«Мемуары, переписка и разное из бумаг Томаса Джефферсона»

Т. Джефферсон.

LETTER XC.—TO GOVERNOR LANGDON, March 5, 1810

ГУБЕРНАТОРУ ЛЭНГДОНУ.

Монтичелло, 5 марта 1810 г.

Ваше письмо, мой дорогой друг, от 18-го числа прошлого месяца, приходит как освежающая вечерняя роса на жаждущую почву. Оно вызывает древние, а также недавние воспоминания, очень дорогие моему сердцу. Пятьдесят пять лет мы шли вместе через землю скорбей. Тем не менее, они прошли, и так, я верю, пройдут и те, что выпали на сегодняшний день. Торизм, с которым мы боролись в 77-м, отличался лишь названием от федерализма 99-го, с которым мы также боролись; и англицизм 1808 года, против которого мы сейчас боремся, — это все то же самое, в другой форме. Это тоска по Королю, и по английскому Королю, скорее, чем по любому другому. Это истинный источник их печалей и стенаний.

Страх, что Бонапарт придет к нам и покорит нас тоже, слишком химеричен, чтобы быть подлинным. Предполагая, что он покончил с Испанией и Португалией, ему еще предстоит покорить Англию и Россию. Максима войны никогда не была более здравой, чем в этом случае: не оставлять врага в тылу; и особенно там, где известно, что повстанческое пламя находится под пеплом, лишь притушенное и готовое вспыхнуть в любой точке. Эти двое покорены (и, конечно, англоманы не будут считать завоевание одной Англии короткой работой), древняя Греция и Македония, колыбель Александра, его прототипа, и Константинополь, место империи для мира, сияли бы в его глазах больше, чем наши мрачные горы и суровые леса. Египет, также, и золотые яблоки Мавритании, более полувека приковывали тоскующие взоры Франции; и с Сирией, вы знаете, у него есть старое оскорбление, которое нужно смыть. Затем приходят «Понт и Галатия, Каппадокия, Азия и Вифиния», прекрасные страны на Евфрате и Тигре, Оксе и Инде, и все за Гифасисом, который ограничивал славу его македонского соперника; с приглашениями его новых британских подданных на берегах Ганга, которых, приняв под свою защиту метрополию, он не может не посетить. Когда все это будет сделано и улажено, и ничего из старого мира не останется непокоренным, он может обратиться к новому. Но нападет ли он на нас первым, от кого он получит только жесткие удары, а не деньги? Или он сначала завладеет золотом и серебром Мексики и Перу, и алмазами Бразилии? Республиканский Император, из своей привязанности к республикам, независимо от мотивов целесообразности, должен даровать нашим дар Циклопа — быть последними поглощенными. Пока все это делается, мы должны предполагать, что глава случайностей прочитана до конца, и что ничто не может случиться, чтобы прервать или потревожить его предприятия.

Но англоманы, по-видимому, нашли гораздо более безопасную опору, чем все эти шансы на смерть или разочарование. А именно, что мы должны сначала позволить Англии грабить нас, как она делает это годами, из страха, что Бонапарт сделает это; а затем вступить в союз с ней и вступить в войну. Завоевателя, чью карьеру Англия не могла остановить, когда ей помогали Россия, Австрия, Пруссия, Швеция, Испания и Португалия, она теперь должна уничтожить, имея всех их на своей стороне, с помощью одних только Соединенных Штатов. Это, действительно, делает нас могучим народом. И какая у нас будет гарантия, что, когда мы ввяжемся за нее в войну, она не заключит сепаратный мир и не оставит нас в беде? Ее добросовестность! Вера нации купцов! Punica fides (пуническая вера) современного Карфагена! Друга и защитницы Копенгагена! Нации, которая никогда не допускала главу морали в свой политический кодекс! И теперь смело заявляет, что любая власть, которую она может сделать своей, принадлежит ей по праву. Деньги, а не мораль, являются принципом торговли и торговых наций. Но, в дополнение к этому, природа английского правительства сама по себе запрещает полагаться на ее обязательства; и хорошо известно, что она была наименее верна своим союзам из всех наций Европы, начиная с периода ее истории, в котором она прославилась своей торговлей и коррупцией, то есть, при домах Стюартов и Брансуиков. Только Португалии она неизменно придерживалась, потому что своим Метуинским договором она сделала ее колонией, и одной из самых ценных для нее. Можно спросить, что в природе ее правительства делает Англию непригодной для соблюдения моральных обязанностей? Во-первых, ее Король — ноль; его единственная функция — называть олигархию, которая должна управлять ею. Парламент является, благодаря коррупции, лишь инструментом воли администрации. Реальная власть и собственность в правительстве принадлежат великим аристократическим семьям нации. Поскольку гнездо должности слишком мало, чтобы все они могли уместиться в нем сразу, борьба вечна, кто вытеснит другого. Для этой цели они разделены на две партии, «Ин» и «Аут», настолько равные по весу, что малая вещь склоняет чашу весов. Чтобы удержаться, когда они внутри, каждая стратегия должна быть применена, каждая уловка использована, которая может льстить гордости, страстям или власти нации. Справедливость, честь, вера должны уступить необходимости удержаться на своих местах. Вопрос о том, является ли мера моральной, никогда не задается; но будет ли она питать алчность их купцов, или пиратский дух их флота, или произведет какой-либо другой эффект, который может укрепить их на своих местах. Что касается обязательств, какими бы позитивными они ни были, принятых предшественниками «Ин», что ж, они были их врагами; они делали все, что было неправильно; и отменить все, что они сделали, должно, следовательно, быть правильно. Это истинный характер английского правительства на практике, как бы ни отличалась его теория; и оно представляет собой уникальный феномен нации, индивидуумы которой так же верны своим частным обязательствам и обязанностям, так же почетны, так же достойны, как и таковые любой нации на земле, и чье правительство, тем не менее, является самым беспринципным из известных на сегодняшний день. В абсолютном правительстве не может быть таких равновесных партий. Деспот — это правительство. Его власть, подавляя всякую оппозицию, поддерживает его министров твердо на своих местах. То, что он заключил, следовательно, через них, он имеет силу соблюдать с добросовестностью; и он отождествляет свою собственную честь и веру с таковыми своей нации.

Когда я заметил, однако, что Король Англии — ноль, я не имел в виду ограничить это наблюдение лишь индивидуумом, находящимся сейчас на этом троне. Практика Королей вступать в брак только в семьи Королей была практикой Европы на протяжении нескольких веков. Теперь возьмите любую расу животных, заключите их в праздности и бездействии, будь то в хлеву, конюшне или парадном зале, балуйте их высококалорийной диетой, удовлетворяйте все их сексуальные аппетиты, погружайте их в чувственность, питайте их страсти, пусть все склоняется перед ними, и изгоните все, что могло бы побудить их думать, и через несколько поколений они становятся сплошным телом, и никакого ума: и это, также, по закону природы, по тому самому закону, по которому мы постоянно практикуем изменение характеров и склонностей животных, которых мы выращиваем для наших собственных целей. Таков режим в выращивании Королей, и таким образом они продолжали идти веками. Находясь в Европе, я часто забавлялся созерцанием характеров тогдашних правящих суверенов Европы. Людовик XVI был дураком, по моему собственному знанию, и вопреки ответам, данным за него на его суде. Король Испании был дураком, и Неаполя — то же самое. Они проводили свою жизнь на охоте и отправляли двух курьеров в неделю, на тысячу миль, чтобы сообщить друг другу, какую дичь они убили в предыдущие дни. Король Сардинии был дураком. Все они были Бурбонами. Королева Португалии, Браганса, была идиоткой по природе. И так же был Король Дании. Их сыновья, как регенты, осуществляли полномочия правительства. Король Пруссии, преемник великого Фридриха, был просто свиньей в теле, как и в уме. Густав Шведский и Иосиф Австрийский были действительно сумасшедшими, а Георг Английский, вы знаете, был в смирительной рубашке. Не осталось, таким образом, никого, кроме старой Екатерины, которую подобрали слишком недавно, чтобы она потеряла свой здравый смысл. В этом состоянии Бонапарт нашел Европу; и именно это состояние ее правителей потеряло ее почти без борьбы. Эти животные стали без ума и бессильными; и таким же будет каждый наследственный монарх через несколько поколений. Александр, внук Екатерины, пока еще исключение. Он способен удерживать свое. Но он только третьего поколения. Его раса еще не износилась. И на этом заканчивается книга Королей, от всех которых да избавит нас Господь и да хранит вас, мой друг, и всех таких добрых людей и верных, в своем святом попечении.

Т. Джефферсон.

LETTER XCI.—TO GENERAL DEARBORN, July 16,1810

ГЕНЕРАЛУ ДИРБОРНУ.

Монтичелло, 16 июля 1810 г.

Дорогой генерал и друг,

Ваше письмо от 31 мая было должным образом получено, и я присоединяюсь к поздравлениям с вами по поводу воскрешения республиканских принципов в Массачусетсе и Нью-Гэмпшире, и надежде, что сторонники этих принципов не будут снова легко вытеснены со своих позиций. Федералисты, во время своего недолговечного господства, тем не менее, вынудив нас отказаться от эмбарго, нанесли рану нашим интересам, которая никогда не может быть исцелена, и нашим привязанностям, которые потребуют времени для заживления. Я приписываю все это одному псевдореспубликанцу, Стори. Он приехал (вместо Краунингшилда, я полагаю) и оставался всего несколько дней; достаточно долго, однако, чтобы полностью овладеть Бэконом, который, поддавшись его представлениям, был охвачен паникой и сообщил свою панику своим коллегам, а они — большинству здравомыслящих членов Конгресса. Они поверили в альтернативу отмены или гражданской войны и произвели фатальную меру отмены. Это непосредственный родитель всех наших нынешних зол и низвел нас до низкого положения в глазах мира. Я должен думать, что даже сами федералисты теперь должны быть сделаны, своими чувствами, чувствительными к своей ошибке. Богатство, которое эмбарго благополучно принесло домой, теперь было выброшено обратно в лапы наших врагов; и наше судоходство полностью раздавлено, и неразумным и непатриотичным поведением тех, кто был занят в нем. Если приказы окажутся подлинными, которые, как говорят, были отданы против наших рыболовных промыслов, они тоже ушли: и если не верны пока, они будут верны при первом же дуновении успеха, который почувствует Англия: ибо прошло уже несколько лет, как я совершенно удовлетворен, что ее намерения состояли в том, чтобы претендовать на океан как на свое завоевание и запретить любому судну плавать по нему, кроме как на такую дань, которая может позволить ей содержать такой постоянный флот, который будет поддерживать ее господство над ним. Она подтягивалась или отпускала себя, была смелой или колеблющейся, в зависимости от обстоятельств, но ни в какой ситуации не делала ничего, что могло бы означать признанный отказ от ее намерений. Я всегда стремился избежать войны с Англией, если только не буду вынужден ситуацией, более проигрышной, чем сама война. Но я верил, что мы могли бы принудить ее к справедливости мирными средствами, и эмбарго, уклонявшееся, как оно было, доказало, что оно принудило бы ее, если бы оно было честно исполнено. Доказательство, которое она продемонстрировала по тому случаю, что она может оказывать такое влияние в этой стране, чтобы контролировать волю ее правительства и трех четвертей ее народа, и обязать три четверти подчиниться одной четверти, является для меня самым унизительным обстоятельством, которое произошло с момента установления нашего правительства. Единственная перспектива, которую я вижу в уменьшении этого влияния, — в ее собственном поведении, а не от чего-либо в нашей власти. Радикально враждебная нашему судоходству и торговле и опасаясь ее соперничества, она полностью раздавит его и заставит нас прибегнуть к сельскому хозяйству, не осознавая, что мы прибегнем и к мануфактурам, и сделает ее завоевания над нашим судоходством и торговлей бесполезными, по крайней мере, если не вредными для нее самой в конце, и, возможно, спасительными для нас, как устраняющими с нашего пути главные причины и провокации к войне.

Но это взгляды, которые касаются нынешнего и будущего поколения, ни к одному из которых я не причисляю себя. Вы можете дожить до того, чтобы увидеть перемену в наших занятиях, и главным образом в занятиях вашего собственного штата, которую произведет Англия. Я не уверен, что перемена в Массачусетсе, вынудив ее к сельскому хозяйству, мануфактурам и эмиграции, уменьшит ее счастье. Но еще раз покончим с политикой. Как поживает миссис Дирборн? Как вам обоим нравится ваше положение? Забавляетесь ли вы садом, фермой или чем-то еще? Чтобы ваши занятия, какими бы они ни были, могли сделать вас обоих спокойными, здоровыми и счастливыми, — такова молитва вашего искреннего друга,

Т. Джефферсон.

LETTER XCII.—TO J. B. COLVIN, September 20, 1810

ДЖ. Б. КОЛВИНУ.

Монтичелло, 20 сентября 1810 г.

Сэр,

Ваше письмо от 14-го числа было должным образом получено, и я должен поблагодарить вас за многие любезные вещи в отношении меня самого, которые сказаны в нем. Если я оставил в груди моих сограждан чувство удовлетворения моим поведением в ведении их дел, это смягчит подушку моего покоя до конца жизни.

Вопрос, который вы предлагаете, возникают ли иногда обстоятельства, которые делают долгом должностных лиц высокого доверия брать на себя полномочия сверх закона, прост в решении в принципе, но иногда затруднителен на практике. Строгое соблюдение писаных законов, несомненно, является одной из высоких обязанностей хорошего гражданина: но это не самая высокая. Законы необходимости, самосохранения, спасения нашей страны, когда она в опасности, имеют более высокое обязательство. Потерять нашу страну из-за скрупулезного соблюдения писаного закона означало бы потерять сам закон, вместе с жизнью, свободой, собственностью и всеми теми, кто наслаждается ими вместе с нами; таким образом, абсурдно жертвуя целью ради средств. Когда в битве при Джермантауне армия генерала Вашингтона была обеспокоена из дома Чу, он не колебался направить свои пушки против него, хотя это была собственность гражданина. Когда он осаждал Йорктаун, он сровнял пригороды, чувствуя, что законы собственности должны быть отложены ради безопасности нации. Пока армия была под Йорком, губернатор Виргинии брал лошадей, экипажи, провизию и даже людей силой, чтобы позволить этой армии оставаться вместе, пока она не сможет одолеть общественного врага; и он был оправдан. Корабль в море, терпящий бедствие из-за нехватки провизии, встречает другой, имеющий изобилие, но отказывающий в снабжении; закон самосохранения разрешает терпящему бедствие взять снабжение силой. Во всех этих случаях неписаные законы необходимости, самосохранения и общественной безопасности контролируют писаные законы meum и tuum (моего и твоего). Далее, чтобы проиллюстрировать принцип, я приведу гипотетический случай. Предположим, исполнительной власти Союза стало известно осенью 1805 года, что мы могли бы получить Флориды за разумную сумму, что эта сумма, действительно, не была так ассигнована законом, но что Конгресс должен был собраться в течение трех недель и мог бы ассигновать ее в первый или второй день своей сессии. Должен ли он, ради такого великого преимущества для своей страны, рискнуть собой, преступив закон и совершив покупку? Общественное преимущество, предложенное в этом предполагаемом случае, было действительно огромным: но почтение к закону и вероятность того, что преимущество все еще может быть законно достигнуто задержкой всего в три недели, были мощными причинами против риска совершения этого акта. Но предположим, предвиделось, что Джон Рэндольф найдет средства затянуть разбирательство по нему Конгрессом до следующей весны, к какому времени новые обстоятельства изменят мнение другой стороны. Должна ли исполнительная власть, в этом случае и с этим предвидением, обеспечить благо своей стране и довериться их справедливости за нарушение закона? Я думаю, что должна, и что акт был бы одобрен. После дела «Чесапика» мы считали войну очень возможным результатом. Наши арсеналы были плохо обеспечены некоторыми необходимыми предметами, и не было сделано никаких ассигнований на их закупку. Мы рискнули, однако, обеспечить их и поставить нашу страну в безопасность; и, изложив дело Конгрессу, они санкционировали акт.

Перейдем к заговору Берра и, в частности, к ситуации генерала Уилкинсона в Новом Орлеане. Судя этот случай, мы обязаны учитывать состояние информации, правильной и неправильной, которой он тогда обладал. Он ожидал Берра и его банду сверху, британский флот снизу, и он знал, что внутри города существует грозный заговор. При этих обстоятельствах, был ли он оправдан, 1. В аресте известных заговорщиков? На этот счет может быть только два мнения; одно — виновных и их сообщников; другое — всех честных людей. 2. В отправке их в местопребывание правительства, когда писаный закон давал им право на суд на территории? Опасность их освобождения, продолжения ими своих махинаций, медлительность и слабость закона, апатия судей, активное покровительство всего племени юристов, неизвестное расположение присяжных, ежечасное ожидание врага, спасение города и самого Союза, который был бы потрясен до основания, если бы этот заговор удался; все это составляло закон необходимости и самосохранения и делало salus populi (благо народа) высшим над писаным законом. Офицер, который призван действовать на этой высшей почве, действительно рискует собой на справедливость контролирующих сил конституции, и его положение делает его долгом пойти на этот риск. Но эти контролирующие силы и его сограждане в целом обязаны судить в соответствии с обстоятельствами, при которых он действовал. Они не должны переносить информацию этого места или момента на время и место его действия; но поставить себя в его ситуацию. Мы знали здесь, что никогда не было опасности британского флота снизу и что банда Берра была раздавлена до того, как достигла Миссисипи. Но информация генерала Уилкинсона была совсем другой, и он не мог действовать иначе.

Из этих примеров и принципов вы можете понять, что я думаю по предложенному вопросу. Они не относятся к случаям лиц, обвиняемых в мелких проступках, где последствия ничтожны, а время позволяет следовать законным путем, равно как и не дают им права выводить такие дела из сферы действия писаного закона. В подобных случаях пример пренебрежения законом является большим злом, нежели строгое следование его несовершенным положениям. Лишь на тех, кто берет на себя великие обязанности, лежит долг рисковать собой в важных обстоятельствах, когда на карту поставлена безопасность нации или некоторые из ее весьма значимых интересов.

Офицер обязан подчиняться приказам, однако он был бы плохим офицером, если бы исполнял их в случаях, для которых они не предназначались и которые влекли за собой важнейшие последствия. Провести грань между такими случаями бывает трудно, но хороший офицер обязан провести ее на свой страх и риск, полагаясь на правосудие своей страны и чистоту своих побуждений.

Я позволил себе более свободные взгляды на этот вопрос, опираясь на ваши заверения в том, что они предназначены только для ваших глаз и не попадут в руки газетных писак. Я встречал их грубости без беспокойства, пока был занят великими интересами, которые мне были поручены. Но в моем нынешнем уединении никакой долг не препятствует моему желанию покоя.

Примите заверения в моем уважении и почтении.

Т. Джефферсон.

LETTER XCIII.—TO MR. LAW, January 15, 1811

Г-НУ ЛОУ.

Монтичелло, 15 января 1811 г.

Милостивый государь,

Мое довольно долгое отсутствие дома помешало мне раньше подтвердить получение вашего письма с приложенной печатной брошюрой, которую из-за того же отсутствия я еще не успел просмотреть, но которую, я знаю, прочту с большим удовольствием. Ваше любезное письмо от 22 декабря также получено.

Злобность г-на Вагнера, подобно злобности остальных представителей его племени собратьев-печатников, которые распространяют клевету для федералистских читателей, не причиняет мне боли. Когда печатник стряпает ложь, ему так же легко вложить ее в уста г-на Фокса, как и человека помельче, и безопаснее — в уста покойника, нежели живого. Вашу искреннюю привязанность к этой стране, равно как и к вашей родной, я никогда не ставил под сомнение; и, будучи в этом убежден, я чувствовал себя свободным выразить вам свои подлинные чувства в отношении Англии. Никто не осознавал ценность дружбы с этой страной лучше меня. Между нами существует так много обстоятельств, которые естественным образом порождают и укрепляют добрые отношения, что, если бы они могли простить нам наше сопротивление их узурпациям, наши связи могли бы стать прочными и обеспечить долговечность обоим нашим правительствам. Поэтому я желал сердечной дружбы с ними и не упускал случая проявить это в нашей переписке и общении, не скрывая, однако, своего желания дружить и с их врагом. Во время администрации г-на Аддингтона мне казалось, что я обнаружил некоторые дружественные признаки со стороны того правительства; по крайней мере, мы получили некоторые знаки уважения от администрации и некоторое сожаление по поводу тех обид, которые мы терпели от их страны. Так же было и в течение короткого периода пребывания у власти г-на Фокса. Но все остальные администрации со времен нашей Революции были одинаково неразборчивы в своих обидах и оскорблениях и проявляли одинаковую ненависть и неприязнь. Более того, вместо того чтобы развивать отношения с самим правительством, чьи принципы разделяет подавляющая масса нации, они приняли жалкую политику дразнить и смущать его, вступая в союз с местной фракцией, составляющей не более десятой части народа, шумной и беспринципной, которая никогда не сможет прийти к власти, пока дух нации остается республиканским, а он должен оставаться таковым до тех пор, пока не произойдет такая концентрация населения, на которую потребуются столетия. В то время как добрая воля самого правительства принесла бы им немедленно все те выгоды, которые позволили бы разум или справедливость. Что касается меня, то я видел веские основания полагать, что их министры были достаточно слабы, чтобы верить газетному вздору о якобы существующей личной вражде с моей стороны по отношению к Англии. Это жалкое партийное обвинение было ниже внимания мудрых людей. Англия никогда не причиняла мне личного вреда, кроме как в открытой войне, и к многочисленным ее представителям я питаю большое уважение и дружеские чувства. И я должен был бы обладать умом, совершенно не соответствующим обязанностям моего поста, чтобы испытывать национальные пристрастия или антипатии при ведении дел, доверенных мне. Мои чувства принадлежали прежде всего моей собственной стране, а затем, в целом, всему человечеству; и только умы, ставящие себя выше страстей, могли уберечь нас от войны, к которой их провокации постоянно нас подталкивали. Военные интересы в Англии включают многочисленную и богатую часть их населения; и их влияние считается достойным того, чтобы заискивать перед ними министрам, желающим сохранить свои места. Постоянно находясь под угрозой со стороны мощной оппозиции, они находят удобным потакать народным страстям за счет общественного блага. Интересы судоходства, коммерческие интересы и их янычары на флоте, все наживающиеся на войне, не будут обойдены вниманием министров посредственного ума. Их пребывание в должности настолько непрочно, что они не смеют следовать велениям мудрости, справедливости и хорошо просчитанных интересов своей страны. Этот порок в английской конституции делает зависимость от этого правительства весьма небезопасной. Чувства их короля, также фундаментально враждебные к нам, добавили еще один мотив для недружелюбия со стороны его министров. Это препятствие к дружбе, однако, по-видимому, скоро будет устранено; и я искренне верю, что преемник придет с более справедливыми и мудрыми настроениями по отношению к нам; возможно, с этим событием их поведение изменится. Но чем станет Англия после краха своей внутренней структуры, который, кажется, уже начался, я предвидеть не могу. Ее денежные интересы, созданные бумажной системой и ныне составляющие не имеющую под собой почвы массу богатства, равную богатству землевладельцев, должны исчезнуть вместе с этой системой, и, поскольку средства для уплаты больших налогов таким образом иссякнут, ее флот останется без поддержки. То, что она должна поддерживаться за счет позволения ей претендовать на господство над океаном и взимать дань с каждого флага, пересекающего его, как это недавно пытались сделать и от чего еще не отказались, каждая нация должна оспаривать, даже до истребления. И все же, что, отказавшись от этой чудовищности, она сможет продолжать принимать справедливое участие в необходимом равновесии сил на этой стихии, было бы желанием каждой нации.

Я чувствую себя счастливым, отвлекая свой ум от этих тревог и вверяя себя на остаток жизни заботе и опеке других. Добрые пожелания — это все, что старик может предложить своей стране или друзьям. Мои пожелания обращены к вам с искренними заверениями в уважении и почтении, которые, однако, мне было бы приятнее выразить вам лично, если бы ваши странствия когда-нибудь привели вас в окрестности Монтичелло.

Т. Джефферсон.

LETTER XCIV.—TO DOCTOR BENJAMIN RUSH, January 16, 1811

ДОКТОРУ БЕНДЖАМИНУ РАШУ.

Монтичелло, 16 января 1811 г.

Милостивый государь,

Я уже несколько дней размышлял, не пора ли мне письмом напомнить вам о себе, когда получил ваше приятное послание от 2-го числа сего месяца. Я уже слышал о душераздирающем несчастье, которое вы упоминаете, и искренне сочувствовал вашим страданиям. Но я не сделал это предметом письма, потому что знал, что соболезнования лишь возобновляют горе. Тем не менее я полагал и до сих пор полагаю, что это один из тех случаев, когда мы должны «не скорбеть, как прочие, не имеющие надежды».

Вы спрашиваете, читал ли я Хартли? Нет, не читал. Мой нынешний образ жизни допускает меньше чтения, чем мне хотелось бы. От завтрака, или, самое позднее, от полудня до обеда я в основном верхом, занимаюсь своими фермами или другими делами, что, как я нахожу, полезно для моего тела, ума и дел; а те немногие часы, которые я могу провести в своем кабинете, поглощаются перепиской — не с моими близкими друзьями, с которыми я люблю обмениваться мыслями, а с другими, которые, обращаясь ко мне по своим делам, в которых я принимал участие, или из побуждений чистого уважения и одобрения, имеют право на ответ с уважением и ответным добрым расположением. Моя надежда состоит в том, что это препятствие к радостям уединения исчезнет вместе с забвением, которое следует за ним, и что я наконец смогу предаться тем ученым занятиям, от которых меня никогда не оторвало бы ничего, кроме революционных обязанностей.

Я получу вашу предполагаемую публикацию и прочту ее с тем удовольствием, которое доставляет мне все, что выходит из-под вашего пера. Хотя я во многом скептически отношусь к медицинской практике, я с удовольствием читаю ее остроумные теории.

Я с чувством принимаю ваши замечания о прекращении дружеской переписки между г-ном Адамсом и мной, а также о той обеспокоенности, которую вы проявляете по поводу ее возобновления. Это прекращение произошло не по моей вине и не из-за отсутствия искреннего желания и усилий с моей стороны возобновить наше общение. Вы знаете о полном совпадении принципов и действий в начале Революции, которое породило высокую степень взаимного уважения и почтения между г-ном Адамсом и мной. Безусловно, никто не был более верен в те дни принципам рационального республиканизма, которые после необходимости свержения нашей монархии диктовали все наши усилия по созданию нового правительства. И хотя впоследствии он склонился к принципам английской конституции, наша дружба от этого не ослабла. Когда он был вице-президентом, а я государственным секретарем, я получил письмо от президента Вашингтона, находившегося тогда в Маунт-Верноне, с просьбой собрать глав департаментов и пригласить г-на Адамса присоединиться к нам (что, кстати, было единственным случаем, когда это было сделано), чтобы принять решение по некоторому вопросу, требовавшему срочности; и он просил меня действовать по нему как по решенному, не обращаясь к нему снова. Я пригласил их обедать со мной, и после обеда, сидя за вином, когда мы уладили наш вопрос, завязался другой разговор, в котором возникло столкновение мнений между г-ном Адамсом и полковником Гамильтоном о достоинствах британской конституции. Г-н Адамс высказал мнение, что если бы некоторые из ее недостатков и злоупотреблений были исправлены, это была бы самая совершенная конституция правления, когда-либо придуманная человеком. Гамильтон, напротив, утверждал, что при существующих пороках это самая совершенная модель правления, которую можно создать, и что исправление ее пороков сделало бы ее нежизнеспособным правительством. И будьте уверены, это была реальная грань различия между политическими принципами этих двух джентльменов. Другой инцидент произошел по тому же случаю, который еще больше охарактеризует политические принципы Гамильтона. Комната была увешана коллекцией портретов замечательных людей, среди них были Бэкон, Ньютон и Локк. Гамильтон спросил меня, кто они. Я сказал ему, что это моя троица трех величайших людей, которых когда-либо порождал мир, назвав их. Он помолчал некоторое время: «Величайшим человеком, — сказал он, — который когда-либо жил, был Юлий Цезарь». Г-н Адамс был честен как политик, так же как и человек; Гамильтон был честен как человек, но как политик верил в необходимость либо силы, либо коррупции для управления людьми.

Вы помните механизмы, которые федералисты использовали примерно в то время, чтобы подавить друзей истинных принципов нашей конституции, чтобы террором заставить замолчать любое выражение симпатии к ним, чтобы втянуть нас в войну с Францией и союз с Англией и, наконец, чтобы гомологизировать нашу конституцию с английской. Г-н Адамс, вы знаете, был завален лихорадочными адресами, продиктованными страхом, а часто и пером «Кровавого буя», и был соблазнен ими на некоторые открытые проявления своих новых принципов правления, и, по правде говоря, был настолько воодушевлен, что смешал со своей любезностью некоторую надменность по отношению ко мне. Даже миссис Адамс, при всем ее здравом смысле и благоразумии, была заметно взволнована. И вы помните короткое прекращение нашего общения и обстоятельства, которые послужили его причиной, которые вы были так добры прояснить на ранней стадии и уладить к сердечному удовлетворению всех нас. Нация в конце концов вынесла осуждение политическим принципам федералистов, отказавшись оставить г-на Адамса на посту президента. В тот день, когда мы узнали в Филадельфии о голосовании города Нью-Йорка, которое, как было хорошо известно, решит исход голосования штата, а тот, в свою очередь, — голосование Союза, я зашел к г-ну Адамсу по официальному делу. Он был очень заметно взволнован и обратился ко мне с такими словами: «Что ж, я понимаю, что вы побеждаете меня в этом состязании, и я скажу лишь, что буду таким же верным подданным, как и любой другой, который у вас будет». «Г-н Адамс, — сказал я, — это не личное состязание между вами и мной. Две системы принципов по вопросу о правлении делят наших сограждан на две партии. С одной из них согласны вы, а я — с другой. Поскольку мы дольше находимся на общественной сцене, чем большинство из ныне живущих, наши имена оказались более широко известны. Одна из этих партий, следовательно, поставила ваше имя во главе, другая — мое. Если бы мы оба умерли сегодня, завтра на месте наших имен были бы два других, без какого-либо изменения в движении машины. Ее движение исходит из ее принципа, а не от вас или меня». «Я верю, что вы правы, — сказал он, — что мы лишь пассивные инструменты и не должны позволять этому делу влиять на наши личные отношения». Но он недолго сохранял этот верный взгляд на предмет. Я всегда верил, что тысячи клеветнических измышлений, которые федералисты в горечи сердца и унижении от своего изгнания ежедневно выдумывали против меня, доносились до него их суетливыми интриганами и производили некоторое впечатление. Когда выборы между Берром и мной удерживались в подвешенном состоянии федералистами и они замышляли поставить председателя Сената во главе правительства, я зашел к г-ну Адамсу с целью предотвратить эту отчаянную меру его вето. Он мгновенно разгорячился и сказал с яростью, которой не проявлял ко мне раньше: «Сэр, исход выборов в вашей власти. Вам нужно только сказать, что вы воздадите должное государственным кредиторам, сохраните флот и не будете беспокоить тех, кто занимает должности, и правительство мгновенно будет передано в ваши руки. Мы знаем, что это желание народа». «Г-н Адамс, — сказал я, — я не знаю, какая часть моего поведения, как в общественной, так и в частной жизни, могла дать основание для сомнения в моей верности общественным обязательствам. Я говорю, однако, что не приду к власти путем капитуляции. Я не приступлю к ней иначе, как в полной свободе следовать велениям собственного суждения». Я ранее дал тот же ответ на такое же внушение от Гувернера Морриса. «Тогда, — сказал он, — события должны идти своим чередом». Я перевел разговор на другое и вскоре откланялся. Это был первый раз в нашей жизни, когда мы расстались с чем-то вроде неудовлетворенности. А затем последовали те сцены полуночных назначений, которые были осуждены всеми людьми. Последний день его политической власти, последние часы и даже время после полуночи были использованы для заполнения всех должностей, особенно постоянных, самыми ожесточенными федералистами и предоставления мне альтернативы: либо управлять правительством через моих врагов, чьей целью было бы препятствовать и срывать все мои меры, либо навлечь на себя ненависть такими многочисленными смещениями с должностей, которые могли бы меня сокрушить. Немного времени и размышлений стерли в моем уме эту временную неудовлетворенность г-ном Адамсом и вернули меня к той справедливой оценке его добродетелей и страстей, которую долгое знакомство позволило мне составить. И моим первым желанием стало облегчить его уход на покой любыми средствами, находящимися в моей власти; ибо было известно, что он не богат. Я предложил некоторым республиканским членам делегации от его штата дать ему, прямо или косвенно, должность, самую прибыльную в этом штате, а затем предложил уйти в отставку, если они сочтут, что он не сочтет это оскорбительным. Они были того мнения, что он сильно обидится на это предложение; и, более того, что основная масса республиканцев сочтет такой шаг в самом начале предзнаменованием очень плохого курса, который я намерен проводить. Поэтому я отказался от этой идеи, но не перестал желать какой-либо возможности возобновить наше дружеское взаимопонимание.

Два или три года спустя, имея несчастье потерять дочь, между которой и миссис Адамс была значительная привязанность, она сделала это поводом для написания мне письма, в котором, с самыми нежными выражениями беспокойства по поводу этого события, она тщательно избегала хоть одного слова дружбы по отношению ко мне и даже закончила его пожеланиями «от той, кто когда-то с удовольствием подписывалась вашим другом, Эбигейл Адамс». Необнадеживающим, как был тон этого письма, я решил предпринять попытку рассеять тучи между нами. Это привело к переписке, которую я сейчас прилагаю для вашего ознакомления, после чего будьте добры вернуть ее мне, так как я никогда не сообщал ее ни одной живой душе прежде. Я посылаю ее вам, чтобы убедить вас, что у меня не было недостатка ни в желании, ни в стремлении устранить это недопонимание. Действительно, я считал это в высшей степени позорным для нас обоих, как свидетельствующим об умах, недостаточно возвышенных, чтобы предотвратить влияние общественной конкуренции на нашу личную дружбу. Вскоре из переписки я понял, что примирение безнадежно, и, уступая намеку в ее последнем письме, я прекратил дальнейшие объяснения. Я придерживаюсь того же хорошего мнения о г-не Адамсе, которое имел всегда. Я знаю его как честного человека, способного пером, и он был мощным защитником в Конгрессе. Он был отчужден от меня верой в лживые внушения, придуманные для предвыборных целей, что я, возможно, участвовал в активности и интригах того случая. Мои самые близкие друзья могут засвидетельствовать, что я был совершенно пассивен. Они иногда, правда, рассказывали мне, что происходит; но никто никогда не слышал, чтобы я принимал участие в таких разговорах; и никто никогда не искажал образ г-на Адамса в моем присутствии без того, чтобы я не отстаивал его справедливый характер. С очень доверенными лицами я, несомненно, не одобрял принципы и практику его администрации. Это было неизбежно. Но никогда с теми, с кем это могло бы причинить ему какой-либо вред. Приличие потребовало бы такого поведения от меня, если бы не было склонности: и я убежден, что поведение г-на Адамса было столь же достойным по отношению ко мне. Но я думаю, что часть его характера — подозревать нечестную игру в тех, к кому он ревнив, и нелегко отказываться от своих подозрений.

Я вдался, мой дорогой друг, в эти детали, чтобы вы знали все, что произошло между нами, могли быть полностью осведомлены о состоянии фактов и настроений и судить сами, допускают ли они возрождение той дружеской связи, о которой вы так любезно печетесь. Я, безусловно, не буду испытывать недостатка ни в чем с моей стороны, что могло бы поддержать ваши усилия; что будет легче для меня, поскольку я не питаю к г-ну Адамсу чувства, выражение которого могло бы нанести ему разумное оскорбление. И я оставляю все на ваше усмотрение с заверением, что, каким бы ни был исход, моя дружба и уважение к вам останутся неизменными и незыблемыми.

Т. Джефферсон.

LETTER XCV.—TO M. DESTUTT TRACY, January 26, 1811

М. ДЕСТЮТТУ ТРАСИ.

Монтичелло, 26 января 1811 г.

Сэр,

То время, которое ваше любезное письмо от 12 июня 1809 года шло ко мне, и мое отсутствие дома большую часть осени очень задержали удовольствие, которое ожидало меня от чтения пакета, сопровождавшего его. Я не могу выразить вам то удовлетворение, которое я получил от его прочтения. Я, вместе с миром, считал труд Монтескье весьма достойным; но видел в нем, как и каждый мыслящий человек, так много парадоксов, ложных принципов и неправильно примененных фактов, что это делало его ценность в целом сомнительной. Уильямс и другие лишь слегка касались его ошибок. Радикальное их исправление, следовательно, было великой потребностью. Этот пробел теперь восполнен, причем с такой глубиной мысли, точностью идеи, языка и логики, которые заставят убедиться каждого. Я заявляю вам, сэр, в духе правды и искренности, что считаю это самым драгоценным даром, который получила нынешняя эпоха. Но что было бы, если бы автор взялся за всю схему труда Монтескье и, следуя верному анализу, который он здесь развил, заполнил бы все его части в соответствии со своими здравыми взглядами на них. Знаменитость Монтескье была бы лишь малой частью той, которая обессмертила бы автора. И с кем? С рациональными и высокомыслящими духами настоящего и всех будущих веков. С теми, чье одобрение является одновременно стимулом и наградой для добродетели и амбиций. Неужели надежда безнадежна? Какому объекту может быть посвящено занятие его будущей жизни столь полезно для мира, столь блестяще для него самого? Но я должен оставить другим, у кого есть более высокие права на его внимание, настаивать на этих соображениях.

Мое положение, далеко во внутренних районах страны, не способствовало цели перевода и печати этого труда. Филадельфия — наименее отдаленный из великих городов наших штатов, где существует какое-либо предпринимательство в этом роде; и только весной, следующей за получением вашего письма, я добился договоренности о его исполнении. Перевод только что завершен. Листы приходили ко мне по почте время от времени для проверки; но, не будучи сопровождены оригиналом, я не мог судить о словесной точности. Я думаю, однако, что он по существу верен, не являясь адекватным представлением достоинств оригинала; как, впрочем, никакой перевод не может быть. Я нашел невозможным придать ему вид оригинального сочинения на нашем языке. Поэтому я считаю лучшим отвлечь запросы об авторе в сторону, где он не будет найден; и с этой целью предлагаю предпослать прилагаемое предисловие. Как только экземпляр работы будет получен, я пришлю его вам в дубликате. Секрет автора будет верно сохранен в течение наших с ним совместных жизней; и те, в чьи руки попадут мои бумаги после моей смерти, будут столь же достойны доверия. Когда смерть автора или его прижизненное согласие позволят миру узнать своего благодетеля, как его, так и мои бумаги предоставят доказательства. Тем временем многие важные истины, которые работа так солидно устанавливает, станут, я надеюсь, политическим рудиментом для молодых и руководством для наших пожилых граждан.

Одно из его положений, действительно, предпочтение множественной исполнительной власти единичной, вероятно, не будет здесь принято. Когда наше нынешнее правительство было впервые установлено, у нас было много сомнений по этому вопросу и много склонностей к верховному исполнительному совету. Случилось так, что в то время эксперимент такого рода был начат во Франции, в то время как единичная исполнительная власть проходила испытание здесь. Мы наблюдали за движениями и эффектами этих двух конкурирующих планов с интересом и беспокойством, соразмерными важности выбора между ними. Эксперимент во Франции провалился после короткого курса, и не из-за каких-либо обстоятельств, присущих временам или нации, а из-за тех внутренних ревностей и разногласий в Директории, которые всегда будут возникать среди людей, равных в власти, без руководителя, чтобы решать и контролировать их разногласия. Мы пробовали подобный эксперимент в 1784 году, создав комитет штатов, состоящий из члена от каждого штата, тогда тринадцати, для осуществления исполнительных функций во время перерыва в работе Конгресса. Они немедленно впали в расколы и разногласия, которые в конце концов стали настолько укоренившимися, что сделали всякое сотрудничество между ними невозможным: они распустили себя, бросив руль правительства, и оно продолжало оставаться без головы, пока Конгресс не собрался следующей зимой. Это тогда приписывалось темпераменту двух или трех лиц; но мудрые приписывали это природе человека. Провал французской Директории, и по той же причине, по-видимому, дал основание полагать, что форма множественности, какой бы многообещающей она ни была в теории, непрактична с людьми, наделенными обычными страстями. В то время как спокойный и устойчивый ход нашей единичной исполнительной власти в течение двадцати двух лет самых бурных времен, которые когда-либо представляла история мира, дает рациональную надежду на то, что эта важная проблема наконец решена. Поддерживаемый советами кабинета глав департаментов, первоначально четырех, а теперь пяти, с которыми президент консультируется, либо по отдельности, либо все вместе, он получает выгоду от их мудрости и информации, сводит их взгляды к одному центру и производит единство действий и направления во всех ветвях правительства. Превосходство такой конструкции исполнительной власти уже проявилось здесь при очень противоположных обстоятельствах. Во время администрации нашего первого президента его кабинет из четырех членов был поровну разделен столь же заметной оппозицией принципов, какую могли привести в конфликт монархизм и республиканизм. Если бы этот кабинет был директорией, подобно положительным и отрицательным величинам в алгебре, противоборствующие воли уравновесили бы друг друга и привели бы к состоянию абсолютного бездействия. Но президент выслушивал со спокойствием мнения и доводы каждого, решал курс, которому нужно следовать, и держал правительство устойчиво на нем, не подверженное агитации. Публика хорошо знала о разногласиях в кабинете, но никогда не имела беспокойной мысли на их счет; потому что они знали также, что предусмотрели регулирующую силу, которая будет держать машину в устойчивом движении. Я говорю с глубоким знанием этих сцен, quorum pars fui; как я могу говорить о других, совершенно противоположного характера. Третья администрация, которая длилась восемь лет, представила пример гармонии в кабинете из шести человек, которому, возможно, история не предоставила параллелей. За все время не возникло ни одного случая неприятной мысли или слова между членами. Мы иногда встречались при различиях во мнениях, но почти никогда не терпели неудачу, беседуя и рассуждая, так модифицировать идеи друг друга, чтобы прийти к единогласному результату. И все же, какими бы способными и любезными ни были эти члены, я не уверен, что это было бы так, если бы каждый обладал равными и независимыми полномочиями. Плохо определенные границы их соответствующих департаментов, ревности, поначалу пустяковые, но питаемые и укрепляемые повторением случаев, интриги вне дверей проектирующих лиц, чтобы построить важность для себя на разделениях других, могли бы, с малых начал, произвести упорные оппозиции. Но право решения у президента не оставляло объекта для внутренних разногласий, и внешняя интрига была задушена в зародыше знанием, которым обладали подстрекатели, что никакие разделения, которые они могли бы спровоцировать, не изменят курс исполнительной власти. Я не осознаю, что мое участие в исполнительной власти произвело какое-либо пристрастие в пользу единичной исполнительной власти; потому что роли, которые я играл, были как в подчиненных, так и в высших должностях, и потому что, если я знаю себя, то, что я чувствовал и чего желал, я знаю, что никогда не был так доволен, как когда мог переложить власть со своих плеч на плечи других; и я никогда не мог понять, как любое рациональное существо могло предлагать счастье себе от осуществления власти над другими.

Я все еще, однако, осознаю солидность вашего принципа, что для обеспечения безопасности общественной свободы ее депозитарий должен быть подвержен смене с величайшей легкостью, возможной, и без приостановки или нарушения на мгновение движений машины правительства. Вы опасаетесь, что единичная исполнительная власть, с выдающимся талантом и отсутствием принципов, равным объекту, могла бы, путем узурпации, сделать свои полномочия наследственными. И все же я думаю, что история предоставляет столько же примеров единичного узурпатора, возникающего из правительства множественности, сколько и временных доверенностей власти в одних руках, сделанных постоянными путем узурпации. Я не верю, поэтому, что эта опасность уменьшается в руках множественной исполнительной власти. Возможно, она значительно увеличивается из-за состояния неэффективности, к которому они подвержены из-за вражды и разделений между собой. Консервативный орган, который вы предлагаете, мог бы быть так сконструирован, чтобы, будучи восхитительным седативным средством в ряде меньших случаев, мог также быть ценным часовым и сдерживающим фактором против либертицидных взглядов амбициозного индивида. Я дружелюбен к этой идее. Но истинные барьеры нашей свободы в этой стране — наши правительства штатов: и самая мудрая консервативная сила, когда-либо придуманная человеком, — это та, которой, как мы обнаружили, обладали наша Революция и нынешнее правительство. Семнадцать отдельных штатов, объединенных в один в отношении их иностранных дел, но единичные и независимые в отношении их внутреннего управления, регулярно организованные с законодательным органом и губернатором, опирающимися на выбор народа, и просвещенные свободной прессой, никогда не могут быть так очарованы искусствами одного человека, чтобы добровольно подчиниться его узурпации. И они не могут быть принуждены к этому никакой силой, которой он может обладать. В то время как это может парализовать единичный штат, в котором оно случается быть расположенным, шестнадцать других, разбросанных по стране диаметром в две тысячи миль, восстают со всех сторон, готовые организованные для обсуждения конституционным законодательным органом и для действия своим губернатором, конституционно командующим ополчением штата, то есть каждым человеком в нем, способным носить оружие; и это ополчение, тоже, регулярно сформированное в полки и батальоны, в пехоту, кавалерию и артиллерию, обученное под офицерами генеральными и подчиненными, законно назначенными, всегда в готовности, и которым они уже имеют привычки послушания. Республиканское правительство Франции было потеряно без борьбы, потому что партия «un et indivisible» взяла верх: не существовало провинциальных организаций, к которым народ мог бы сплотиться под властью законов, места директории были фактически вакантны, и небольшой силы хватило, чтобы выгнать законодательный орган из их палаты и приветствовать его лидера главой нации. Но с нами, шестнадцать из семнадцати штатов, восстающих в массе, под регулярной организацией и законными командирами, объединенные в объекте и действии своим Конгрессом, или, если тот находится в стеснении, специальным конвентом, представляют такие препятствия для узурпатора, чтобы навсегда задушить амбиции в первом замысле этого объекта.

Опасности другого рода могли бы более разумно опасаться от этой совершенной и четкой организации, гражданской и военной, штатов; а именно, что некоторые штаты, из-за местных и случайных недовольств, могли бы попытаться отделиться от Союза. Это, безусловно, возможно; и было бы поддержано этой регулярной организацией. Но не вероятно, что местные недовольства могут распространиться до такой степени, чтобы быть способными противостоять здоровым частям столь обширного союза: и если бы они когда-либо могли достичь большинства, они тогда стали бы регулярным правительством, приобрели бы превосходство в Конгрессе и были бы способны исправить свои собственные обиды законами, мирно и конституционно принятыми. И даже штаты, в которых местные недовольства могли бы породить начало брожения, были бы парализованы и самосдержаны тем самым разделением на партии, в которое мы впали, в которое все штаты должны впасть, где люди свободны думать, говорить и действовать свободно, согласно разнообразиям их индивидуальных конформаций, и которые, возможно, существенны для сохранения чистоты правительства, цензурой, которую эти партии привычно осуществляют друг над другом.

Вы прочтете, я уверен, с снисхождением объяснения оснований, на которых я рискнул сформировать мнение, отличающееся от вашего. Они доказывают мое уважение к вашему суждению и неуверенность в своем собственном, которые запретили мне сохранять, без проверки, мнение, поставленное под сомнение вами. Позвольте мне теперь внести мою долю общего долга благодарности, выразив заранее признательность за исключительное благодеяние, которое является предметом этого письма, выразить мои пожелания о продолжении жизни, столь полезно занятой, и добавить заверения в моем совершенном уважении и почтении.

Т. Джефферсон.

LETTER XCVI.—TO COLONEL MONROE, May 5, 1811

ПОЛКОВНИКУ МОНРО.

Монтичелло, 5 мая 1811 г.

Милостивый государь,

Ваше письмо по случаю вашего отъезда из Ричмонда пришло в должное время. Хотя я, возможно, не был среди первых, я, безусловно, среди самых искренних, кто поздравляет вас с возвращением в национальные советы. Ваша ценность там никогда не была недооценена теми, кого личные чувства не вводили в заблуждение. Недавние недопонимания в Вашингтоне были предметом искренней обеспокоенности для меня. Я знаю, что разрывы личных дружеских отношений — одни из самых болезненных событий в человеческой жизни. Я питаю искреннее уважение ко всем, кого они затронули, проведя с ними восемь лет в великой гармонии и привязанности. Эти инциденты становятся более мучительными в нашей стране, чем где-либо еще, потому что наши печатники терзают агонию своих жертв, как волки кровь ягненка. Но печатники и публика — очень разные персонажи. Первые могут увести вторых немного с их пути, пока отклонение незаметно: но в момент, когда они узурпируют их руководство и руководство их правительством, они будут сведены к своим истинным местам. Два последних Конгресса были темой самого распущенного порицания печатников, жаждущих войны, некоторые против Франции, некоторые против Англии. Но народ желает мира с обоими. Они не чувствуют на себе обязанности становиться реформаторами другого полушария и внушать, огнем и мечом, возвращение к моральному порядку. Когда, действительно, мир станет более убыточным, чем война, они могут быть обязаны своим интересом тому, за что эти Дон Кихоты кричат на ложных оценках чести. Публика невозмутима этими криками, как показывает переизбрание их законодателей, и они тверды в отношении своей исполнительной власти по предмету более недавних криков.

Мы страдаем здесь как в собранном, так и в растущем урожае. Низкий уровень реки и большое количество продукции, доставленной в Милтон в этом году, делают почти невозможным доставить наши урожаи на рынок. Это случай мой, как и ваш: и гессенская муха появляется угрожающе в нашем растущем урожае. Все в бедственном положении из-за нехватки дождя.

Представьте меня почтительно миссис Монро, и примите сами заверения в моем постоянном и привязанном уважении.

Т. Джефферсон.

LETTER XCVII.—TO GENERAL DEARBORN, August 14, 1811

ГЕНЕРАЛУ ДИРБОРНУ.

Поплар-Форест, 14 августа 1811 г.

Дорогой генерал и друг,

Я счастлив узнать, что ваше здоровье хорошее, и надеюсь, оно долго таким останется. Друзья, которых мы оставили позади, поссорились в пути. Я искренне сожалею об этом, потому что искренне уважаю их всех, и потому что это умножает расколы там, где гармония — безопасность. Насколько я смог судить, однако, это не произвело заметного впечатления против правительства. Те, кто роптал раньше, теперь немного громче; но масса наших граждан тверда и непоколебима. Это служит, как инцидент, еще одним доказательством того, что они совершенно равны целям самоуправления и что нам нечего бояться за его стабильность. Дух, действительно, который проявляется среди тори вашего квартала, хотя я верю, что там есть большинство, достаточное, чтобы держать его в узде в мирные времена, оставляет меня не без некоторого беспокойства. Если решимость Англии, теперь формально выраженная, завладеть океаном и не допускать никакой торговли на нем, кроме как через ее порты, навяжет нам войну, я предвижу возможность отдельного договора между ней и вашими эссекскими людьми, на принципах нейтралитета и торговли. Пикеринг здесь, и его племянник Уильямс там, могут легко договориться об этом. Такая приманка для квиетистов в наших рядах с вами могла бы пополнить их до большинства. И все же, исключенные, как они были бы, из общения с остальной частью Союза и Европы, я едва ли вижу выгоду, которую они предложили бы себе, даже на момент. Дефекция, безусловно, расстроила бы другие штаты, но она не могла бы в конечном итоге поставить под угрозу их безопасность. Они адекватны, во всех отношениях, к оборонительной войне. Однако я надеюсь, что ваше большинство, с помощью, на которую оно имеет право, спасет нас от этого испытания, к которому, я думаю, возможно, мы приближаемся. Смерть Георга может прийти нам на помощь; но я боюсь, что господство над морем — это безумие самой нации тоже. Возможно, если бы какой-то удар судьбы избавил нас в то же время от Мамонта суши, так же как и от Левиафана океана, народ Англии мог бы потерять свои страхи и вернуть свои трезвые чувства снова. Скажите моему старому другу, губернатору Джерри, что я воздал ему славу за то, как он прошелся по своему стаду предателей. Пусть им будет справедливость и защита от личного насилия, но никакой милости. Полномочия и превосходства, дарованные им, — это кинжалы, вложенные в руки убийц, чтобы быть вонзенными в наши собственные груди в момент, когда удар может достичь сердца. Умеренность никогда не может исправить их. Они считают ее робостью и презирают, не боясь, кротость, из которой она проистекает. Поддерживаемые Англией, они никогда не теряют надежды, что их день придет, когда терроризм их ранней власти будет слит с более приятной системой депортации и гильотины. Будучи теперь сам hors de combat, я уступаю другим эти заботы. Длительный приступ ревматизма сильно ослабил меня и предупреждает, что они не очень долго будут в пределах моего кругозора. Но вам, возможно, придется встретить испытание, и в фокусе его ярости. Бог пошлет вам безопасное избавление, счастливый исход из всех страданий, личных и общественных, с долгой жизнью, долгим здоровьем и друзьями, столь же искренне привязанными, как ваш с привязанностью,