«Мемуары, переписка и разное из бумаг Томаса Джефферсона»

Нынешняя тревога имела эффект приостановки нашей внешней торговли. Ни один купец не рискует отправить ни одного судна; и я думаю, вероятно, это будет продолжаться в значительной степени, пока мы не получим ответ из Англии. Наши урожаи необычайно обильны. Урожай мелкого зерна теперь собран к югу отсюда, и жатва продвигается здесь.

Примите мои приветствия и заверения в привязанном уважении и почтении.

Т. Джефферсон.

LETTER LVII.—TO THE MARQUIS DE LA FAYETTE, July 14, 1807

МАРКИЗУ ДЕ ЛАФАЙЕТУ.

Вашингтон, 14 июля 1807 г.

Мой дорогой друг,

Я получил вчера вечером ваши письма от 20 февраля и 29 апреля, и судно, только что отплывающее из Балтимора, позволяет мне поспешно подтвердить их получение; заверить вас в том, с каким радушием я принимаю все, что исходит от вас, и в продолжении моего привязанного уважения к вам и вашей семье. Я узнаю с большой обеспокоенностью, действительно, о состоянии здоровья мадам де Лафайет. Я надеюсь, что у меня еще впереди удовольствие узнать о его полном восстановлении. Она слишком молода, чтобы не давать большой уверенности этой надежде.

Измеряя счастье американской шкалой и искренне желая его вам и вашей семье, мы беспокоились о том, чтобы увидеть их обосновавшимися на этой стороне великой воды. Но я не уверен, что можно найти какой-либо эквивалент потере того вида общества, к которому наши привычки формировались с младенчества. Конечно, если бы вы были, как я желал, во главе правительства Орлеана, Берр никогда не доставил бы мне ни одного момента беспокойства. Его заговор был одним из самых позорных, пример которого когда-либо предоставит история. Он намеревался отделить от нас западные штаты, присоединить к ним Мексику, поставить себя во главе их, установить то, что он счел бы энергичным правительством, и таким образом предоставить пример и инструмент для ниспровержения нашей свободы. Человек, который мог ожидать осуществить это с американскими материалами, должен быть подходящим субъектом для Бедлама. Серьезность преступления, однако, требует более серьезного наказания. Тем не менее, хотя в Соединенных Штатах нет человека, который сомневался бы в его виновности, таковы ревнивые положения наших законов в пользу обвиняемого против обвинителя, что я сомневаюсь, будет ли он осужден. Из сорока восьми присяжных, которые должны быть вызваны, он должен выбрать двенадцать, которые должны судить его, и если найдется хоть один, который не согласится признать его виновным, он освобождается само собой. Мне жаль говорить вам, что Боллман был правой рукой Берра во всех его преступных схемах. Будучи доставленным в тюрьму здесь, он сообщил г-ну Мэдисону и мне все планы, всегда, однако, извиняясь за Берра, насколько это было возможно. Но его последующие увертки доказали его выдающуюся подлость. Я дал ему помилование, однако, которое покрывает его от всего, кроме позора. Я был тем более удивлен его вовлечением в это дело, учитывая особые мотивы, которые он должен был чувствовать для верности. Когда я пришел в правительство, я разыскал его из-за услуг, которые он оказал вам, лелеял его, предложил ему два разных назначения, которые, долго держа их на рассмотрении, он отклонил из коммерческих соображений, и дал бы ему все, для чего он был пригоден. Будьте уверены, он недостоин когда-либо снова занимать заботу любого честного человека. Ничто никогда так сильно не доказывало врожденную силу нашей формы правления, как этот заговор. Берр, вероятно, нанял тысячу человек следовать за его судьбой, не сообщая им о своих проектах иначе, чем уверяя их, что правительство одобряет их. В момент, когда была издана прокламация, разуверяющая их, он обнаружил, что остался лишь с тридцатью головорезами. Народ поднялся в массе везде, где он был или подозревался, и их собственной энергией дело было раздавлено в одно мгновение, без необходимости нанимать человека из военных, кроме как для заботы о своих соответствующих постах. Его первым предприятием должно было быть захват Нового Орлеана, который, как он предполагал, мощно обуздает верхнюю страну и поставит его у дверей Мексики. С удовольствием сообщаю вам, что ни один местный креол и только один американец из тех, кто поселился там до того, как мы получили это место, не принял с ним никакого участия. Его сторонниками были новые эмигранты из Соединенных Штатов и других мест, беглецы от правосудия или долгов, а также авантюристы и спекулянты всех описаний.

Я прилагаю прокламацию, которая покажет вам критическое положение, в котором мы находимся в настоящее время с Англией. Никогда со времен битвы при Лексингтоне я не видел эту страну в таком состоянии озлобления, как в настоящее время. И даже это не произвело такого единодушия. Федералисты сами объединяются с нами относительно цели, хотя они вернутся к своему старому ремеслу осуждения каждого шага, который мы предпринимаем для ее достижения. «Репарация за прошлое и безопасность на будущее» — наш девиз. Будут ли они уступлены свободно или потребуют прибегнуть к не-сношениям или войне, еще предстоит увидеть. У нас фактически почти две тысячи человек в поле, прикрывающих уязвимые части побережья и отрезающих снабжение британских судов.

Боюсь, я был очень неуспешен в своих попытках послужить мадам де Тессе в ее вкусе к посадкам. Коробка семян и т. д., которую я отправил ей в конце 1805 года, была доставлена вместе с судном в Англию и выгружена так поздно, что я боюсь, она потеряла их пользу для того сезона. Другая коробка, которую я подготовил осенью 1806 года, боюсь, была столь же задержана из-за других случайностей. Однако я буду упорствовать в своих попытках.

Представьте меня с уважением ей, г-ну де Тессе, мадам де Лафайет и вашей семье, и примите мои привязанные приветствия и заверения в постоянном уважении и почтении.

Т. Джефферсон.

LETTER LVIII.—TO JOHN PAGE, July 17, 1807

ДЖОНУ ПЕЙДЖУ.

Вашингтон, 17 июля 1807 г.

Мой дорогой друг,

Ваше письмо от 11-го числа получено. При назначениях на государственные должности, приносящие лишь прибыль, я всегда считал, что верная служба в нашей первой или второй революции дает преимущество в притязаниях, и что назначения на этом принципе удовлетворят публику и укрепят то доверие, которое столь необходимо, чтобы позволить исполнительной власти направить всю общественную силу на наилучшую пользу нации. О талантах и честности г-на Боллинга Робертсона я давно осведомлен и с радостью использовал бы их там, где таланты и честность требуются. Я думал о нем для вакантного места секретаря территории Орлеан, но, предполагая, что жалованье в две тысячи долларов не больше того, что он зарабатывает своей профессией, и оставаясь со своими друзьями, я, в отчаянии, не предложил это ему. Если бы он согласился, я назвал бы его немедленно с величайшим удовлетворением. Возможно, вы могли бы проинформировать меня по этому пункту.

Что касается майора Гиббонса, то я действительно припоминаю, что в какой-то случайной беседе упоминалось, будто самые видные сообщники Берра находились у него дома; но это произвело на меня столь незначительное впечатление, что я не помню ни повода, ни самого человека. По этому вопросу я часто высказывал принципы, которыми руководствуюсь, с пожеланием, чтобы они были поняты федералистами, занимающими государственные должности. Я никогда не смещал человека только за то, что он федералист: я никогда не желал, чтобы они голосовали на выборах иначе, чем по собственному усмотрению. Но поскольку ни одно правительство не могло бы выполнять свои обязанности с наибольшей пользой для своих граждан, если бы его агенты систематически препятствовали, а не исполняли все его меры, и использовали покровительство и влияние своих должностей против правительства и его мер, я лишь просил их соблюдать спокойствие, и тогда они будут в безопасности: если же их совесть побуждает их принимать активное и ревностное участие в оппозиции, она также должна побуждать их уйти с поста, который они не могут добросовестно занимать, сохраняя верность возложенным на них обязанностям; и в случае отказа уйти я смещал их; то есть тех, кто поддерживал активную и ревностную оппозицию правительству. Ничего из того, что я до сих пор слышал о майоре Гиббонсе, не ставит его под угрозу в свете этих принципов.

Я весьма доволен пылом, проявленным нашими соотечественниками в связи с недавним британским бесчинством. Это придает нам больше уверенности в поддержке нашего требования о возмещении ущерба за прошлое и гарантиях на будущее, то есть о прекращении насильственного набора в матросы. Если мотивы справедливости или интереса побудят Великобританию к этому, это позволит избежать войны: но если в этом будет отказано, мы выиграем время для того, чтобы вернуть наши корабли и имущество, а также по меньшей мере двадцать тысяч моряков, находящихся сейчас в плавании, которые могут укомплектовать двести пятьдесят каперских судов. Потеря их для нас стоила бы Великобритании многих побед при Ниле и Трафальгаре. Это время также может быть с пользой употреблено на подготовку, которая позволит нам нанести быстрые и глубокие удары.

Передайте мои сердечные и почтительные приветствия миссис Пейдж, и примите их сами.

Т. Джефферсон.

LETTER LIX.—TO WILLIAM DUANE, July 20, 1807

УИЛЬЯМУ ДУЭЙНУ.

Вашингтон, 20 июля 1807 г.

Сэр,

Хотя я не всегда могу подтверждать получение сообщений, я заслуживаю их продолжения, используя их все, насколько это возможно. Некоторые из ваших предложений уже приходили мне на ум, другие будут рассмотрены. Приближается время, когда наши друзья должны дать нам возможность слышать все, ожидая от нас, что мы ничего не скажем; когда нам понадобится все их доверие в том, что делается все, что может быть сделано, и когда нашей величайшей похвалой будет то, что мы, по-видимому, ничего не делаем. Закон об откомандировании ста тысяч ополченцев, ассигнования на него и на укрепления позволяют нам делать все для сухопутной службы, как если бы Конгресс был здесь; а что касается морских дел, их мнение известно. Курс, которого мы придерживались, дал нашим купцам драгоценную передышку, чтобы отозвать свое имущество и наших моряков, а отсрочка созыва Конгресса поможет избежать слишком быстрой тревоги у противника. Впрочем, они будут созваны в свое время. Хотя мы требуем от Англии того, что является лишь правом — возмещения за прошлое и гарантий на будущее, — поскольку их гордость, возможно, даже вероятно, помешает им уступить в той мере, в какой мы потребуем, мое мнение таково, что общественное мнение, которое, как я полагаю, готово к войне, должно сохранять эту позицию. Бог знает, они уже достаточно часто давали нам повод к войне прежде; но это было по вопросам, которые не объединили бы нацию. Теперь же они затронули струну, которая вибрирует в каждом сердце. Итак, настало время уладить старое и новое.

Я часто желал случая сказать вам слово по поводу императора России, о характере и ценности которого для нас, я подозреваю, вы не осведомлены должным образом. Более добродетельного человека, я полагаю, не существует, как и того, кто более восторженно предан улучшению положения человечества. Вероятно, однажды он падет жертвой этого, поскольку монарх с такими принципами не подходит русскому дворянству. Он не обладает выдающимся умом, но он высокого порядка. Он проникся особой привязанностью к этой стране и ее правительству, о чем предоставил мне как публичные, так и личные доказательства. Наша нация, подобно его, привычно нейтральна, наши интересы в отношении прав нейтральных стран и наши настроения совпадают. И когда состоятся мирные конференции, мы уверены в друге в его лице. Фактически, хотя в вопросах реституции он будет на стороне Англии, в вопросах прав нейтральных стран он будет с Бонапартом и любой другой державой в мире, кроме Англии: и я полагаю, что у Англии никогда не будет мира, пока она не подпишется под справедливым кодексом морского права. Я затронул эту тему, потому что уверен, что Россия (пока жив ее нынешний монарх) является наиболее сердечно дружественной к нам из всех держав на земле, сделает больше всего, чтобы помочь нам, и наиболее достойна примирения. И хотя источник этой информации должен оставаться предметом доверия между нами, желательно, чтобы эти настроения стали настроениями нации. Приветствую вас с почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LX.—TO GEORGE HAY, August 20, 1807

ДЖОРДЖУ ХЭЮ.

Монтичелло, 20 августа 1807 г.

Дорогой сэр,

Вчера я получил ваше любезное письмо от 11-го числа. Ошибка почтового отделения послужила причиной задержки. Перед лицом беспристрастных присяжных поведение Берра изобличило бы его самого, даже если бы против него не было представлено ни одного слова свидетельских показаний. Но до какого состояния доведут наш закон партийные чувства тех, кто его отправляет? Почему Бланнерхассет, Дейтон и другие не требуют частных и удобных помещений? В стране, где равное применение закона к любому положению человека является фундаментальным, как можно было отказать им в этом? Как можно когда-либо отказать в этом самому опустившемуся преступнику? Приложенное письмо Джеймса Моррисона, содержащее копию письма Олстона к Бланнерхассету, было получено вчера. Я прилагаю их, поскольку правильно, чтобы все эти бумаги находились в одном месте, и потому что вы должны знать дело и все его обстоятельства, чтобы понимать все, что может всплыть в ходе процесса. Можно ли сомневаться в обоснованности мнения автора письма? Ибо как бы эти и другие обстоятельства, ставшие нам известными, ни склоняли нас к мысли, что хвастливое письмо, которое он опубликовал, и дерзкое, которое он написал мне, были задуманы как ширма, их недостаточно для законного осуждения. Бланнерхассет и его жена, возможно, могли бы рассказать нам достаточно. Я сочувствую страданиям, которые вам приходится переносить в такое время, и приветствую вас с большим почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXI.—TO GEORGE HAY, September 4, 1807

ДЖОРДЖУ ХЭЮ.

Монтичелло, 4 сентября 1807 г.

Дорогой сэр,

Ваше письмо от 1-го числа было получено вчера. Исход был ———, то есть не только оправдать Берра, но и не допустить, чтобы доказательства когда-либо предстали перед миром. Но последнего случаться не должно. Поэтому сейчас более чем когда-либо необходимо, чтобы ни один свидетель не был оплачен или отпущен, пока его показания не будут зафиксированы в письменном виде, либо в том виде, в каком они были даны в суде, либо в том, в каком они были приняты вами в присутствии любого из адвокатов Берра, которые пожелают присутствовать при перекрестном допросе. Все эти материалы будут представлены Конгрессу, чтобы они могли решить, заключалась ли ошибка в доказательствах вины, в законе или в применении закона, и чтобы они могли предусмотреть надлежащее средство правовой защиты для прошлого и будущего. Я также должен просить вас составить аутентичную копию протокола (не говоря, для чего) и прислать ее мне: если мнения судьи не являются его частью, то я должен просить копию их, либо за его подписью, если он предоставит подписанную, либо должным образом заверенную под присягой.

Этот преступник сохранен, чтобы стать точкой сбора всех недовольных и никчемных людей Соединенных Штатов и быть осью, на которой должны вращаться все интриги и заговоры, которыми иностранные правительства могут пожелать обеспокоить нас. Если он будет осужден за проступок, судья должен из приличия дать нам передышку, назначив ему короткое тюремное заключение; но мы должны ожидать, что оно будет очень коротким. Будьте уверены сами и передайте те же заверения своим коллегам, что ваше и их рвение и способности были проявлены в этом деле к моему полному удовлетворению и вашей собственной чести.

Приветствую вас с большим почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXII.—TO GEORGE HAY, September 7, 1807

ДЖОРДЖУ ХЭЮ.

Монтичелло, 7 сентября 1807 г.

Дорогой сэр,

Поздно прошлой ночью я получил ваше письмо от позавчерашнего дня и теперь возвращаю вам повестку. Поскольку я не верю, что окружные суды имеют право приказывать исполнительной власти оставить высшие обязанности и явиться к ним, на каком бы расстоянии они ни находились, я не желаю каким-либо уведомлением о повестке создавать прецедент, который мог бы санкционировать столь нелепое разбирательство. Поэтому я прилагаю письмо, публичное и для суда, охватывающее по существу все, чего они должны желать. Если бумаги, которые были вложены в письмо Уилкинсона, могут, по вашему суждению, быть переданы без ущерба, вы можете их передать. Я возвращаю вам оригинал письма.

Я счастлив, что могу воспользоваться советом мистера Мэдисона по этому случаю, так как он сейчас находится со мной. Мы оба твердо придерживаемся мнения, что судебное преследование против Берра за проступок должно продолжаться в Ричмонде. В случае поражения это нагромоздит горящие угли на голову судьи: в случае успеха это даст время увидеть, может ли быть возбуждено судебное преследование за государственную измену против него в каком-либо и в каком другом суде. Но мы склоняемся к мысли, что, возможно, лучше отправить Бланнерхассета и Смита (Израэля) в Кентукки, чтобы судить их обоих как за государственную измену, так и за проступок. Суд над Дейтоном за проступок может так же хорошо продолжаться в Ричмонде.

Приветствую вас с большим почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXIII.—TO THE REV. MR. MILLAR, January 23, 1808

ПРЕПОДОБНОМУ МИСТЕРУ МИЛЛАРУ,

Вашингтон, 23 января 1808 г.

Сэр,

Я должным образом получил ваше письмо от 18-го числа и благодарен вам за то, что вы написали его, ибо приятнее предотвратить, чем отказать в том, что я не считаю себя уполномоченным исполнить. Я считаю, что правительству Соединенных Штатов конституцией запрещено вмешиваться в религиозные институты, их доктрины, дисциплину или обряды. Это вытекает не только из положения о том, что не должен быть принят никакой закон, касающийся установления или свободного отправления религии, но и из того, которое оставляет за штатами полномочия, не делегированные Соединенным Штатам. Безусловно, никакие полномочия предписывать какие-либо религиозные обряды или брать на себя власть в религиозной дисциплине не были делегированы Генеральному правительству. Это должно оставаться за штатами, насколько это вообще возможно для какой-либо человеческой власти. Но предлагается лишь то, чтобы я рекомендовал, а не предписывал, день поста и молитвы. То есть, чтобы я косвенно присвоил Соединенным Штатам власть над религиозными обрядами, которую конституция прямо исключила для них. Должно быть, имеется в виду и то, что эта рекомендация должна нести некоторую власть и быть подкреплена некоторым наказанием для тех, кто ее игнорирует; пусть не штрафом и тюремным заключением, но некоторой степенью остракизма, возможно, в общественном мнении. И делает ли изменение характера наказания рекомендацию менее обязательной для тех, кому она адресована? Я не верю, что в интересах религии приглашать гражданского магистрата направлять ее обряды, ее дисциплину или ее доктрины; и не в интересах религиозных обществ, чтобы Генеральное правительство было наделено властью устанавливать какое-либо единообразие времени или содержания среди них. Пост и молитва — это религиозные обряды; предписание их — акт дисциплины. Каждое религиозное общество имеет право само определять время для этих обрядов и объекты, подходящие для них, в соответствии со своими собственными особыми догматами; и это право никогда не может быть в большей безопасности, чем в их собственных руках, где его поместила конституция.

Я осознаю, что практика моих предшественников может быть процитирована. Но я всегда верил, что пример исполнительной власти штатов привел к принятию этой власти Генеральным правительством без должного изучения, которое обнаружило бы, что то, что могло быть правом в правительстве штата, было нарушением этого права, когда оно присваивалось другим. Как бы то ни было, каждый должен действовать в соответствии с велениями собственного разума, а мой говорит мне, что Президенту Соединенных Штатов были даны только гражданские полномочия, и никакой власти направлять религиозные обряды своих избирателей.

Я вновь выражаю свое удовлетворение тем, что вы были так добры, предоставив мне возможность объясниться в частном письме, в котором я мог привести свои доводы более подробно, чем это можно было бы сделать в публичном ответе: и я прошу вас принять заверения в моем высоком почтении и уважении.

Т. Джефферсон.

LETTER LXIV.—TO COLONEL MONROE, February 18, 1808

ПОЛКОВНИКУ МОНРО.

Вашингтон, 18 февраля 1808 г.

Мой дорогой сэр,

Вы сообщили мне, что инструменты, которые вы были так добры привезти для меня из Англии, прибудут в Ричмонд с вашим багажом, и вы хотели знать, что с ними делать там. Я попрошу вас оказать мне услугу и передать их мистеру Джефферсону, который перешлет их в Монтичелло тем способом, который я ему посоветую. И я должен просить вас прислать мне либо записку с их стоимостью, либо счета, чтобы я мог возместить вам расходы. Между нами не может быть никаких денежных вопросов, против которых это могло бы быть каким-либо зачетом. Но если, вопреки моим воспоминаниям или знаниям, было что-то еще, я прошу оставить это для отдельного урегулирования. Если бы я мог знать сумму заранее, я бы перевел ее и просил об авансе только с той мыслью, что это будет для вас равносильно наличным деньгам по прибытии. Поэтому я должен снова просить вас сообщить мне ее сумму.

Я с бесконечной скорбью наблюдаю за разгорающимся состязанием между вами и другим человеком, которые были очень дороги друг другу, и в равной степени дороги мне. Я искренне молюсь, чтобы эти чувства не пострадали между вами; я уверенно полагаюсь на то, что со мной этого не произойдет. Ибо независимо от велений общественного долга, который предписывает мне нейтралитет, моя искренняя дружба к вам обоим обеспечит его священное соблюдение. Я никому не позволяю беседовать со мной на эту тему. Я уже замечаю, как мой старый друг Клинтон отдаляется от меня. Без сомнения, ему приносят ложь, как и двум другим кандидатам, в формах, которые, какими бы ложными они ни были, он едва ли может подвергнуть сомнению. Тем не менее, я был столь же осторожен и в отношении него, никогда не говоря ни слова на его тему. Цель состязания — честная и достойная, в равной степени открытая для вас всех; и я не сомневаюсь, что личное поведение всех будет настолько безупречным, что не даст повода для недовольства друг другом. Но ваши друзья не будут столь деликатны. Я слишком хорошо знаю по опыту ход политических споров и обострение духа, в которое они вырождаются, чтобы не опасаться за сохранение вашего взаимного уважения. Одно задевающее слово влечет за собой другое, затем третье, и всегда с возрастающей желчностью, пока все сдержанность не будет отброшена, и вам самим станет трудно удержаться от сетей, в которые ваши друзья будут пытаться вас запутать, и избежать участия в их страстях, которое они будут пытаться вызвать. Искреннее воспоминание о том, что вы знаете друг о друге, будет истинным лекарством. Что касается меня, я надеюсь, что они пощадят меня. Мое стремление к уединению настолько сильно, что я с трудом справляюсь с ежедневной рутиной своего долга. Но мое желание уединения само по себе не сильнее, чем желание унести в него привязанность всех моих друзей. Я всегда рассматривал мистера Мэдисона и вас как две главные опоры моего счастья. Если бы кто-то из них был отнят, я счел бы это одним из величайших бедствий, которые могли бы постичь мой будущий душевный покой. У меня есть большая уверенность, что искренность и высокий ум обоих уберегут меня от этого несчастья, сама возможность которого до сих пор так давила на мой разум, что я не мог успокоиться, не облегчив его.

Примите мои почтительные приветствия для вас и миссис Монро, и будьте уверены в моей постоянной и искренней дружбе.

Т. Джефферсон.

LETTER LXV.—TO COLONEL MONROE, March 10, 1808

ПОЛКОВНИКУ МОНРО.

Вашингтон, 10 марта 1808 г.

Дорогой сэр,

Из вашего письма от 27-го числа прошлого месяца я вижу, что во время вашей недавней миссии у вас сложились болезненные впечатления, о которых я никогда не подозревал. Поэтому я должен изучить основания, ибо объяснения между разумными людьми всегда могут принести только пользу. 1. Вы считаете, что миссия мистера Пинкни в качестве вашего помощника была в некотором роде оскорбительной для вас. Если бы я взял эту меру на себя, я мог бы сказать в ее оправдание, что это была регулярная и привычная практика Соединенных Штатов во всех формах, в которых существовало их правительство. Мне не нужно перечислять многочисленные примеры, потому что вы легко их вспомните. Я ездил как помощник доктора Франклина и мистера Адамса, вы — как помощник сначала мистера Ливингстона, а затем мистера Пинкни, и я действительно верю, что едва ли был великий случай, который не породил бы чрезвычайную миссию. Тем не менее, хорошо известно, что я был решительно против этого в случае, на который вы жалуетесь. Комитет Сената посетил меня с двумя резолюциями этого органа по вопросу о насильственном наборе и грабежах со стороны Великобритании, прося меня потребовать удовлетворения. После вручения резолюций комитет вступил в свободную беседу и заметил, что, хотя Сенат не может формально рекомендовать какую-либо чрезвычайную миссию, тем не менее, как частные лица, они единодушны в отношении этой меры, и они настаивали на ней. Я был настолько против этого и дал им такой жесткий ответ, что они почувствовали это и говорили об этом. Но на этом дело не закончилось. Члены другой Палаты подхватили эту тему и насели на меня индивидуально, причем это были лучшие друзья как вам, так и мне, и они представили ответственность, которую неудача в получении возмещения возложила бы на нас обоих, преследуя поведение в оппозиции к мнению почти каждого члена законодательного органа. Я счел необходимым, в конце концов, уступить свое собственное мнение общему смыслу национального совета, и это действительно, казалось, вызвало ликование среди них; не из-за отсутствия доверия к вам, а из-за веры в эффект, который чрезвычайная миссия оказала бы на британский разум, продемонстрировав степень важности, которую эта страна придавала правам, которые мы считали нарушенными.

2. Вы жалуетесь на то, как был принят договор. Но каким был этот способ? Я не могу предположить, что вы хоть на мгновение поверили тому вздору, который был наводнен во всех видах в публичных газетах, или тысячам речей, которые они вложили в мои уста, ни слова из которых я никогда не произносил. Я не был нечувствителен в то время к видам на вред, с которыми была сфабрикована эта ложь. Но моя уверенность была тверда, что ни вы, ни британское правительство, в равной степени возмущенные ими, не поверите, что я способен сделать редакторов газет доверенными лицами моих речей или мнений. Факт был таков. Договор был передан нам мистером Эрскином в день, когда Конгресс должен был разойтись. Двое сенаторов спросили меня вечером, намерен ли я задержать их из-за договора. Мой ответ был: «что нет: поскольку договор не содержит положений против насильственного набора наших моряков и сопровождается своего рода протестом британских министров, который оставил бы это правительство свободным рассматривать его как договор или не договор, в зависимости от их собственного удобства, я не буду доставлять им беспокойство обсуждать его». Это было по существу, и почти дословно, то, что я говорил всякий раз, когда об этом заходила речь, и я никогда не упускал случая, когда это было возможно, оправдать вас и мистера Пинкни, выражая свое убеждение, что это все, что можно было получить от британского правительства; что вы сказали их комиссарам, что ваше правительство не может быть обязано ратифицировать, потому что это противоречит их инструкциям; конечно, что это следует рассматривать только как проект; и в этом свете я публично заявил об этом в своем послании Конгрессу на открытии сессии. Ни одна статья договора никогда не была известна за пределами членов администрации, и ни одна его статья не была бы известна и по сей день, если бы не ее публикация в газетах, как сообщалось кем-то из-за океана, как мы всегда понимали. Но что касается меня, я могу торжественно протестовать, как перед самой священной истиной, что я ни на мгновение не упускал из виду вашу репутацию и благоприятное положение в вашей стране и никогда не упускал случая оправдать вашу неудачу в достижении нашего желания как такую, которая, вероятно, была недостижима. Рассматривая, таким образом, весь этот предмет, я не могу сомневаться, что вы осознаете, что ваши впечатления были без должных оснований. Я, конечно, не могу судить, какая ложь могла быть написана или сказана вам; и притом в таких формах, чтобы вызвать веру. Но вы скоро обнаружите, мой дорогой сэр, что настолько укоренилась злоба партийного духа среди нас, что ничему не следует верить, кроме того, что мы слышим собственными ушами. Если вы менее бдительны, чем мы здесь, в этот момент, замыслы сеятелей раздора не преминут осуществиться, и братья и друзья станут чужими и врагами друг другу, никогда не сказав и не подумав ничего дурного друг о друге. Я предполагаю, что самая коварная ложь ежедневно доносится до вас, как и до меня, чтобы вовлечь нас в страсти наших информаторов, и излагается так уверенно и правдоподобно, что даже сомнение становится грубостью по отношению к рассказчику; который, сам будучи обманутым, не имеет иного, кроме дружеского взгляда, чтобы предупредить нас. Мой ответ неизменно таков, что мое знание вашего характера является для меня лучшим свидетельством отрицательного, чем любое утвердительное, которое мой информатор не слышал от вас собственными ушами. Фактически, когда вы пробудете среди нас немного дольше, вы обнаружите, что мало чему следует верить, что затрагивает преобладающие страсти и происходит за пределами наших собственных чувств. Не будем же, мой дорогой друг, пускать наше счастье и наши привязанности в океан клеветы, лжи и злобы, на котором плавают наши доверчивые друзья. Если вас заставили поверить, что я когда-либо делал, говорил или думал что-то недружелюбное по отношению к вашей славе и чувствам, вы причиняете мне вред, столь же беспричинный, сколь и огорчительный для меня. В нынешнем состязании, в котором вы участвуете, я не чувствую страсти, я не принимаю участия, я не выражаю никаких чувств. Кто бы из моих друзей ни был призван к высшим заботам нации, я знаю, что они будут мудро и верно управляться, и насколько мое индивидуальное поведение может повлиять, они будут сердечно поддержаны.

Что касается меня, мне больше нечего просить у мира, кроме как сохранить в уединении столько их уважения, сколько я мог честно заработать, и получить разрешение провести в спокойствии, в кругу моей семьи и друзей, дни, которые еще остались для меня. Достигнув гавани сам, я буду с тревогой (но, конечно, не с желанием быть на их месте) наблюдать за теми, кто все еще борется со штормом, не зная своей судьбы. Ваше плавание до сих пор было благоприятным, и чтобы оно продолжалось с полным процветанием, — искренняя молитва той дружбы, которую я всегда питал к вам, и в которой я теперь заверяю вас, с выражением моего высокого почтения и сердечными приветствиями.

Т. Джефферсон,

LETTER LXVI.—TO RICHARD M. JOHNSON, March 10, 1808

РИЧАРДУ М. ДЖОНСОНУ.

Вашингтон, 10 марта 1808 г.

Сэр,

Я уверен, что вы можете слишком справедливо оценить мои занятия, чтобы нуждаться в извинениях за это запоздалое подтверждение получения вашего письма от 27 февраля. Я не могу не быть глубоко тронут тем хорошим мнением, которое вы изволили выразить о моем поведении в управлении нашим правительством. Это одобрение моих сограждан — самая богатая награда, которую я могу получить. Я осознаю, что всегда намеревался делать то, что было лучше для них: и никогда, ни на одно мгновение, не прислушивался к каким-либо личным интересам. Для меня было источником большой боли встретить так много людей среди наших оппонентов, у которых не было широты взглядов, чтобы различить политическую и социальную оппозицию; которые переносили сразу на личность ненависть, которую они питали к его политическим взглядам. Я полагаю, конечно, что в общественной жизни человек, чьи политические принципы имеют какой-либо решительный характер и у которого достаточно энергии, чтобы придать им силу, всегда должен ожидать столкновения с политической враждебностью со стороны тех, кто придерживается противоположных принципов. Но я пришел к управлению при обстоятельствах, рассчитанных на порождение особой желчности. Я нашел все его должности во владении политической секты, которая хотела превратить его в конечном итоге в форму их заветной модели, английского правительства; и тем временем, чтобы приучить общественное сознание к перемене, управляя им на английских принципах и в английских формах. Избирательное вмешательство народа разрушило все их замыслы, и они обнаружили, что они сами и их крепости власти и прибыли в одно мгновение оказались в руках других доверенных лиц. Плач и инвективы были всем, что у них осталось. Последнее было естественно направлено против агента, выбранного для осуществления многочисленных реформ, которые их ереси сделали необходимыми. Я, конечно, стал мишенью всего, что могли предоставить разум, насмешка, злоба и ложь. Они сосредоточили всю свою ненависть на мне, пока действительно не убедили себя, что я — единственный источник всех их воображаемых бед. Поэтому я надеюсь, что мое уединение уменьшит часть их неприязни к правительству их страны и что мой преемник вступит в более спокойное море, чем я. Он, по крайней мере, найдет корабль государства в руках своих друзей, а не своих врагов. Федерализм мертв, даже без надежды на день воскресения. Бывшие лидеры, конечно, сохраняют свою желчность и принципы; но их последователи слились с нами в настроениях, если не в названии. Если наши сограждане, ныне твердо республиканские, пожертвуют фаворитизмом по отношению к людям ради сохранения принципа, мы можем надеяться, что никакие разногласия больше не поставят под угрозу вырождение в нашем правительстве.

Прошу вас принять мои приветствия и заверения в большом почтении и уважении.

Т. Джефферсон.

LETTER LXVII.—TO LEVI LINCOLN, March 23, 1808

ЛЕВИ ЛИНКОЛЬНУ.

Вашингтон, 23 марта 1808 г.

Дорогой сэр,

Ваше письмо по поводу мистера Ли благополучно дошло. Вы знаете, что наши принципы делают федералистов на должностях безопасными, если они не используют свое влияние для противодействия правительству, а лишь отдают свой собственный голос в соответствии со своей совестью. И этому принципу мы следуем как в отношении тех, кто был назначен на должность другими, так и нами самими.

Мы получили из ваших типографий очень злобное и подстрекательское осуждение администрации, основанное на абсолютной лжи от начала до конца. Автор заслуживал бы примерного наказания за столь позорный пасквиль, если бы мучение его собственного отвратительного нрава не было достаточным наказанием даже для такого низкого преступления, как это. Завершение миссии мистера Роуза, re infectâ, дало мне возможность сообщить вчера Конгрессу все, что касается наших отношений с Англией и Францией, что эффективно подавит мистера Пикеринга и его достойного помощника Куинси. Их характеры настолько похожи, и действительно их внешность, что наводит на мысль, что они родственники. Эмбарго, по-видимому, одобряется даже федералистами повсюду, кроме ваших краев. Альтернативой был выбор между этим и войной, и, по сути, это последняя карта, которую мы можем разыграть, не доводя до войны. Но если мир не наступит в Европе, и если Франция и Англия не согласятся отозвать действие своих декретов и приказов в отношении нас, когда Конгресс соберется в декабре, им придется рассмотреть, в какой момент времени эмбарго, если оно будет продолжено, станет большим злом, чем война. Я склонен полагать, что у нас будет это лето и осень, чтобы подготовиться к обороне наших портовых городов, и надеюсь, что за это время будут завершены оборонительные работы, которые были предусмотрены законодательным органом. Я думаю, что Конгресс разойдется в течение трех недель. Приветствую вас с большой привязанностью и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXVIII.—TO CHARLES PINCKNEY, March 30, 1808

ЧАРЛЬЗУ ПИНКНИ.

Вашингтон, 30 марта 1808 г.

Дорогой сэр,

Ваше письмо от 8-го числа было получено 25-го, и я приступаю к изложению вам моих взглядов на нынешнее состояние и перспективы иностранных дел, с уверенностью, что вы будете использовать их только для своего собственного руководства и мнений, и ни в коем случае не позволите им выйти как от меня. С Францией мы не находимся в непосредственной опасности войны. Ее будущие виды невозможно оценить. Непосредственная опасность разрыва с Англией, в которой мы находимся, отложена на этот год. Это достигнуто эмбарго, так как вопрос стоял просто между этим и войной. Это может продолжаться определенное время, возможно, в течение года, без потери имущества нашими гражданами, а лишь оставаясь неиспользованным в их руках. Однако придет время, когда война будет предпочтительнее продолжения эмбарго. Об этом Конгрессу, возможно, придется решать на своем следующем заседании. Тем временем у нас есть хорошие сведения, что переговоры о мире между Францией и Англией начинаются при посредничестве Австрии. Путь к этому был сглажен решимостью, выраженной Францией (через Moniteur, который является их правительственной газетой), что она сама и ее союзники не будут требовать от Великобритании отказа от ее морских принципов; и они не откажутся от своих. Ничего не будет сказано о них в договоре, и обе стороны будут оставлены в следующей войне действовать по своему усмотрению. Нет сомнения, что смысл этого в том, что все континентальные державы Европы сформируют вооруженный нейтралитет, чтобы обеспечить свои собственные принципы. Если мир будет заключен, мы благополучно переживем шторм в мире и процветании. Если нам есть чего бояться, то это будет после того. Ничем нельзя пренебрегать с этого момента в приведении нашего ополчения в наилучшее состояние и закупке оружия. Я надеюсь, что этим летом мы приведем все наши порты в то состояние обороны, которое Конгресс счел соразмерным нашим обстоятельствам и ситуации; то есть сделаем их hors d’insulte от морской атаки с помощью умеренной эскадры. Если армии будут объединены с их флотами, то не останется иного ресурса, кроме как встретить их в поле. Мы предлагаем набрать семь полков только на текущий год, всегда полагаясь на наше ополчение для операций первого года войны. При любом другом плане мы были бы вынуждены всегда содержать большую постоянную армию. Конгресс разойдется примерно через три недели. Я надеюсь, что капитан Маккомб успешно продвигается с вашими оборонительными сооружениями. К середине лета мы сможем предоставить вам достаточное количество канонерских лодок, чтобы защитить Чарльстон от любых судов, которые могут пересечь бар; но ополчение этого места должно быть надежным, чтобы заполнить комплект людей, необходимых для действий в момент атаки, так как мы укомплектуем их в обычное время только их навигационным экипажем из восьми или десяти хороших моряков. Приветствую вас с большим почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXIX.—TO DOCTOR LEIB, June 23, 1808

ДОКТОРУ ЛЕЙБУ.

Вашингтон, 23 июня 1808 г.

Сэр,

Я должным образом получил ваше письмо, содержащее копию выступления перед обществом Таммани, за что благодарю вас, и особенно за благоприятные чувства, выраженные в мой адрес. Конечно, ничто так не подсластит спокойствие и комфорт уединения, как знание того, что я уношу с собой добрую волю и одобрение моих республиканских сограждан, и особенно тех лиц, в единстве с которыми я так долго действовал. Что касается федералистов, я полагаю, что мы думаем одинаково; ибо, говоря о них, мы никогда не имеем в виду достойную часть наших сограждан, которые считают себя обязанными поддерживать установленные власти каждой ветви и откладывать свою оппозицию до периода выборов. Эти люди, получив название федералистов, пока у власти была федеральная администрация, не заботились о том, чтобы сбросить свое имя, но, придерживаясь своего принципа, являются сторонниками нынешнего порядка вещей. Другая ветвь федералистов, те, кто являются таковыми как по принципу, так и по названию, не одобряют республиканские принципы и черты нашей конституции и, я полагаю, приветствовали бы любое общественное бедствие (за исключением войны с Англией), которое могло бы уменьшить доверие нашей страны к этим принципам и формам. Я обычно считал их скорее пациентами для сумасшедшего дома. Но сейчас они ведут игру с самой пагубной тенденцией, возможно, сами того не осознавая. Они пытаются убедить Англию, что мы страдаем от эмбарго больше, чем они, и что, если они только продержатся некоторое время, мы должны будем отказаться от него. Это правда, придет время, когда мы должны будем отказаться от него. Но если это будет до отмены приказов совета, мы должны будем отказаться от него только ради состояния войны. День не далек, когда это будет предпочтительнее более длительного продолжения эмбарго. Но мы никогда не сможем снять его и позволить нашим судам выйти и быть захваченными по этим приказам, не совершив возмездия. И все же это именно то состояние вещей, которое эти федеральные монархисты пытаются вызвать; и в этом они, к сожалению, могут преуспеть. Но факт в том, что если у нас будет война с Англией, она будет вызвана исключительно их маневрами. Я думаю, что через два или три месяца мы узнаем, каков будет исход. Приветствую вас с почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXX.—TO ROBERT L. LIVINGSTON, October 15, 1808

РОБЕРТУ Л. ЛИВИНГСТОНУ.

Вашингтон, 15 октября 1808 г.

Сэр,

Ваше письмо от 22 сентября ожидало здесь моего возвращения, и только сейчас я смог подтвердить его получение. Объяснение своих принципов, данное вам французским императором в беседе, верно в той мере, в какой оно изложено. Он не желает, чтобы мы воевали с Англией, зная, что у нас нет кораблей для ведения этой войны. Подчиниться выплате Англии дани за нашу торговлю, которую она требует своими приказами совета, означало бы помочь ей в войне против него и дало бы ему законное основание объявить нам войну. Поэтому он заключает, как должен заключить любой рациональный человек, что эмбарго, единственная оставшаяся альтернатива, было мудрой мерой. Это признанные принципы, и если возникнут обстоятельства, которые могут дать преимущество нашей стране в их обнародовании, мы воспользуемся ими. Но поскольку правительствам не свойственно и не приятно выносить свои беседы на публику, я думаю, было бы хорошо, если бы вы рассматривали это как конфиденциальное, оставив правительству право сохранить его или сделать публичным, как того потребует общее благо. Если бы император пошел дальше и сказал, что он осуждает наши суда, добровольно заходящие в его порты в нарушение его муниципальных законов, мы могли бы признать это строго законным, хотя и не дружественным. Но его осуждение судов, захваченных в открытом море его каперами и недобровольно доставленных в его порты, не оправдывается никаким законом, является пиратством, и это то зло, на которое мы жалуемся против него.

Полагая, что вы все еще можете находиться в Клермоне, откуда датировано ваше письмо, я пользуюсь этим обстоятельством, чтобы просить вас передать мои дружеские приветствия канцлеру Ливингстону.

Приветствую вас с почтением и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXXI.—TO DOCTOR JAMES BROWN, October 27, 1808

ДОКТОРУ ДЖЕЙМСУ БРАУНУ.

Вашингтон, 27 октября 1808 г.

Дорогой сэр,

Вы удивитесь, что ваше письмо от 3 июня не было подтверждено до этой даты. Я не получал его до 12 сентября, и, прибыв вскоре после этого в это место, накопление дел, которые я нашел здесь, не позволяло мне заняться им до сих пор. Что вы когда-либо участвовали в каком-либо плане по разделу Союза, я ни на мгновение не верил. Я слишком хорошо знал ваш американизм. Но поскольку предприятие против Мексики носило совсем другой характер, я предполагал, что то, что я слышал на эту тему, возможно. Вы отрицаете это; этого для меня достаточно, и я навсегда отбрасываю эту мысль. Я хотел бы, чтобы можно было распространить мою веру в невиновность на совершенно другой тип людей в Новом Орлеане; но я думаю, что есть достаточно доказательств того, что там есть группа иностранных авантюристов и местных недовольных, которые согласились бы на любое предприятие по отделению той страны от этой. Я действительно хотел видеть, как эти люди получают то, что заслуживают; и согласно максиме самого закона, что inter arma silent leges, что в лагере, ожидающем ежедневной атаки от могущественного врага, самосохранение важнее любого закона, я ожидал, что вместо того, чтобы призывать формы закона для прикрытия предателей, все добрые граждане согласились бы в их задержании. Добились бы мы когда-нибудь нашей Революции, если бы связали себе руки оковами закона, не только в начале, но и в любой части революционного конфликта? Есть крайние случаи, когда законы становятся неадекватными даже для собственного сохранения, и где универсальным средством является диктатор или военное положение. Был ли Новый Орлеан в такой ситуации? Хотя мы здесь знали, что сила, предназначенная против него, была подавлена на Огайо, мы полагали, что это было неизвестно в Новом Орлеане в то время, когда сообщники Берра призывали на помощь закон, чтобы позволить им совершить его подавление, и что было разумно, согласно состоянию информации там, действовать в ожидании ежедневной атаки. Об этом вы лучший судья.

Берр находится в Лондоне и распространяет среди своих друзей, что это правительство предлагает ему два миллиона долларов, как только он сможет поднять знамя восстания размером с носовой платок. Некоторые из его сторонников поверят в это, потому что они этого хотят. Но те, кто знает его лучше всех, не поверят в это больше только потому, что он это говорит. Что касается меня, даже в самые лестные для него периоды заговора, я ни на мгновение не испытывал страха. Мое долгое и близкое знание моих соотечественников убеждало и убеждает меня, что, если когда-нибудь возникнет необходимость развернуть знамена закона, мир увидит, как малочисленны и жалки те, кто выступит в оппозиции. Я так же мало боюсь иностранного вторжения. Я действительно считал своим долгом быть готовым встретить даже самое мощное, например, Бонапарта, единственными компетентными средствами — классификацией ополчения и предоставлением младших классов в распоряжение общества: но урок, который он получает в Испании, искореняет все опасения из моего разума. Если на полуострове, шея которого прилегает к нему и находится в его распоряжении, где он может провести любую армию без возможности перехвата или препятствия со стороны какой-либо иностранной державы, он считает необходимым начать с армии в триста тысяч человек, чтобы покорить нацию в пять миллионов, огрубевшую от невежества и изнуренную долгим миром, и должен находить постоянные подкрепления тысячами за тысячами, необходимыми для достижения в конце концов завоевания, столь же сомнительного, сколь и нежелательного, какие числа были бы необходимы против восьми миллионов свободных американцев, разбросанных по такой обширной территории, которая измотала бы его просто маршами, нехваткой продовольствия, осенними болезнями и т.д.? Как бы они были доставлены и как подкреплены через океан в три тысячи миль, находящийся во владении злейшего врага, чей мир, подобно покою собаки, никогда не бывает более чем мгновенным? И ради чего? Ради ничего, кроме тяжелых ударов. Если бы орлеанские креолы только задумались над этими истинами, они бы держались за Американский Союз, душой и телом, как за свою первую привязанность, и мы были бы там в такой же безопасности, как и везде. Я не сомневаюсь в их привязанности к нам в предпочтении перед англичанами.

Приветствую вас с искренней дружбой и уважением.

Т. Джефферсон.

LETTER LXXII.—TO LIEUTENANT GOVERNOR LINCOLN, November 13, 1808

ВИЦЕ-ГУБЕРНАТОРУ ЛИНКОЛЬНУ.

Вашингтон, 13 ноября 1808 г.

Дорогой сэр,

Я прилагаю петицию из Нантакета и направляю ее на ваше решение. Наше мнение здесь таково, что это место было настолько глубоко вовлечено в контрабанду, что если оно нуждается, то это потому, что оно незаконно отправило то, что должно было сохранить для собственного потребления. Будьте добры помнить, что я просил вас оказать услугу и проследить, чтобы ваш штат не испытывал реальной нужды, в то время как, когда заявки подаются лишь для прикрытия мошенничества, никакие средства для этого не должны предоставляться. Я полагаю, что в Массачусетсе пока не может быть нужды, так как я проинформирован, что разрешения губернатора Салливана открыто покупаются и продаются здесь, в Александрии и на других рынках. Конгрессиональная кампания только начинается: можно выбрать только из трех альтернатив. 1. Эмбарго. 2. Война. 3. Подчинение и дань. И, удивительно сказать, у последней не будет недостатка в сторонниках. Реальный вопрос, однако, будет лежать между двумя первыми, по которым существует значительное разделение. Пока что первая, кажется, преобладает; но мнения еще отнюдь не устоялись. Возможно, сторонники второй предпочтут формальному объявлению войны общие каперские свидетельства, потому что при отмене их эдиктов воюющей стороной отзыв каперских свидетельств восстанавливает мир без задержек, трудностей и церемоний договора. В этом случае я считаю справедливым оставить тем, кто должен действовать по ним, решения, которые они предпочитают, будучи сам лишь зрителем. Я не чувствовал бы себя оправданным, направляя меры, которые те, кто должен их исполнять, не одобрили бы. Наша ситуация поистине сложна. Мы были прижаты воюющими сторонами к самой стене, и любое дальнейшее отступление невозможно. Приветствую вас с искренней дружбой.

Томас Джефферсон.

LETTER LXXIII.—TO THOMAS JEFFERSON RANDOLPH, November 24, 1808

ТОМАСУ ДЖЕФФЕРСОНУ РЭНДОЛЬФУ.

Вашингтон, 24 ноября 1808 г.

Мой дорогой Джефферсон,

Твое положение, когда ты оказался так далеко от нас и в одиночестве, не может не вызывать у всех нас большой тревоги за тебя. Благодаря твоему особому положению и знакомствам, к которым тебе было рекомендовано прибегнуть, было сделано все возможное, чтобы оградить тебя от опасностей, которые тебя окружают. Но, будучи брошенным в огромный мир, среди совершенно чужих людей, без друга или наставника, который мог бы дать совет, к тому же в столь юном возрасте и с таким малым опытом общения с людьми, ты подвергаешься большим опасностям, и все же твоя безопасность должна зависеть от тебя самого. Решимость никогда не совершать дурных поступков, благоразумие и добродушие во многом помогут тебе завоевать уважение окружающих. Когда я вспоминаю, что в четырнадцать лет вся забота о себе и руководство собой были полностью возложены на меня самого, без родственника или друга, способного посоветовать или направить меня, и вспоминаю, в какой дурной компании я время от времени оказывался, я поражаюсь, как это я не свернул на их путь и не стал столь же бесполезным для общества, как они. Мне посчастливилось очень рано познакомиться с людьми весьма высокого положения и постоянно желать, чтобы я когда-нибудь стал таким, как они. В моменты искушений и трудностей я спрашивал себя: что сделали бы доктор Смолл, мистер Уит, Пейтон Рэндольф в этой ситуации? Какой образ действий обеспечит мне их одобрение? Я уверен, что такой способ принятия решений о своем поведении способствовал его правильности больше, чем любые способности к рассуждению, которыми я обладал. Зная ровный и достойный путь, которым они следовали, я ни на мгновение не мог усомниться в том, какой из двух путей был бы для них характерен. В то время как, пытаясь достичь той же цели путем моральных рассуждений и с предвзятым взглядом юности, я часто совершал бы ошибки. В силу обстоятельств моего положения я часто оказывался в обществе любителей скачек, карточных игроков, охотников на лис, ученых и профессионалов, а также достойных людей; и много раз я спрашивал себя в восторженный момент гибели лисы, победы любимой лошади, исхода вопроса, красноречиво обсуждаемого в суде или в великом совете нации: что ж, какой из этих видов репутации я бы предпочел? Репутацию жокея? Охотника на лис? Оратора? Или честного защитника прав моей страны? Будь уверен, мой дорогой Джефферсон, что эти маленькие возвращения к самим себе, эта привычка к самоанализу не пустячны и не бесполезны, но ведут к разумному выбору и неуклонному следованию тому, что правильно.

Я упоминал добродушие как одно из средств сохранения нашего мира и спокойствия. Оно является одним из самых эффективных, и его действие настолько хорошо имитируется и подкрепляется искусственно вежливостью, что последняя также становится приобретением первостепенной важности. По правде говоря, вежливость — это искусственное добродушие; она покрывает естественную нехватку последнего и в конечном итоге делает привычным суррогат, почти равноценный подлинной добродетели. Это практика жертвования ради тех, кого мы встречаем в обществе, всеми мелкими удобствами и предпочтениями, которые доставят им удовольствие и не лишат нас ничего, заслуживающего хоть мгновения внимания; это придание приятного и лестного оборота нашим выражениям, что расположит к нам других и заставит их быть довольными нами, так же как и самими собой. Какая дешевая цена за добрую волю другого! Когда это делается в ответ на грубость, сказанную другим, это приводит его в чувство, умеряет и исправляет его самым благотворным образом и в глазах окружающих ставит его к ногам вашего добродушия. Но, излагая правила благоразумия для нашего поведения в обществе, я не должен упустить важное правило: никогда не вступать в споры или дискуссии с другими. Я еще не видел ни одного случая, чтобы один из двух спорщиков убедил другого с помощью аргументов. Я видел много случаев, когда они горячились, становились грубыми и стреляли друг в друга. Убеждение — это результат наших собственных беспристрастных рассуждений, либо в уединении, либо при беспристрастном взвешивании про себя того, что мы слышим от других, оставаясь при этом не связанными обязательствами в споре. Это было одно из правил, которое, превыше всех остальных, сделало доктора Франклина самым любезным человеком в обществе: «никогда никому не противоречить». Если его принуждали высказать мнение, он делал это, скорее задавая вопросы, как будто для получения информации, или выражая сомнения. Когда я слышу, как другой высказывает мнение, которое не является моим, я говорю себе: он имеет право на свое мнение, как и я на свое; почему я должен ставить его под сомнение? Его ошибка не причиняет мне вреда, и стану ли я Дон Кихотом, чтобы силой аргументов привести всех людей к одному мнению? Если факт изложен неверно, вероятно, он доволен верой в него, и я не имею права лишать его этого удовлетворения. Если ему нужна информация, он попросит ее, и тогда я дам ее в сдержанных выражениях; но если он все еще верит в свою версию и проявляет желание спорить со мной о факте, я выслушиваю его и ничего не говорю. Это его дело, а не мое, если он предпочитает заблуждение. Среди нас чаще всего встречаются два класса спорщиков. Первый — это молодые студенты, только что переступившие порог науки, с первым взглядом на ее контуры, еще не заполненные деталями и модификациями, которые принесло бы им дальнейшее продвижение. Другой состоит из несдержанных и грубых людей в обществе, которые увлеклись политикой. (Добродушие и вежливость никогда не вносят в смешанное общество вопрос, по которому, как они предвидят, возникнет расхождение во мнениях.) От обоих этих классов спорщиков, мой дорогой Джефферсон, держись подальше, как от зараженных желтой лихорадкой или чумой. Считай себя, находясь с ними, среди пациентов Бедлама, нуждающихся скорее в медицинской, чем в моральной помощи. Будь только слушателем, держись в рамках, и старайся выработать в себе привычку к молчанию, особенно в политике. В лихорадочном состоянии нашей страны ничего хорошего не может получиться от любой попытки наставить на путь истинный одного из этих пылких фанатиков, будь то в фактах или в принципах. Они твердо решили, в какие факты они будут верить и на основе каких мнений будут действовать. Поэтому обходи их стороной, как обходил бы разъяренного быка: не дело здравомыслящего человека оспаривать дорогу у такого животного. Ты будешь более подвержен, чем другие, тому, что эти животные будут трясти перед тобой рогами, из-за отношений, в которых ты состоишь со мной. Полные политического яда и готовые видеть во мне и ненавидеть меня как главу партии-антагониста, твое присутствие будет для них тем же, чем рвотная трава для больной собаки, средством для вызова извержения. Смотри на них именно такими глазами и жалей их как объекты, которым ты можешь оказать лишь временное облегчение. Мой характер не в их власти. Он в руках моих сограждан в целом и будет предан чести или позору вердиктом республиканской массы нашей страны, в зависимости от того, что они сами видели, а не от того, что сказали их и мои враги. Никогда, поэтому, не считай этих щенков в политике заслуживающими твоего внимания и всегда показывай, что ты не боишься оставить мой характер на суд общественного мнения. Неуклонно следуй занятиям, которые привели тебя в Филадельфию, будь очень разборчив в обществе, к которому примыкаешь, избегай таверн, пьяниц, курильщиков, бездельников и вообще распутных людей; ибо именно с такими возникают ссоры и раздоры; и ты найдешь свой путь более легким и спокойным. Границы моей бумаги предупреждают меня, что пора заканчивать с моим нежным прощанием.