холборн-Барс. Люди, не знакомые с этой местностью, до сих пор могли считать ее неотъемлемой частью этого огромного мегаполиса, но вот она — стоит посреди своей первозданной, мирной сельской тиши.

Панкрас по старой памяти все еще называют деревней, хотя его очарование скорее можно описать как «деревня в городе». Свое название он получил от святого, которому посвящена церковь: она называлась Сент-Панкрас еще во времена составления «Книги Страшного суда». Приход занимает обширную территорию. Мистер Лайсонс оценивает ее в 2700 акров земли, включая площадь застройки. На севере он граничит с Ислингтоном, Хорнси и Финчли, а на западе — с Хэмпстедом и Мэрилебоном. На юге он примыкает к приходам Сент-Джайлс-ин-зе-Филдс, Сент-Джордж-зе-Мартир, Сент-Джордж в Блумсбери и Сент-Эндрю в Холборне. На востоке он граничит с приходом Сент-Джеймс в Клеркенвелле. Кентиш-Таун, часть Хайгейта, Камден-Таун и Сомерс-Таун входят в состав этого прихода как деревушки. Мистер Лайсонс полагает, что в него входило пребендальное поместье Кентиш-Таун, или Кантелоус, которое ныне составляет пребенду в соборе Святого Павла. Среди пребендариев были люди, выдающиеся своей ученостью и благочестием, такие как Ланселот Эндрюс, епископ Уинчестерский, доктор Шерлок, архидиакон Пейли и преподобный Уильям Бело, бакалавр богословия, хорошо известный своим переводом Геродота.

Потребовалось бы слишком много места, чтобы подробно описать постепенный рост этого района. Когда в 1251 году проводилась инспекция церкви, в приходе было всего сорок домов. Пустынное положение деревни в конце XVI века выразительно описано Норденом в его «Speculum Britanniæ». Отметив уединенное состояние церкви, он пишет: «однако вокруг этого строения было много зданий, ныне разрушенных, оставивших бедный Панкрас без компании и утешения». В некоторых рукописных дополнениях к своему труду тот же автор делает следующие наблюдения: «Хотя это место, можно сказать, всеми покинуто, и честные люди редко посещают его, разве что по божественным поводам, все же его навещают воры, которые собираются там не для молитвы, а в ожидании добычи; и многие попадали к ним в руки одетыми, а уходили, радуясь, что спаслись нагими. Не гуляйте там слишком поздно». Ньюкорт, чей труд был опубликован в 1700 году, говорит, что возле церкви были построены дома. Первый значительный рост прихода произошел в окрестностях Тоттенхэм-Корт-роуд.

«Церковь Панкраса, — говорит Норден, — стоит совсем одна, совершенно заброшенная, старая и потрепанная непогодой, и по своей древности, как полагают, не уступает собору Святого Павла в Лондоне». Она построена в грубом готическом стиле из камня и кремня, которые сейчас покрыты штукатуркой. Мистер Лайсонс отмечает: «Она, безусловно, не старше XIV века; возможно, во времена Нордена она выглядела сильно обветшалой; тем не менее, то же самое здание, время от времени ремонтируемое, стоит до сих пор; оно больше не выглядит «старым и потрепанным непогодой» и, возможно, просуществует достаточно долго, чтобы о нем упомянул какой-нибудь антиквар будущего столетия. Это очень маленькое сооружение, состоящее только из нефа и алтаря; в западном конце находится низкая башня с подобием купола». Мистер Лайсонс говорит о несоответствии размеров церкви численности населения прихода, но с тех пор была возведена еще одна церковь, великолепие и размеры которой во всех отношениях соответствуют возросшему богатству и численности жителей прихода.

Церковь и церковное кладбище Панкраса давно известны как место захоронения римских католиков, скончавшихся в Лондоне и его окрестностях. На многих надгробиях изображен крест и инициалы R.I.P. (Requiescat in pace), которые, как и другие аналогичные им, всегда используются католиками на своих погребальных памятниках. Мистер Лайсонс слышал от некоторых представителей этого вероисповедания, что причиной такого предпочтения Панкраса как места захоронения было то, что в одной из церквей на юге Франции, посвященной тому же святому, ранее служились мессы за души усопших, погребенных в Сент-Панкрасе в Англии. После Французской революции на этом кладбище было похоронено большое количество священнослужителей и других беженцев, некоторые из которых были высокого ранга; и в 1811 году мистер Лайсонс заметил, что в течение последних нескольких лет в Панкрасе ежегодно хоронили в среднем около 30 французских священнослужителей: в 1801 году их было 41, а в 1802 году — 32. Однако объяснение мистера Лайсонса относительно предпочтения католиками Панкраса оспаривается автором «Ecclesiastical Topography», который отмечает, что более распространенная причина заключается в том, что «Панкрас был последней церковью в Англии, где после Реформации служилась месса».

В алтарной части находятся памятники Дэниелу Кларку, эсквайру, который был главным поваром королевы Елизаветы, и художнику Куперу, чей стиль был настолько близок к стилю Ван Дейка, что его называли Ван Дейком в миниатюре: он учил рисовать автора «Гудибраса»; его жена была сестрой матери Поупа.

На церковном кладбище находятся могилы Энтони Вудхеда (1678), который в свое время был великим поборником римско-католической религии и, как считалось, написал «Whole Duty of Man»; леди Слингсби, чье имя встречается в списках актрис в пьесах Драйдена и Ли с 1681 по 1689 год; Джереми Кольера (1726), упорного нон-юрора, который боролся с безнравственностью на сцене; Неда Уорда, автора «Лондонского шпиона» (1731); архитектора Леони (1746); леди Генриетты, жены вокалиста Бирда (1753); портретиста Ван Блика; гравера Равене (1764); Мацциньи (1775), руководителя оркестра в Мэрилебон-Гарденс и отца знаменитого композитора Мацциньи; Генри и Роберта Ракеттов, племянников Поупа; гравера Вуллетта (1785), в память о котором в клуатрах Вестминстерского аббатства был установлен памятник; барона де Венцеля, знаменитого окулиста (1790); Мэри Уолстонкрафт Годвин, автора «В защиту прав женщины» (1797); преподобного Артура О'Лири, или отца О'Лири, любезного францисканского монаха (1802); Паоли, патриотичного корсиканца (1807); Уокера, редактора «Pronouncing Dictionary»; шевалье д'Эона (1810), известного своей двуполостью; и комика Пакера (1806), который, как говорят, выступил 4852 раза, не считая участия в процессиях; Эдвардса, профессора перспективы (1806); скульптора Шимейкерса (1808).

В издании «Beauties of England and Wales» указано, что церкви принадлежат 23 акра земли; и значительное увеличение количества построек делает их весьма ценными, хотя и неизвестно, кому церковь обязана этим владением.

ЭЛЕГИЯ.

С НЕМЕЦКОГО.

(Для «Зеркала».)

Сквозь зелень дубрав,

Серебристым лучом,

Милая луна, от тебя

Мне был дарован

Безмятежный восторг,

Мне, тогда счастливому мальчику.

Все еще твой свет

Делает ярким мое окно,

Но больше не может

Вернуть утраченный покой:

Мой лоб омрачен,

Мои щеки поблекли от слез.

Твои лучи, о луна,

Вскоре будут мерцать,

Так же мягко и ясно,

На моем гробе:

Ибо скоро земля должна

Скрыть в юности мой прах.

К.Х.

ИГЛЫ КЛЕОПАТРЫ.

(Для «Зеркала».)

Эти памятники древнего искусства предназначены для перевозки в Европу. Дворец Клеопатры был построен на стенах, выходящих к порту Александрии в Египте, и имел снаружи галерею, поддерживаемую несколькими прекрасными колоннами. В восточной части дворца находятся два обелиска, вульгарно называемые «Иглами Клеопатры». Они сделаны из фиванского камня и покрыты иероглифами; один опрокинут, разбит и лежит под песком; другой стоит на своем пьедестале. Эти два обелиска, каждый из которых высечен из цельного камня, имеют высоту около шестидесяти футов и основание семь футов в квадрате. Египетские жрецы называли эти обелиски пальцами солнца, потому что они служили в качестве стержней или гномонов для отметки часов на земле. В первые века существования мира их использовали для передачи потомству основных философских заповедей, которые были выгравированы на них иероглифами.

«Между статуями были помещены обелиски:

И ученые стены украшены иероглифами.

Поуп.

В более поздние века их использовали для увековечения подвигов героев и памяти любимых людей.

Первый обелиск, о котором мы знаем, был воздвигнут Рамзесом, царем Египта, во времена Троянской войны. Август установил обелиск в Риме, на Марсовом поле, который служил для отметки часов на горизонтальных солнечных часах, начертанных на мостовой. Этот обелиск был привезен из Египта и, как говорили, был создан Сесострисом почти за тысячу лет до Рождества Христова. Манлий использовал его для той же цели, для которой он был изначально предназначен, а именно для измерения высоты солнца.

П.Т.У.

ПРОЩЕНИЕ УМИРАЮЩЕЙ ДЕВУШКИ СВОЕМУ ВЕРЛОМНОМУ ВОЗЛЮБЛЕННОМУ.

С ФРАНЦУЗСКОГО.

(Для «Зеркала».)

Если хочешь смягчить смертную муку,

Прежде чем пролетит его роковой дротик,

Приди, положи свою руку — пока она еще тепла,

На мое разбитое сердце.

И хотя раскаяния ты, быть может, не почувствуешь,

Когда его последний удар минует,

Ты скажешь: «то сердце, что так сильно любило,

Больше не будет чувствовать страсти».

Даже любовь к тебе покидает мою душу —

Смотри, это дело твоих рук, безжалостный,

Близкая к предназначенной мне жизненной тюрьме,

Я замерзла — меньше, чем ты.

Но возьми это сердце — у меня никогда не было большего,

Что дать тебе в нужде:

Ищи хорошо — ибо в самой его глубине,

Ты можешь прочесть свое прощение.

Т.Р.П.

ГАЛЕРЕЯ АНЕКДОТОВ.

ЧЕРТЫ ИРЛАНДСКОГО ХАРАКТЕРА.

(Для «Зеркала».)

Один джентльмен, проживающий в окрестностях Дублина, обнаружил, что, несмотря на защиту густой и колючей изгороди, его саду и загонам наносится большой ущерб; поэтому он огородил их высокой, прочной стеной. Поскольку он держал коров и у него было больше молока, чем требовалось его семье, он раздавал излишки своим бедным соседям. Однажды, лично наблюдая за этой раздачей, он увидел женщину с ведрами, которая, как он был почти уверен, не нуждалась в такой помощи. «Ты здесь! мой добрый друг, — сказал он, — я думал, у тебя есть корова?»

«Ой, прошу вашу честь, и целых две было у меня когда-то, бедняжки!»

«Когда-то? Почему же ты не держишь их сейчас?»

«Ох! это вам самим надо ответить на этот вопрос, а почему? Скотинке жилось вполне хорошо, пока ваша милость не возвели этот кусочек стены вокруг своих полей, ведь коровы кормились вашей травой; но горе мне теперь, я продала их обеих, потому что больше не могла их содержать».

Английский джентльмен, путешествуя по Ирландии, был окружен у прекрасного водопада многочисленными нищими; одна женщина была особенно настойчива в своих просьбах о помощи, но мистер Р., проинструктированный своим гидом, сказал ей: «Мой добрый друг, вы никак не можете нуждаться в помощи, так как держите несколько коров и у вас очень прибыльная ферма; право, я не могу подать вам милостыню». Женщина, выглядя угрюмой и разоблаченной, немедленно указала на другую, воскликнув: «Тогда дайте ей, ведь у нее ничего нет!» В Дублине приезжих настоятельно просят направлять всех нищих в учреждение в Коппер-Элли для получения помощи. Однажды, когда старик очень настойчиво просил у нас денег, мы посоветовали ему пойти в это место. «Не могу», — сказал он.

«Почему нет?»

«Потому что это плохое место для бедных».

«Как так? Разве они не дают вам ничего поесть?»

«А, да, да, но дело в том, мой драгоценный, что они ни за что не дадут бедному человеку чего-нибудь выпить». Умный читатель без труда поймет жалобу жаждущего Пэта.

ФРАНЦУЗСКАЯ ЖЕСТОКОСТЬ.

Во время недавней Французской революции один из роялистских солдат, у которого ученик Политехнической школы застрелил лошадь, обнаружил, что, упав, он не может подняться на ноги и принять оборонительную позицию, а находится полностью во власти своего свирепого юного противника. Он немедленно сдал свою шпагу, воскликнув: «Я ваш пленник и умоляю вас о милосердии и жизни». На что великодушный и героический юноша ответил: «Никаких пленных, никакой пощады!» — и, достав из кармана наконечник пики или какое-то подобное грубое оружие, хладнокровно вонзил его в сердце несчастного солдата!

НАГЛОСТЬ.

Говорят, что несколько лет назад один дворянин, находясь в лавке знаменитого лондонского сапожника, увидел, как через нее проходит очень красивая молодая женщина. «Кто эта прекрасная девушка?» — спросил он.

«Моя дочь, — ответил сапожник, — с шестьюдесятью тысячами фунтов к услугам вашей светлости».

ОШИБКА.

Однажды вечером в небольшом кругу друзей, в котором находился и автор, обсуждались литературные темы, и особенно автобиографические произведения и личные мемуары, столь популярные сейчас. Один джентльмен заявил, что, повидав много мира, он решил последовать моде и однажды порадовать общество своей собственной жизнью и приключениями. В его книге должны были фигурировать многочисленные дамы, и, по сути, как он скромно дал понять присутствующим, это должна была быть полная хроника флирта и завоеваний его самого и его друзей-мужчин, с письмами, портретами и т. д., и именами в полном объеме. «Но, — заметила дама, подыгрывая шутке, — если вы действительно сделаете свою книгу столь личной, не боитесь ли вы последствий?»

«Вовсе нет, — очень серьезно ответил будущий автор, — ибо хотя я буду наслаждаться замечаниями мира по поводу моей автобиографии, они не смогут повлиять на меня, так как это, конечно, будет посмертное произведение».

ХЛАДНОКРОВИЕ.

Во время катастрофического пожара на корабле «Кент» (East Indiaman) одна дама на борту проявила удивительный пример хладнокровия и присутствия духа. Находясь в одной из кают с большой, беспомощной, отчаявшейся и, конечно, весьма хлопотной компанией, в основном своего пола, в то время как «все руки» мужского пола были «вызваны наверх», как мы полагаем, чтобы сдержать натиск пожирающей стихии, она предложила, чтобы успокоить их, приготовить для них чай, и мы полагаем, что ее предложение было принято и возымело желаемый эффект.

Грейт-Марлоу, Бакингемшир.

М.Л.Б.

АБСТРАКТНЫЕ ЗАНЯТИЯ.

(Для «Зеркала».)

Демосфен, чтобы быть подальше от шума и меньше подвергаться отвлечениям, приказал сделать небольшую комнату под землей, в которой он запирался иногда на целые месяцы, сбривая половину головы и только половину лица, чтобы не быть в состоянии выходить в свет. Именно там, при свете маленькой лампы, он сочинял свои восхитительные речи, о которых завистники говорили, что они «отдают маслом», подразумевая, что они слишком тщательно проработаны. Он вставал очень рано и имел обыкновение говорить, что ему жаль, если какой-нибудь рабочий приступает к своему делу раньше него. Он восемь раз собственноручно переписал историю Фукидида, чтобы сделать стиль этого великого человека привычным для себя.

Адриан Турнебус, французский критик, был настолько неутомим в своих занятиях, что о нем, как и о Бюде, говорили, что он проводил несколько часов за учебой даже в день своей свадьбы.

Фредерик Морель был настолько привязан к учебе, что, когда его известили о том, что его жена находится при смерти, он не отложил перо, пока не закончил то, над чем работал, а когда она умерла, поскольку это случилось раньше, чем его смогли убедить сдвинуться с места, от него услышали лишь холодный ответ: «Мне очень жаль, она была хорошей женщиной».

Сэр Исаак Ньютон, когда у него в уме были какие-либо математические задачи или решения, ни за что не оставлял эту тему; часто было известно, что обед был готов для него три часа, прежде чем его удавалось усадить за стол. Его слуга часто говорил, что когда он вставал утром и начинал одеваться, то, с одной ногой в штанине, снова садился на кровать и оставался там часами, прежде чем надевал одежду.

Мистер Абрахам Шарп, астроном, из-за своей любви к учебе был очень нерегулярен в еде, которую часто принимал следующим образом: маленькое квадратное отверстие, чем-то похожее на окно, соединяло комнату, где он обычно занимался, с другой комнатой в доме, куда мог войти слуга, и перед этим отверстием он придумал сдвижную доску; слуга всегда ставил его еду в отверстие, не говоря ни слова и не производя ни малейшего шума, а когда у него было свободное время, он проверял его, чтобы увидеть, что там есть, и утолить голод или жажду. Но часто случалось, что завтрак, обед и ужин оставались им нетронутыми, настолько глубоко он был погружен в свои расчеты и торжественные размышления. Однажды, после того как его провизией долго пренебрегали, его семья забеспокоилась и решила нарушить его уединение; он пожаловался, но с большой мягкостью, что они сбили его мысли в цепочке вычислений, которые стоили ему напряженной работы в течение трех дней подряд. На старом дубовом столе, где он писал в течение долгих лет, легко можно было заметить углубления, протертые постоянным трением его рук и локтей.

СВЕЙН.

СЕЛЕКТОР; И ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЗОРЫ НОВЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ.

КОНТРАСТ.

Название умного романа лорда Малгрейва достаточно объясняется тем, что герой, лорд Каслтон, человек высокого воспитания, женится на бесхитростной, необразованной крестьянской девушке. Сцены и случаи ее введения в светское общество полны юмора, но правдивы. Так, как естественно рассказано о неловкости ее светлости:

«Были некоторые моменты, о которых она даже попыталась бы узнать у слуг; но, опасаясь, по своим прежним привычкам, больше всего чрезмерной фамильярности в этом отношении, Каслтон сделал одним из своих первых пожеланий к ней, чтобы она ограничивала свое общение с ними просьбами о том, что ей нужно. Этому, как и любому другому его желанию, она уступала, насколько могла, с полным послушанием; но часто это требовало от нее большого напряжения. К своей собственной горничной она с самого начала испытывала значительный трепет; и до такой степени это продолжалось, что она не могла представить себе никакой усталости от работы, равной бремени ее помощи. Будучи по натуре человеком активным и услужливым, для нее было в новинку, чтобы за нее делали что-то, что она могла сделать сама. Некоторое время у нее был такой же ужас перед прикосновением к шнурку звонка, какой у других вызывает прикосновение к цепочке душа; и когда прислуга навязывала ей свои услуги как нечто само собой разумеющееся, ей стоило большого труда сдерживать избыток своей благодарности.

«Дома Большая Бетси, упомянутая ранее как горничная на все руки, никогда не считала частью своих многочисленных обязанностей прислуживание мисс Люси, которой она не только говорила «сама справишься», но иногда почти властно звала ее «протянуть руку помощи». Вероятно, именно из-за привычки, порожденной таким образом, леди Каслтон однажды застали за тем, как она «протягивала руку помощи» перегруженной помощнице прачки, которую ее начальница послала с плетеным грузом белоснежного белья ее светлости. Но из всех тягостных чувств, вызванных новым положением Люси, не было ни одного, от которого она страдала бы больше, чем от ожидания, пока ее обслужат. И в холле намекали, что когда лорда не было в комнате, леди вставала, чтобы самой взять то, что ей нужно, со стола!! И в женском конклаве в комнате экономки шептались, что ее светлости, кажется, даже нравится... самой шнуровать свой корсет!!»

Снова, после того как леди Каслтон приняла визит от модной семьи, его светлость спрашивает:

«И много ли они расспрашивали тебя? задавали много вопросов?»

«О, так много!»

«Так много, дорогая любовь, ты хотела сказать».

«Ну, так и есть, спасибо; а потом мама спросила меня, так как никогда раньше меня не видела, не была ли я много за границей; и я сказала, что никогда не была, пока не вышла замуж; а потом она сказала: «Что! ты была в Париже с тех пор?» и я поняла, что под «за границей» она имела в виду чужие края. И она сказала мне, что мы должны скоро поехать в Лондон; что сезон в разгаре и что Паста скоро выступит этой весной. Что такое Паста — растение?»

«Растение! нет, любовь моя. Паста — это имя певицы, от тебя нельзя было ожидать, что ты это знаешь; но я надеюсь, ты не сказала ничего, чтобы показать им свое невежество?»

«О, нет; ты говорил мне, что всякий раз, когда я в полном замешательстве, лучше всего молчать; поэтому я ничего не сказала. Значит, Паста — это имя певицы! О, это объясняет, почему через минуту она, мама, сказала, что ее дочь Арабелла поет восхитительно, и спросила меня, не спою ли я с ней; поэтому я сказала «нет», я бы лучше послушала. Это было правильно, не так ли? Видишь, я знала, что ты спросишь меня обо всем, поэтому я запомнила это для тебя. Арабелла потом спросила меня, не подыграю ли я ей? поэтому я сказала: «Где она захочет, — куда она хочет пойти?» Но, полагаю, она передумала, потому что села за большой инструмент, который ты привез сюда, чтобы я начала брать уроки; и потом она спела такую необычную песню — все из горла. А сестра спросила меня, понимаю ли я по-немецки? и я ответила: «Нет, и по-французски тоже».

«Это было лишнее дополнение, любовь моя».

«Ну, так и есть. Потом младшая сестра объяснила мне, что это песня, которую поет швейцарская крестьянка, пока доит свою корову; и я сказала, что это должно быть очень трудно — петь, пока доишь корову. А потом мама спросила, откуда я знаю; и я сказала, что пробовала очень часто».

«Как ты могла, дорогая Люси, добровольно сделать такое признание?»

«Я думала, ты испугаешься этого; но все вышло очень хорошо, потому что мать сказала, что я такая забавная, у меня столько природного остроумия, и они все пытались убедить меня, что я сказала что-то умное».

«Ну, продолжай — и что потом?»

«А потом дама отвела меня в сторону и начала так много говорить в твою похвалу; и когда она однажды перевела меня на эту тему, я была готова и достаточно бойка, уверяю тебя. Но почему-то, хотя мне тогда было так легко говорить, мне труднее вспомнить точно, что я сказала. Разве это не странно? А потом она сказала, что мое счастье вызовет столько зависти в большом мире; что тобой восхищались, за тобой ухаживали, более того, тебя даже любили богатые, знатные, умные дамы. Почему все это было? и как ты мог когда-либо думать оставить все это, чтобы искать из ее тихого дома свою бедную маленькую Люси?»

«О, это история минувших дней. Это были глупости моей юности, в которых, как я думал, я успел раскаяться.

«И не знал, пока не сел рядом с тобой,

Мое сердце во всем, кроме надежды, такое же».

«Почему, кроме надежды, мой дорогой лорд? Чего ты можешь не только надеяться, но и ожидать от моей постоянной преданности?»

«Я не имел в виду связывать себя точно каждым произнесенным словом. Это была всего лишь цитата».

«А что такое цитата?»

«Цитата — это средство, на котором воображение мчится вперед, когда оно лишь нанимает своего Пегаса из памяти. Или иногда это просто оброк, который интеллектуальный земледелец, возделывающий идею, платит первоначальному владельцу; или, скорее, — (видя, что он не делает дело более понятным своим объяснением), — или, скорее, это когда мы передаем свои собственные мысли с помощью более совершенных выражений какого-нибудь любимого автора».

«Но тогда, конечно, тебе не нужно прибегать к заимствованиям, чьи собственные слова всегда звучат для меня как книга. Что касается меня, бедной, я хотела бы всегда говорить цитатами; тогда мне не нужно было бы бояться совершать эти ошибки, которые, как сейчас, я боюсь, всегда готова сделать».

(Сцена в Опере еще богаче: представление «Семирамиды»):

«Леди Гейленд воспользовалась возможностью спросить леди Каслтон, «как ее развлекла опера?» В манере леди Гейленд, когда она обращалась к Люси, было то безошибочное ощущение искреннего интереса, которое всегда заставляло ее отвечать тоном доверия, отличным от того, который она чувствовала по отношению к любому другому члену общества, в котором она вращалась.

«Ну, по правде говоря, — сказала она, наклоняясь вперед к своей собеседнице, — я не могу сказать, что хоть немного поняла, что все это значит. Не похоже, чтобы люди пели, когда они в такой печали; и потом я не могу догадаться, почему этот молодой человек должен убить королеву, которая была так добра к нему все это время».

«Я не удивлена, что это удивляет тебя, дорогая; но он не осознавал, что делает. Это было в темноте».

«В темноте! Но я могла очень хорошо видеть, кто это, хотя я не знала ее так хорошо, как он, и была гораздо дальше».

«Боюсь, ты тоже пока немного в темноте», — сказала леди Гейленд, (мягко постукивая ее веером). «Но скажи мне, разве ты не восхищалась пением, хотя не могла понять сюжет?»

«Ну, я бы, возможно, если бы знала язык; но даже тогда они казались мне больше похожими на птиц, чем на мужчин и женщин, поющих слова. Мне нравится песня, в которой я могу разобрать каждое сказанное слово».

«Затем поднялся занавес для балета; поначалу Люси была в восторге от декораций и пышности, ибо зрелище было грандиозным и внушительным. Но наконец оглушительные аплодисменты возвестили выход совершенной Тальони. Люси была немного удивлена ее костюмом при первом появлении. Она была одета как богиня, а платья богинь несколько коротковаты, а их ноги довольно «au naturel»; но когда она вызвала всеобщее восхищение, вытянув носок и вращаясь в медленном пируэте, Люси, из того положения, в котором она сидела, была подавлена стыдом от этого эффекта; и в то время как леди Гейленд, с лорнетом, направленным на сцену, восклицала: «Прекрасно! неподражаемо!», неопытная Люси не могла не воскликнуть: «О, это слишком! Я не могу оставаться, чтобы видеть это!» — и она отвернулась, густо покраснев».

«Вашей светлости нехорошо?» — воскликнул лорд Стейинмор. «Каслтон, боюсь, леди Каслтон чувствует себя нездоровой».

«Ты хотела бы уйти?» — любезно спросил Каслтон.

«О, очень!» — ответила она.

«Тебе плохо, дорогая?» — спросила леди Гейленд.

«О, нет!» — сказала она.

«Тогда тебе лучше остаться, это так красиво».

«Спасибо, лорд Каслтон достаточно любезен, чтобы позволить мне уйти».

(Они садятся в карету.)

«И как ты себя теперь чувствуешь, моя дорогая Люси?» — нежно спросил Каслтон, когда карета тронулась.

«О, я совершенно здорова, спасибо».

«Совершенно здорова! правда? Что же тогда с тобой было?»

«Со мной ничего не было, это была та женщина».

«Какая женщина? что ты можешь иметь в виду? Разве ты не сказала, что тебе плохо; и разве не это было причиной того, что мы поспешно ушли?»

«Нет! ТЫ сказал, что мне плохо; и я не стала тебе противоречить, потому что ты говоришь мне, что в мире, как ты его называешь, не всегда правильно называть истинную причину того, что мы делаем; и поэтому я подумала, может быть, что хотя, конечно, ты хотел, чтобы я ушла, тебе хотелось списать это на то, что мне плохо».

«Конечно, я хотел, чтобы ты ушла! Я никогда в жизни не хотел уходить меньше; и ничто, кроме заботы о твоем здоровье, не заставило бы меня сдвинуться с места. Почему я должен был хотеть, чтобы ты ушла?»

«Ну, та голая женщина», — пробормотала Люси.

«Что ты можешь иметь в виду?»

«Ты ведь не мог всерьез хотеть, чтобы я сидела рядом с этими людьми и видела такую вещь?»

«Что касается сидения рядом с этими людьми, я должен напомнить тебе, что это была ложа леди Гейленд, в которой ты находилась; и что все, что она, с ее признанным вкусом и утонченностью, санкционирует своим присутствием, может быть оспорено только невежеством или предрассудками. Тебе еще многое предстоит узнать, моя дорогая Люси, — добавил он более любезно, — и ничто не может быть столь фатальным для твоего прогресса в этом отношении, как твои попытки поучать или находить недостатки в том, чего ты не понимаешь».

«Но я, конечно, могу понять, что неправильно делать то, что я видела, как делает та женщина», — прервала Люси, осмелев немного более упрямо, чем она обычно решалась делать по любому вопросу со своим мужем; ибо на этот раз она была действительно шокирована тем, что увидела.

«Неправильно это, конечно, нет, если ты имеешь в виду моральную неправильность. Что касается того, является ли такое зрелище подобающим или нет с точки зрения манер, это полностью зависит от обычая. Многие вещи у твоего отца могли показаться мне грубостью, которые не произвели на тебя никакого впечатления по привычке, хотя, на мой взгляд, они гораздо хуже, чем эта предполагаемая непристойность. Те вещи, вероятно, возникли из-за невежества с вашей стороны, которое можно было исправить. Это, с другой стороны, от конвенционального безразличия, вытекающего из обычая, которое не в твоих силах исправить. Поверь мне, ты только вызовешь насмешки над собой, да и надо мной тоже, если будешь проповедовать о юбках танцовщиц».

«Я не хочу никому проповедовать; и ты знаешь, как сильно меня расстраивает спорить с тобой».

«Не говори «fashes», говори «distresses» или «annoys», а не «fashes», ради всего святого, моя дорогая Люси».

«О, боже, это было очень глупо с моей стороны — забыть. Это была одна из первых вещей, которым ты меня учил, и прошло много дней с тех пор, как я сказала это в последний раз; но для меня так странно осмелиться не согласиться с тобой, что я путаюсь и не говорю ничего так правильно, как могла бы. Даже сейчас я хотела бы спросить, если скромность — это достоинство, то должна ли нагота быть зрелищем; но я больше ничего не скажу, ибо смею сказать, ты не заставишь меня пойти туда снова».

«Нет, это будет лучший способ уладить это».

Сюжет «Контраста» не является, как может заметить читатель, сюжетом светской жизни: в его составе больше романтики природы: персонажи — не те тягучие зануды, которых мы находим в светских романах, хотя их аффектированные причуды время от времени вводятся, чтобы контрастировать с бесхитростным смирением и, таким образом, показать уродство высшего общества. Все произведение, однако, легко, как паутина: мы почти готовы сказать, что муха могла бы прочитать его сквозь ячейки, не подвергая опасности свое терпение или свободу.

БИБЛИОТЕКА ЗАНИМАТЕЛЬНЫХ ЗНАНИЙ

Поддерживает свой ранг в трезвой, мы имеем в виду полезной, литературе. Том перед нами содержит такой материал, который можно найти только в больших и дорогих трудах, с множеством аннотаций из журналов недавних путешественников и других томов, которые касаются основной темы. Эта часть серии, описывающая растительные вещества, используемые для питания человека, выполнена с значительной тщательностью. Пифагореец упивался бы ее точностью, а сторонник растительной диеты надулся бы от ее успеха в утверждении его эксцентричностей. Содержание: Зерновые культуры, Съедобные корни, Травы, Специи, Чай, Кофе и т. д. В таком множестве фактов, которые история этих растений должна обязательно включать, можно ожидать некоторых неверных утверждений. Например, мнение, что цикорий лучше кофе, хотя и поддерживается докторами Хауисоном и Дунканом, не заслуживает внимания. По всему континенту цикорий, или chicorée, используется для фальсификации кофе, несмотря на что несколько интригующих лиц пытались внедрить его в этой стране как улучшение, продавая его в четыре раза дороже его стоимости. Зачем говорить «он иногда считается лучше экзотической ягоды», и на той же странице «он вряд ли завоюет большое уважение, где экономия не является соображением». Мы тщетно искали упоминание президента Садоводческого общества в разделе о сельдерее; хотя мы никогда не едим прекрасную головку этого вкусного овоща без благодарного воспоминания о мистере Т.А. Найте. Всякие проповеди об экономии картофеля благоразумно опущены, хотя мы боимся, к неудовольствию сэра Джона Синклера; и не больше места уделено этому перехваленному корню, чем он заслуживает. Трюфели используются не только «как грибы», но и для фаршировки дичи и птицы, особенно во Франции: кто не помнит perdrix aux truffes из парижского меню. Глава о кофе, какао, чае и сахаре краткая, но занимательная. Мы можем заметить, кстати, что одним из препятствий для прибыльного выращивания чая в этой стране является наше незнание способов сушки и т. д., как это практикуется в Китае.

Еще один том Занимательной серии, опубликованный после только что замеченного, содержит подборку Уголовных процессов, среди которых процессы Трокмортона и герцога Норфолка за государственную измену. В основном это перепечатки из «State Trials», которые, как заявляет профессиональный редактор, содержат большой фонд наставлений и развлечений. Мы были обмануты в последнем качестве, хотя должны признать, что в умелых руках из государственных записей можно было бы составить том неугасающего интереса. Как они есть, их скука и многословие невыносимы. Поскольку настоящее произведение идет в хронологическом порядке, оно, несомненно, улучшится в своем занимательном характере, поскольку ни один класс литературы не был более обогащен публикацией журналов, дневников и т. д., чем историческая биография, что позволит редактору оживить свои страницы характерными чертами главных действующих лиц. Это было сделано, в некоторой степени, в части перед нами, и таким образом делает том пригодным для популярного чтения.

НРАВЫ И ОБЫЧАИ ВСЕХ НАРОДОВ.

ХРАМЫ ОГНЯ В ПЕРСИИ.

Persian Temple

Эти мистические реликвии находятся всего в нескольких шагах от знаменитых руин Персеполя. Мистер Бэкингем описывает их своим обычным живописным языком: «Имея в поле зрения несколько деревень, с возделанной землей, стадами, деревьями и водой, мы прибыли к подножию горы, которая образует северную границу равнины Мердашт. Первым объектом, который мы увидели на западе, была небольшая скала, на которой стояли два алтаря огня особой формы: их размеры были пять футов в квадрате в основании и три в верхней части, и они были пять футов высотой. По углам были колонны или пилястры, а по бокам — арки. В центре каждого из них, ближе к вершине, находился квадратный бассейн, около восьми дюймов в диаметре и шести в глубину, для приема огня, который ранее использовался последователями Зороастра в их поклонении».

Подобно Пифагору, можно здесь заметить, Зороастр, изобретатель магии или доктрин магов, не допускал никакого видимого объекта поклонения, кроме огня, который он считал наиболее подходящей эмблемой верховного существа; эти доктрины, по-видимому, были сохранены Нумой в поклонении и церемониях, которые он установил в честь Весты. Согласно некоторым современникам, доктрины, законы и правила Зороастра все еще существуют, и они были недавно представлены в Европе во французском переводе господина Анкетиля.

Мистер Бэкингем отмечает существующий обычай, который он приписывает этому почтению к огню. «По всей Персии преобладает обычай произносить приветствие «Салами Алайком», когда вечером в комнату приносят первую зажженную лампу или свечу; и это делается между слугами и хозяевами, а также между равными. Поскольку это не практикуется ни в одной другой магометанской стране, это, вероятно, реликт древнего почтения к огню, когда-то столь распространенного здесь, хотя форма приветствия, естественно, соответствует нынешней религии».

НАТУРАЛИСТ.

ОХОТА НА КИТОВ.

Шотландский журнал «Caledonian Mercury» описывает следующую оживленную сцену, которая недавно произошла недалеко от города Сторновей на острове Льюис. Огромный косяк китов был рано утром загнан к устью гавани двумя рыбацкими лодками, которые встретили их в открытом море.

«Обстоятельство было немедленно замечено с берега, и множество лодок, числом от 30 до 40, вооруженных всякого рода оружием, отправились присоединиться к остальным в погоне. Погоня вскоре стала делом суеты и беспокойства как со стороны людей, так и со стороны рыб. Лодки выстроились в форме полумесяца, в складке которого были собраны киты и где им пришлось столкнуться с непрекращающимся градом камней, всплесками весел, частыми ударами гарпуна или копья, в то время как шум, создаваемый криками экипажей лодок и множества людей на берегу, был огромным. Однако более чем в одном случае плавучая фаланга была прорвана, и потребовалась величайшая активность и такт, прежде чем брешь могла быть устранена, а владение беглецами восстановлено. Берег приближался постепенно, лодки продвигались и отступали по очереди, пока наконец им не удалось загнать плененных монстров на пляж напротив города, в нескольких ярдах от него. Игры китов теперь были очень забавными, и, за исключением случаев, когда рыба становилась неуправляемой и разъяренной, пока гарпун был закреплен или петля веревки туго затянута вокруг ее хвоста, они были совсем не опасны для приближения. В течение нескольких часов захват был завершен, берег был усеян их мертвыми тушами, в то время как море представляло кровавый и неспокойный вид, давая явные доказательства того, что они были побеждены не без усилий. Из страха перед заражением вся рыба, числом девяносто восемь, некоторые из них очень крупные, была немедленно отбуксирована в место, удаленное от города, где они были в четверг проданы с публичных торгов, а вырученные средства разделены между захватчиками. Ежегодный визит китов обычно совершается к побережью Льюиса, и, помимо того, что они прибыльны при поимке, они обычно доставляют немало удовольствия. По этому случаю все жители места, мужчины и женщины, отправились на пляж, напротив места бойни, где они были явно восхищенными зрителями и время от времени оказывали помощь. Молодой матрос получил удар хвостом одной из самых крупных рыб, который чуть не убил его».

ОДЮБОН.

Филадельфийские журналы сообщают некоторые подробности путешествия этого предприимчивого натуралиста в Восточную Флориду. Он обнаружил, подстрелил и зарисовал нового ибиса, которого назвал Tantalus fuscus. В своем письме он сообщает:

«Я открыл три различных новых вида вереска, один из которых имеет желтые цветы, а два других — красные и пурпурные; также прекрасную новую кальмию и несколько необычных паразитических растений, отдаленно напоминающих ананас, которые растут на восточной стороне кипариса в болотистой местности, примерно в 6–10 футах над водой».

«Во время моей недавней экспедиции я почти стал земноводным существом — проводил большую часть дней в воде, а по ночам разбивал палатку на бесплодных песках. Пока я оставался в Спринг-Гарден, аллигаторы были еще в полном расцвете сил; белоголовые орланы высиживали птенцов; более мелкие оседлые птицы образовывали пары; и, как ни странно, перелетные славки каждый теплый день перемещались на восток, а каждый холодный день возвращались обратно — любопытное обстоятельство, помогающее проиллюстрировать определенные принципы естественной экономики».

Шесть ящиков с подготовленными шкурками птиц и т. д., а также множество отборных раковин, семян, корней и прочего, ставших результатом исследований Одюбона, были получены в Чарлстоне.

«В этой коллекции насчитывается от четырех до пятисот шкурок птиц, многие из которых редки в этой части Соединенных Штатов — некоторые здесь никогда не встречаются, а несколько видов еще не были описаны. Среди них два вида пеликанов (Pelicanus), не описанных Вильсоном. Попугай (Psittacus Carolinensis); пальмовая славка Бонапарта (Silvia palmerea) и флоридская сойка — красивая птица без хохолка, столь обычного для этого рода».

«Среди новых открытий Одюбона во Флориде мы видим благородную птицу, сочетающую в себе черты как соколиных, так и грифовых, которая, по-видимому, является связующим звеном между этими двумя семействами. Говорят, что и повадки ее соответствуют внешнему виду: она попеременно ведет себя как хищная птица и питается той же пищей, что и грифы. Эта птица еще не описана и добавит не только новый вид, но и новый род к списку птиц Соединенных Штатов. Мы также видим в коллекции мистера Одюбона новый вид лысухи (Fulica)».

УДИВИТЕЛЬНАЯ СОЙКА.

У одной дамы, проживающей в Блэкхите, есть прекрасная сойка, которая проявляет инстинкт, граничащий с разумом и рефлексией, в необычайной степени. Корреспондент (А. Т.) утверждает, что эта птица отчетливо повторяет любое слово, произнесенное в ее присутствии. Она способна узнавать людей, если видела их хотя бы раз и ей называли их имена; последние она произносит с удивительной четкостью. Она питает сильную привязанность к щеглу, живущему в той же комнате, и тот, по-видимому, отвечает ей взаимностью, хлопая крыльями и демонстрируя другие признаки радости. Сойку также видели играющей с двумя котятами, в то время как старая кошка спокойно наблюдала за их проделками. Птица обладает прекрасным оперением, ей около двадцати лет. Она хорошо известна жителям Блэкхита и его окрестностей.

ЭНТОМОЛОГИЯ.

Недавно я наблюдал любопытный факт, который никогда не встречал ни в одной книге, попадавшейся мне на глаза, а именно: хвост гусеницы становится головой бабочки. Мне было трудно в это поверить, пока я не убедился в этом на ряде примеров. Гусеница плетет свою паутину изо рта, заканчивает работу головой вниз, а голова вместе с шестью передними ножками сбрасывается из куколки и может быть найдена засохшей, но вполне различимой, на дне кокона. Бабочка выходит сверху. Известен ли этот факт широкой публике? — Корр. Журн. Естеств. Ист.

РЕКА ТИНТО.

Река Тинто берет начало в Сьерра-Морене и впадает в Средиземное море недалеко от Уэльвы; название Тинто она получила из-за цвета своих вод, которые желты, как топаз, и удивительным образом затвердевают и окаменяют песок. Если камень случайно упадет в воду и ляжет на другой, то через год они становятся совершенно соединенными и сросшимися. Эта река губит все растения на своих берегах, а также корни деревьев, которые она окрашивает в тот же оттенок, что и свои воды. Никакая зелень не растет там, куда доходит ее вода, и никакая рыба не живет в ее потоке. Она убивает глистов у скота, если давать им ее пить; но в целом животные не пьют из этой реки, за исключением коз, мясо которых, тем не менее, обладает превосходным вкусом. Эти необычные свойства сохраняются до тех пор, пока в нее не впадают другие ручьи, меняющие ее природу; ибо, когда она протекает мимо Ньеблы, она ничем не отличается от других рек. Она впадает в Средиземное море шестью лигами ниже, у города Уэльва, где достигает двух лиг в ширину и принимает крупные суда, которые могут подниматься вверх по реке до Сан-Хуан-дель-Пуэрто, в трех лигах выше Уэльвы. — От корреспондента.

ИЗ ОБЩЕСТВЕННЫХ ЖУРНАЛОВ

КАТОРЖНИКИ.

Примерно в миле от одной из южных застав Парижа, во время краткого и шаткого правления нашего Генриха VI, епископом Винчестерским был построен дворец. Он был известен под названием Винчестер, однако французы постоянно сокращали и изменяли его согласные, пока англосаксонский Винчестер не превратился во французское название Бисетр. Со старым дворцом епископа обошлись так же бесцеремонно, как и с его именем, сжегши его во время одной из гражданских войн. Но в роскошном здании есть то преимущество, что сами его руины наводят на мысль и дают средства для его восстановления. Соответственно, Бисетр поднял голову и теперь представляет собой разрозненную массу построек, включающую сумасшедший дом, богадельню, больницу и тюрьму.

Попасть туда довольно просто, за исключением одного конкретного дня — дня, посвященного приковыванию к цепи. Однако один хирург, работающий в этом заведении, пообещал добиться для меня разрешения, и, получив от него весточку, я однажды до полудня отправился в Бисетр. По прибытии меня ждали неприятные новости. Заключенные замышляли всеобщее восстание и побег, который должен был состояться накануне ночью. Однако заговор был вовремя раскрыт, и были приняты такие меры предосторожности, которые полностью предотвратили даже саму попытку. Главной из этих мер был полуполк солдат, который всю ночь бивакировал на площади, прилегающей к тюрьме, и солдаты все еще лежали или слонялись вокруг. Были отданы строгие приказы не допускать посторонних к наблюдению за церемонией приковывания; а тюремщики и надзиратели, по-видимому, еще не оправившиеся от испуга предыдущего вечера, отказывались слушать любые взятки, угрозы или просьбы. Это было чертовски досадно. Пока я препирался с тюремщиком, я мельком увидел через зарешеченное окно внутренний двор, поперек которого лежали цепи, в то время как в одной из отгороженных решеткой частей двора толпились заключенные, маршируя по кругу — осторожность запрещала им оставаться на месте — и время от времени издавая такие вопли и проклятия, что они могли бы оглушить и привести в ужас могавка. «По крайней мере, я хоть краем глаза взглянул», — подумал я, когда нас бесцеремонно выставили вон.

Мой друг, хирург, посоветовал нам, однако, не отчаиваться. Когда прибудет человек, обладающий влиянием, он надеялся добиться успеха; а тем временем он повел нас осматривать другие достопримечательности Бисетра. Там были колодец, кухня, анатомический театр. Дворы были переполнены престарелыми нищими, каждый из которых прекрасно знал, что его тело подвергнется тем увечьям, которые сочтет нужным нанести скальпель моего друга и его коллег. Но эта мысль, казалось, не так сильно волновала их, как нас. Мне показалось, что дело вскрытия трупов можно было бы проводить подальше от живых кандидатов; но я ошибался, ибо тайна и секретность всегда порождают страх.

Сумасшедший дом был еще одной достопримечательностью. В нем содержится много тех, кому июльская революция 1830 года вскружила голову. Один человек, прекрасный юноша, прошел пешком из отдаленной части королевства, чтобы пролить свою кровь в жертву памяти Наполеона. Он отдал свой последний франк, чтобы получить доступ внутрь колонны на Вандомской площади, и, оказавшись там, вскрыл вены на обеих руках, воскликнув: «Я приношу кровь храбреца в жертву тени Наполеона». Его блуждающий черный глаз теперь контрастировал с лицом, бледным как смерть. Он потерял так много крови, что было мало надежд на его выздоровление.

Но самым любопытным пациентом сумасшедшего дома был молодой человек, который воображал себя женщиной. Он был красив, но не женственен на вид. Он обожал маленькое зеркальце, которое ему подарили. Лоскуты всех цветов были его восторгом; и он составил из них драгоценную коллекцию. Его кокетство было очевидным; и он отвечал на все вопросы по существу, при этом никогда не отступая от своего твердого убеждения, что наделен девичьим очарованием.

Мы просмотрели книгу отчетов и обнаружили, что семь восьмых женщин-пациенток лишились рассудка из-за любви; в то время как у большинства мужчин галлюцинации возникли из-за крушения амбиций. К своему удивлению, я не обнаружил ни одного случая религиозного маньяка; к своей радости, я не нашел ни одного студента.

Теперь мы вернулись к махинациям с целью проникновения в запретную тюрьму. Нам выдали фартуки, не очень отличающиеся от парикмахерских. Это были хирургические фартуки, которые всегда носили сотрудники заведения во время дежурства. Не являются ли тогда парикмахерские фартуки традицией цирюльников-хирургов? Я воздержался от того, чтобы задать этот вопрос в той компании. План состоял в том, чтобы сойти за «карабинов» — таково прозвище французских студентов-хирургов — и в этом качестве потребовать допуска. Цербер тюрьмы усмехнулся нашему обману, но, утомленный и позабавленный нашими настойчивыми просьбами, он действительно открыл калитку и впустил нас. Есть две решетчатые двери такого типа, одна всегда заперта, пока открыта другая. В одно мгновение мы оказались в Пандемониуме.

Здания, которые окружали и образовывали дворы, очевидно, самые старые и прочные в Бисетре, гармонировали своей мрачностью с этой сценой. У каждого зарешеченного окна, а их было немало, теснилось около дюжины разбойничьих голов, чтобы посмотреть на цепи своих товарищей. Какое изучение физиогномики! Там был хмурый взгляд убийцы рядом со смеющимся лицом бродяги, чьи крики и шутки составляли своего рода тенор к бормотанию проклятий другого. Кое-где высовывалась тонкая, открытая, с высоким лбом голова — бледные, поразительные черты и темные глаза какого-нибудь преступника, наделенного интеллектом и природным превосходством; в то время как рядом с ним позор смотрел тупо и злобно. Красивый паренек у одной из решеток бессознательно приводил в порядок свои волосы самыми взволнованными пальцами, явно находясь под впечатлением от увиденного. Наш вопрос: «За что вы здесь?» — встрепенул его. «Подделка векселя на двадцать тысяч франков», — ответил он, пожав плечами и улыбнувшись. «А он, ваш сосед?» — спросили мы осторожно об одном человеке с тонкими, задумчивыми, философскими и страстными чертами лица. «Ха! Вы еще спрашиваете — он дал своей любовнице зелье, просто чтобы соблазнить ее, а оно оказалось ядом — такой же карабин, как и вы». Но они не были частью цепи.

Заключенные, предназначенные для этой операции, постоянно двигались вокруг столба в соседнем дворе и выкрикивали, редко на понятном языке, своим товарищам. Радость была всеобщим тоном, и нытик подвергался неминуемой опасности. Я заметил одного беднягу, который опустил голову, когда его приветствовали пинком от того, кто шел следом, и упреком: «Tu es forçat, toi, heim?» — «Ты каторжник, и смеешь грустить». Эти люди были все без оков. Мне показалось, что всеобщий натиск с их стороны был бы и осуществим, и грозен. Половина из них погибла бы, а другая половина могла бы сбежать.

Их выводили из внутреннего двора партиями по тридцать человек, выстраивали в ряд, раздевали и осматривали с такой строгой тщательностью, которую я не осмелюсь описать. Затем их вели и расставляли вдоль одной из протянутых цепей и заставляли сесть, положив ее на колени. Затем каждому на шею надевали квадратный хомут. В него предварительно помещали несколько отдельных звеньев цепи, после чего огромный кузнец приступал к приклепыванию каждого сзади. Установив своего рода подвижную наковальню за спиной заключенного, хомут, охватывающий его шею, подводили стыком к ней, и полдюжины ударов кувалды намертво приковывали пленника к главной цепи и к его двадцати девяти товарищам. Кузнец должен быть ловок в своем деле, а заключенный — неподвижен в своей позиции; ибо, поскольку хомут плотно прилегает к шее, молот при ударе должен проходить в четверти дюйма от его черепа, и малейшее вздрагивание с его стороны может стать фатальным. Это, действительно, самый тяжелый момент, когда бледнеют даже самые стойкие щеки. Самые крепкие тела, сотрясаемые ударами кувалды, тогда выдают эмоции, и слезы раскаяния в этот момент почти всегда можно увидеть. Садясь, каждый в целом имел вид бравады, вызванный в значительной степени взглядами, казалось бы, более закоренелых негодяев из окон. Во время приклепывания не было улыбок; тогда как после него притворная или вернувшаяся апатия заставляла каждого стараться сделать свой железный ошейник как можно более сносным и удобным, обернув его платком и защитив шею от холода или натирания.

Когда цепь была готова, ее носителей заставляли встать. Они выстраивались парами, цепь проходила между двумя рядами, и они ходили по двору, чтобы получить свой первый урок в этом мучительном упражнении. Так они остаются скованными вместе, пока не доберутся до Бреста или Тулона. Им предоставляется выбор: идти пешком или ехать в повозках, причем тем, кто совершает путь пешком, выдается больше провизии.

Единственной частью их облачения, которую они, по-видимому, должны были обеспечить сами, был головной убор, так как красный или зеленый колпак выдавался им только по прибытии в каторжную тюрьму. Для своего путешествия некоторые из парней запаслись странными головными уборами, в основном сделанными из соломы; у одного была треуголка; у других — всевозможных эксцентричных форм. Один главный бродяга сплел для себя полную и великолепную тиару, в точности похожую по форме на папскую, увенчанную крестом. Это был «Папа», Папа Цепи, и я никогда не слышал крика более ужасающего, чем тот, которым его появление было встречено заключенными из окон здания. Они танцевали, вопили, рвали на себе одежду и кувыркались друг через друга в самом бурном восторге, просовывая свои теснящиеся головы и искаженные лица почти сквозь решетки. Я почерпнул из этого полное представление о сцене веселья и ликования внизу.

Упомянутый Папа был очень необычным парнем: худощавое светлое телосложение, заостренные черты лица и глаза, которые были проницательными, несмотря на свой обычный серый оттенок. Его звали Шампенуа, настоящее имя неизвестно, не более двадцати трех лет, и лейтенант Цепи сказал, что это один из самых талантливых и необычных персонажей, которых он когда-либо встречал. Он был главным зачинщиком задуманного восстания, но против него не было доказательств, кроме его всеобщего авторитета, необычного для столь молодого вора. Его физиогномика была такой, что не требовалось второго взгляда, чтобы запомнить ее навсегда.

Еще одна фигура поразила меня не столько своей необычностью, сколько контрастом с окружающими. Она показалась мне похожей на английского юнгу, бледного, веснушчатого, болезненного вида подростка. Проследив за перекличкой по списку, я обнаружил, что мое предположение было слишком верным. Это был несчастный молодой моряк, уроженец Англии, виновный в каком-то проступке, по имени Эйкин. Он не понимал ни слова по-французски, но протестовал, качая головой, против того, что он англичанин; патриотизм в нем пережил честность и самоуважение. Я заговорил с ним по-английски: он заплакал, но не ответил, поджав свои бедные губы в агонии своего безвыходного положения. Я был рад отметить гуманность, с которой его приковали к заключенному, задумчивому и подавленному, как и он сам.

Были случаи, безусловно, тяжелые; один или два за сопротивление жандармерии во время беспорядков в Руане. Отправить бунтовщика на каторгу, если только не было отягчающих обстоятельств, достаточно прискорбно; но после июльской революции, этого священного бунта, сделать каторжником храбреца за сопротивление полиции должно было быть, по крайней мере, удивительно для него. Трибунал, несомненно, чувствовал необходимость в строгости; и мы все признали это, оплакивая деградацию этих бедных дьяволов за поступок, который у многих тысяч других в тот момент превозносился до небес как апогей героизма. Но у правосудия есть свое лотерейное колесо, так же как и у фортуны.

Когда последняя цепь была укомплектована, священнослужитель обошел посетителей, собирая деньги. Но так как их было мало, то и подношения были скудными. Заключенные в то же время выставили плоды своей изобретательности: шкатулки из соломы, игольницы, изделия из резной слоновой кости и дерева. Стражи, надо отдать им должное, казались гуманными.

Каторжная тюрьма в Тулоне, место назначения членов цепи, была довольно густо населена, когда я посетил ее несколько лет назад. Среди прочих там находился Сарразен, знаменитый генерал, который перебежал к нам от Бонапарта и чьи труды об испанской и других кампаниях до сих пор читаются с интересом. Генерал приобрел непростительную привычку жениться в каждом городе, где был расквартирован, и был отправлен на каторгу за тридцатибрачие. Среди заключенных в Тулоне они хвастались даже епископом, веселым маленьким парнем, который переносил свою судьбу с легкостью и которому все еще удавалось сохранять своего рода духовное превосходство над своими несчастными товарищами.

Изобретательность и выносливость этих людей удивительны. Несмотря на бдительность, крепостные валы, оковы и колодки, они совершают побеги ежечасно и ежедневно; — какой это риск, видно из правил, согласно которым три пушечных выстрела всегда возвещают об исчезновении заключенного, служа предупреждением крестьянам и призывая их заработать солидное вознаграждение, выдаваемое тому, кто арестует одного из клейменых беглецов. Их легко узнать по хромоте на одну ногу; так как они привыкли волочить за собой ту, что была привычна к ядру.