«Любовные похождения библиомана»

ЛЮБОВНЫЕ ИСТОРИИ БИБЛИОМАНИАКА

АВТОР:

ЮДЖИН ФИЛД

Введение

Решение основать рассказ или серию очерков на радостях, приключениях и злоключениях, связанных с библиоманией, пришло к моему брату не импульсивно. В течение многих лет, а точнее, на протяжении большей части почти четвертьвековой журналистской деятельности, он воспевал в прозе и стихах — и всегда в своей самой счастливой и восхитительной манере — удовольствия книжной охоты. Будучи сам неутомимым собирателем книг, владельцем библиотеки столь же ценной, сколь и интересной, библиотеки, содержащей тома, добытые лишь ценой больших личных жертв, он питал самое живое сочувствие к недугу, именуемому библиоманией, и знал, как мало кто из сравнительно небогатых людей, полупатетическую, полукомическую сторону этого неизлечимого душевного расстройства.

Газетная колонка, которую он вел почти ежедневно в течение двенадцати лет, содержала немало едких замечаний и мягких насмешек над теми из его несчастных сограждан, которые благодаря ему стали печально известны своей преданностью старым книжным полкам и аукционным распродажам. И при этом никто не был более прилежен, чем этот самый добродушный циник, в выслеживании заплесневелого трофея, невзирая на его стоимость или сопутствующие трудности. «Других спасаю, а себя спасти не могу», — шутливо восклицал он.

В его опубликованных произведениях содержится немало свидетельств того, как мой брат ценил то, что он где-то охарактеризовал как «утешительный недуг библиомании». Ничто из любви к книжной охоте не было выражено более удачно, чем «Молитва библиомания», в которой встревоженный проситель горячо утверждает:

«Но если, Господи, Тебе угодно Меня в искушенье вновь ввести, Прошу смиренно: пусть сегодня Мне в этом счастье обрести; Пусть искушеньем станет книга, Что я куплю, сберегу, храня, И чтоб другие, глядя дико, Скорбели: дешево взял я!»

И снова, в «Невесте библиомания», ничто не передает дух неизлечимого пациента лучше, чем это:

«Проза — когда я жаждал прозы, Стихи — когда тянулся к ним, Даря покой, стирая слезы Сердцу и мыслям дорогим. О, я б одел сей дар бесценный В наряд изысканный, тугой, И спрятал там, где взор надменный Не встретил бы ее — лишь мой!»

В «Дорогом старом Лондоне» поэт сетовал, что «великолепный Гораций за бесценок» смеется над его бедностью, а в «Призраке Дибдина» он упивался наслаждениями, ожидающими библиомания в загробной жизни, куда нет доступа женщинам, которые, «нуждаясь в провизии, поднимают шум, если мы покупаем книги»; в то время как в «Флейле, Траске и Бисланде» заключена сама суть библиомании — неутолимая жажда обладания. И все же, несмотря на эти самообвинения, именно библиофилия, а не библиомания, была бы словом, характеризующим его добросовестные устремления. Если он и покупал редкие и причудливые книги, то лишь для того, чтобы владеть ими в полной мере, как внутренне, так и внешне. Мания к книгам заставляла его постоянно покупать; любовь к книгам пришла следом, чтобы сделать их частью его самого и его жизни.

Ближе к концу августа текущего года мой брат написал первую главу «Любовных историй библиомания». В то время он был в истощенном физическом состоянии и, по-видимому, не был способен к сколько-нибудь продолжительному литературному труду. Но перспектива удовлетворить давно лелеемую амбицию, радость начала истории, которую он так надеялся написать, казалось, придала ему новые силы, и он погрузился в работу с энтузиазмом, который, увы, ввел в заблуждение тех, кто с тревогой отмечал его угасающую телесную бодрость. Долгие годы ни одно литературное занятие не доставляло ему такого удовольствия, и при обсуждении хода его работы изо дня в день его глаза светлели, возвращалась вся его прежняя живость, и все выдавало тот живой интерес, который он испытывал к созданию своего воображения, в котором он заново проживал радости охоты книжника. Его горячим желанием было, чтобы эта работа, к выполнению которой он так долго готовился, стала, как он шутливо выражался, памятником извинительной компенсации классу людей, которых он так юмористически поносил, и те, кто знал его близко, узнают в недостатках библиомания смиренное признание его собственных слабостей.

Легко понять из самой природы этого предприятия, что оно было практически безграничным; что библиомания с таким многолетним опытом мог бесконечно болтать о своих «любовных похождениях» и при этом не рисковать повториться. Действительно, планы моего брата поначалу не были четко сформированы. Когда его спрашивали или подшучивали над этими амурами, он говорил, что находится в легком положении Сэма Уэллера, когда тот сочинял свою знаменитую валентинку, и может «остановиться» в любой момент. Одну неделю он утверждал, что книжный охотник должен быть способен продержаться по крайней мере год, а на следующей неделе он столь же решительно доказывал, что пора отправлять старика на зимние квартиры и сдавать в печать. Но хотя приближение холодов усиливало его физическое недомогание, он не стал меньше интересоваться своими предписанными часами работы, хотя слабость предупреждала его, что он должен сказать своей книге, как писал его горячо любимый Гораций:

«Fuge quo descendere gestis: Non erit emisso reditis tibi».

Странно ли, что его сердце смягчилось и что он продолжал писать, не желая давать команду к завершению книги, подготовка которой была делом такой любви и утешения?

Во второй половине дня в субботу, 2 ноября, был написан девятнадцатый выпуск «Любовных историй». Это был финал его литературной жизни. Стихи, предположительно написанные другом судьи Мтьюэна, которыми заканчивается глава, были последними словами, написанными Юджином Филдом. В то время он чувствовал себя, по-видимому, так же хорошо, как и в любой другой день осенних месяцев, и ни он, ни кто-либо из членов его семьи не имел ни малейшего предчувствия, что смерть витает над домом. На следующий день, хотя он все еще чувствовал себя неважно, он временами вставал и ходил, всегда бодрый и полный той мягкости и света, которые в его последние годы кажутся теперь подготовкой к жизни за гробом. Он говорил о главе, которую написал накануне, и именно тогда он наметил свой план завершения работы. Оставалось написать только одну главу, и она должна была повествовать о смерти старого библиомания, но не раньше, чем он неожиданно станет наследником очень редкого и почти бесценного экземпляра Горация, приобретение которого ознаменовало бы вершину триумфа книжного охотника. Верный своей любви к сабинскому певцу, западный поэт охарактеризовал бессмертные оды двадцативековой давности как величайшее счастье библиомании.

Рано утром 4 ноября душа Юджина Филда отошла в мир иной. На столе, сложенные и запечатанные, лежали мемуары старика, которому был вынесен смертный приговор. На кровати в углу комнаты, с одной рукой, закинутой за грудь, и улыбкой мира и покоя на безмятежном лице, лежал поэт. Вокруг него, на полках и в шкафах, были книги, которые он так сильно любил. Ах, кто скажет, что в то утро его фантазия не воплотилась в жизнь, и что, когда серый свет благоговейно проникал через окно, эти заветные тома не зашевелились, ожидая веселого голоса: «Добрый день, мои милые друзья. Как любовно они сияют на меня, и как они рады, что мой покой не был нарушен».

Могли ли они сиять на тебя менее любовно, великое сердце, в комнате, согретой твоей привязанностью и теперь освященной смертью? Были ли они менее рады узнать, что покой будет нерушимым во веки веков, поскольку он стал славной наградой, брат мой, для друга, который радостно пришел к нему через свою веру, стремясь к нему через свои труды?

РОЗУЭЛЛ МАРТИН ФИЛД Буэна-Парк, декабрь 1895 г.

Главы этой книги

I

MY FIRST LOVE

II

THE BIRTH OF A NEW PASSION

III

THE LUXURY OF READING IN BED

IV

THE MANIA OF COLLECTING SEIZES ME

V

BALDNESS AND INTELLECTUALITY

VI

MY ROMANCE WITH FIAMMETTA

VII

THE DELIGHTS OF FENDER-FISHING

VIII

BALLADS AND THEIR MAKERS

IX

BOOKSELLERS AND PRINTERS, OLD AND NEW

X

WHEN FANCHONETTE BEWITCHED ME

XI

DIAGNOSIS OF THE BACILLUS LIBRORUM

XII

THE PLEASURES OF EXTRA-ILLUSTRATION

XIII

ON THE ODORS WHICH MY BOOKS EXHALE

XIV

ELZEVIRS AND DIVERS OTHER MATTERS

XV

A BOOK THAT BRINGS SOLACE AND CHEER

XVI

THE MALADY CALLED CATALOGITIS

XVII

THE NAPOLEONIC RENAISSANCE

XVIII

MY WORKSHOP AND OTHERS

XIX

OUR DEBT TO MONKISH MEN

I

МОЯ ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

В этот момент, когда я собираюсь приступить к самому важному делу всей своей жизни, я вспоминаю чувство отвращения, с которым я в разное время читал исповеди людей, прославившихся своими подвигами в царстве любви. Эти хвастовства всегда шокировали меня, ибо я почитаю любовь как самую благородную из страстей, и мне невозможно представить, как тот, кто истинно пал жертвой ее благотворного влияния, может когда-либо после говорить о ней легкомысленно.

И все же были и есть многие, кто находит кажущееся удовольствие в том, чтобы рассказывать вам, сколько завоеваний они совершили, и они нередко имеют дурной вкус объяснять с утомительным многословием пути и средства, которыми эти завоевания были достигнуты; как, право слово, бесчувственный охотник вечно хвастается дичью, которую он перебил, и вечно распространяется о отталкивающих подробностях своих убийств.

Я всегда утверждал, что тому, кто влюблен (а однажды влюбившись, остаешься влюбленным навсегда), на самом деле не в чем признаваться. Любовь — это настолько бесхитростная, настолько пристойная, настолько чистая страсть, что она не включает в себя ничего, что требовало бы или допускало бы исповедь. Тот, следовательно, кто полагает, что в этом изложении моих affaires du coeur (любовных дел) будет какое-либо предательство доверия, или какое-либо обсуждение, предположение или намек, способный либо опозорить любовь или ее почитателей, либо вызвать румянец на щеках привередливых — тот глубоко заблуждается.

И я не собираюсь хвастаться; ибо я не совершил никаких завоеваний. Я ни в коем смысле не герой. В течение многих, очень многих лет я гулял по приятному саду, наслаждаясь сладкими ароматами и успокаивающими зрелищами; никакой заранее определенный маршрут не управлял моим курсом; я бродил, куда хотел, и очень много раз я забредал так далеко в чащу и заросли, что почти терял дорогу. И теперь моя цель — пройтись по этому приятному саду еще раз, приглашая вас составить мне компанию и разделить со мной то удовлетворение, которое может принести возвращение старика к старым местам и старым любовям.

В детстве я был серьезным. Меня мало интересовали те виды спорта, которые обычно возбуждают пыл юности. К играм и упражнениям на свежем воздухе я питал особое отвращение. Я родился в южных широтах, но в возрасте шести лет отправился жить к бабушке в Нью-Гэмпшир, так как оба моих родителя стали жертвами холеры. Эта перемена с мягкого климата Юга на суровость Севера была мне не по душе, и я всегда считал ее ответственной за то слабое здоровье, которое сопровождало меня всю жизнь.

Бабушка поощряла мою нелюбовь к играм; она распознала во мне ту определенную серьезность ума, которую, как я помню, слышал от нее, я унаследовал от нее, и она решила сделать из меня то, чего ей не удалось сделать ни из одного из своих сыновей — профессионального толкователя единственно истинной веры конгрегационализма. По этой причине, а также по той причине, что в нежном возрасте семи лет я публично заявил о своем желании стать священником, — амбиция, совершенно искренняя в то время, — по этим причинам я был должным образом назначен главным любимцем в бабушкиных привязанностях.

Так же отчетливо, как если бы это было вчера, я вспоминаю время, когда встретил свою первую любовь. Это было в передней комнате старого дома, и день был весенним. Передняя комната отвечала тем целям, которые служат так называемые гостиные нынешнего времени. Я помню низкий потолок, большой камин, длинную, широкую каминную полку, латунные каминные щипцы и решетку, высокие часы с их веселой и розовощекой луной, мехи, которые всегда хрипели, восковые цветы под стеклянным колпаком в углу, аллегорическую картину храма Соломона, другую картину маленького Самуила в молитве, высокие стулья с жесткими спинками, скамеечку для ног с весело вышитым верхом, зеркало в позолоченной с черным раме — все эти вещи я помню хорошо и с чувствами нежного почтения, и все же тот день, который я сейчас вспоминаю, был почти семьдесят лет назад!

Лучше всего я помню шкаф, в котором бабушка хранила свои книги, массивное и темное сооружение из красного дерева, с дверцами, состоящими из ромбовидных фигур стекла, искусно вставленных в свинцовую оправу. Мне тогда шел седьмой год, и я научился читать, не знаю когда. Прошлые и текущие номера «Well-Spring» стали добычей моего ненасытного аппетита к литературе. С историей о маленьком мальчике, который украл булавку, раскаялся и признался в этом преступлении, а затем стал хорошим и великим человеком, я был знаком так, как если бы сам придумал эту изобретательную и поучительную сказку; я мог лепетать моральные стихи Уоттса и дидактические гимны Уэсли, а ежегодные отчеты Американского трактатного общества уже открыли мне сферу полезности, в которой бабушка надеялась, что я в конечном итоге буду фигурировать с рассудительностью и рвением. И все же мое сердце было свободно; совершенно нетронутое той нежной, но бессмертной страстью, которая должна была стать моим наслаждением, моим вдохновением и моим утешением, оно ожидало прихода своей первой любви.

На одной из тех полок вон там — это третья полка сверху, четвертое отделение справа — стоит тот старый экземпляр «Новоанглийского букваря», любопытная маленькая, тонкая, квадратная книжка в выцветших синих картонных обложках. Много раз я задавался вопросом, не должен ли я облачить эту драгоценную вещицу в роскошный переплет в лучшем стиле, известном моему переплетчику; действительно, меня часто искушало заменить простые синие картонные обложки на гибкий левант, ибо мне приходило в голову, что таким образом я мог бы засвидетельствовать свое уважение к заветному тому. Я говорил об этом однажды своему другу судье Мтьюэну, ибо я очень уважаю его суждение.

«Это было бы осквернением, — сказал он, — лишать книгу ее первоначального переплета. Что! Вы бы сорвали и выбросили обложки, которые чувствовали ласкающее прикосновение рук тех, чью память вы чтите? Самые священные чувства должны запретить этот акт вандализма!»

Я никогда не думаю и не говорю о «Новоанглийском букваре», чтобы не вспомнить Каптивити Уэйт, ибо именно Каптивити познакомила меня с букварем в тот весенний день шестьдесят три года назад. Она была моего возраста, яркая, хорошенькая девочка — очень хорошенькая, исключительно хорошенькая девочка, как это бывает с девочками. Мы ходили в один класс воскресной школы. Я помню, что в этот особенный день она принесла мне румяное яблоко. Именно она обнаружила букварь в шкафу из красного дерева, и какой была наша радость, когда мы вместе перелистывали крошечные страницы, пировали глазами на яркие картинки и изучали захватывающе интересный текст! Какое чудо, что мы вместе проливали слезы сочувствия при душераздирающем рассказе о судьбе Джона Роджерса!

Даже по прошествии столь долгого времени я не могу вспомнить тот опыт с Каптивити, включавший в себя гравюру на дереве, изображающую несчастного Роджерса, стоящего в невозможном костре и сгорающего в нем в присутствии своей жены и их многочисленного потомства, вытянувшегося в жалкую линию поперек картинки для художественного эффекта — даже сейчас, говорю я, я не могу созерцать этот опыт и эту гравюру, не чувствуя комка в горле и влаги в глазах.

Как долговечны впечатления, произведенные на юный ум! За многие занятые годы, прошедшие с тех пор, как я впервые вкусил волнующие сладости того миниатюрного букваря, я не забыл, что «юные Обадия, Давид, Иосия — все были благочестивы»; что «Закхей влез на дерево, чтобы увидеть нашего Господа»; и что «Вашти за гордость была отвергнута»; и до сих пор со многими сочувственными содроганиями и покалываниями я вспоминаю непреодолимое чувство ужаса Каптивити, и мое собственное, когда мы долго задерживались над портретами Тимофея, бегущего от греха, Ксеркса, облаченного в погребальное одеяние, и отряда гордого Корея, частично погруженного в воду.

Моя книга и сердце Не должны расставаться.

Так гласит одно из двустиший в этой маленькой книжке-букваре, и я могу совершенно правдиво сказать, что с того весеннего дня шестьдесят с лишним лет назад, когда мое сердце впервые полюбило эту маленькую книгу, никакая смена обстановки или обычаев, никакое очарование моды, никакое требование зрелых лет не убавили этой любви. И здесь показано преимущество, которое любовь к книгам имеет перед другими видами любви. Женщины по своей природе непостоянны, как и мужчины; их дружба подвержена рассеиванию при малейшей провокации или малейшем предлоге.

Однако не так с книгами, ибо книги не могут измениться. Тысячу лет спустя они остаются такими, какими вы находите их сегодня, произнося те же слова, предлагая то же утешение, то же обещание, то же облегчение; всегда постоянные, смеющиеся с теми, кто смеется, и плачущие с теми, кто плачет.

Каптивити Уэйт была исключением из правила, управляющего ее полом. Со всей откровенностью должен сказать, что она близко подошла к воплощению идеалов книги — шестнадцатидольный формат, если угодно, приятная для взора, с ясным, чистым шрифтом, хорошо упорядоченная и хорошо отредактированная, с широкими полями, аккуратно переплетенная; человеческая книга, чей текст, представленный ее характером и умом, счастливо соответствовал красоте ее внешности. Этот ребенок был праправнучкой Бенджамина Уэйта, чья семья была уведена индейцами в 1677 году. Бенджамин последовал за отрядом в Канаду и после многих месяцев поисков нашел и выкупил пленников.

Историк справедливо сказал, что имена Бенджамина Уэйта и его спутника в их опасном путешествии через пустыню в Канаду должны «навсегда остаться памятными во всех печальных или счастливых домах этой долины Коннектикута». Ребенок, который был моим другом в юности и к которому я могу иногда обращаться в дальнейшем в своем повествовании, носил имя одного из выживших после этого индейского насилия, имя, которое следует почитать как напоминание о жертвенности и героизме.

II

РОЖДЕНИЕ НОВОЙ СТРАСТИ

Когда мне было тринадцать лет, я поехал навестить своего дядю Сефаса. Бабушка не рассталась бы со мной даже на эти две недели, если бы не была действительно вынуждена. Случилось так, что ее вызвали на собрание Американского трактатного общества, и она намеревалась навестить своего кузена Ройалла Истмена после того, как выполнит первый и обязательный долг, который она была должна обществу. Миссис дьякон Рэнни должна была взять меня и обеспечить мои временные и духовные нужды во время отсутствия бабушки, но в последний момент дьякон слег с одним из своих приступов ангины, и не осталось никакой другой альтернативы, кроме как отправить меня в Нашуа, где жил мой дядя Сефас.

Это потребовало значительных расходов, так как плата за дилижанс составляла три шиллинга в каждую сторону: это было особенно тяжело для бабушки, поскольку она только что заплатила дорожный налог и еще не получила свои полугодовые дивиденды по акциям Фитчбургской железной дороги. Однако, безразличный ко всякому чувству расточительности и ко всем другим соображениям, кроме соображений личной гордости, я уехал на крыше дилижанса, полный ликования. Когда мы проезжали мимо дома Уэйтов, я помахал кепкой Каптивити и предавался приятной надежде, что ей будет одиноко без меня. Большая часть удовлетворения от отъезда проистекает из мысли, что те, кого вы оставляете позади, скорее всего, будут жалко несчастны во время вашего отсутствия.

Мой дядя Сефас жил в доме, настолько отличавшемся от бабушкиного, что мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к этому месту. Дядя Сефас был юристом, и его стиль жизни был совсем не похож на бабушкин; он должен был стать священником, но в двенадцать лет он посетил окружную ярмарку, и этот инцидент, казалось, изменил весь склад его жизни. В двадцать один год он женился на Саманте Талботт, и это был еще один удар для бабушки, которая всегда заявляла, что Талботты — никчемная семейка. Однако я был приятно впечатлен дядей Сефасом и тетей Мэнти, ибо они встретили меня очень сердечно, передали меня моим маленьким кузенам, Мэри и Генри, и велели нам троим веселиться в меру наших способностей. Эти первые благоприятные впечатления от семьи моего дяди подтвердились, когда я обнаружил, что на ужин у нас были горячие бисквиты и сушеная говядина, разогретая в сливочном соусе, — диета, которую, при всем уважении к бабушке, я считал гораздо более желательной, чем сухой хлеб и соус из сушеных яблок.

Ага, старина Крузо! Вижу тебя сейчас в том шкафу, улыбающегося мне так же весело, как ты улыбался те много лет назад, когда маленькому мальчику ты принес весть о Романтике! И я все еще люблю тебя, и я всегда буду любить тебя, не только за твое благодеяние в те древние дни, но также за свет и радость, которые твой гений приносит всем возрастам и условиям человечества.

Библиотека моего дяди Сефаса была заполнена большим разнообразием приятной литературы. Я не заметил избытка теологических публикаций, и я признаюсь, что чувствовал себя несколько обиженным лично, когда в ответ на мой вопрос мне сказали, что в коллекции нет «Новоанглийского букваря». Но это чувство вскоре рассеялось из-за захватывающего интереса, который я проявил к шедевру Дефо, произведению, не имеющему равных в области художественной литературы.

Я не скажу, что «Робинзон Крузо» вытеснил букварь из моих привязанностей; это было бы неправдой. Я предпочитаю сказать то, что является правдой; это была моя вторая любовь. Здесь мы снова видим еще одно преимущество, которое любитель книг имеет перед любителем женщин. Если он настоящий любитель, он может и должен любить любое количество книг, и эта полибиблиофилия не является умалением достоинства ни одной из них. Но толкователи наших гражданских и моральных законов считают, что тот, кто любит одну женщину, исключая всех других женщин, выражает этим действием лучшую и высшую похвалу как своему собственному полу, так и ее.

Я постоянно благодарю Бога за то, что мне выпала доля в жизни основать империю в своем сердце — не тесный и сморщенный городок, где одна ревнивая любовница осуществляла свою мелкую тиранию, а обширный и постоянно расширяющийся континент, разделенный и подразделенный на доминионы, юрисдикции, халифаты, вождества, сенешальства и префектуры, где тетрархи, бургграфы, махараджи, палатины, сеньоры, касики, набобы, эмиры, низамы и навабы правят, каждый своим особым и частным царством, и все связаны вместе в гармоничном сотрудничестве примиряющим духом полибиблиофилии!

Пусть меня не поймут превратно; ибо я не женоненавистник. Я не жалею о знакомствах — нет, о дружбе, — которую я завел с представителями другого пола. Как философу, мне подобало изучать женский род, иначе я не оценил бы достоинства этих других, лучших любовей. Более того, мне доставляет удовольствие в моем возрасте связывать тот или иной драгоценный том с той или иной женщиной, чья дружба вошла в мою жизнь в то время, когда я читал и любил эту книгу.

На днях я нашел своего племянника Уильяма, качающегося в гамаке на крыльце со своей подругой Селией; я увидел, что молодые люди читают Овидия. «Дети мои, — сказал я, — считайте этот день счастливым. В годы после жизни никто из вас не будет говорить или думать об Овидии и его нежных стихах, не вспоминая в тот же момент, как в милостивый полдень в далекое время вы сидели бок о бок, созерцая невыразимо драгоценные обещания зрелости и любви».

Я не уверен, что не одобряю ту статью в кредо судьи Мтьюэна, которая настаивает на том, что в этой нашей жизни женщина отбывает испытательный срок за грехи упущения или совершения в предыдущем существовании, и что следующий шаг женщины вверх к окончательной вечности блаженства — это период более или менее продолжительный, в котором ее душа входит в книгу, чтобы ее ласкали, лелеяли, любили и ценили некоторые хорошие люди — такие как судья или, если уж на то пошло, я сам.

Эта теория не является неприятной; я считаю ее гораздо более приемлемой, чем те так называемые научные демонстрации, которые заставляют нас предполагать, что мы произошли от лазающих по деревьям и поедающих жуков обезьян. Однако я далек от того, чтобы вступать в какой-либо спор по этим вопросам в настоящее время, ибо сам судья Мтьюэн собирается написать книгу на эту тему, и издание будет ограничено двумя пронумерованными и подписанными экземплярами на японском велене, один из которых будет у меня, а другой у судьи.

Впечатление, которое я произвел на дядю Сефаса, должно быть, было благоприятным, ибо когда наступил мой следующий день рождения, с ним пришла книга от дяди Сефаса — моя третья любовь, «Домашние сказки» братьев Гримм. С прочтением этого монументального труда родилась та страсть к сказкам и фольклору, которая скорее увеличивалась, чем уменьшалась с моими более зрелыми годами. Даже в настоящее время я наслаждаюсь хорошей сказкой, и я благодарен Лэнгу и Джекобсу за то благо, которое они даровали мне и остальному англоязычному человечеству через посредство сказочных книг и народных сказок, которые они перевели и составили. Бэринг-Гулд и леди Уайлд проделали благородную работу в той же области; сочинения первого интересовали меня особенно, ибо вместе с глубокими знаниями в направлениях, которые особенно приятны мне, Бэринг-Гулд обладает отчетливым литературным почерком, который наделяет его работу грацией, неопределимой, но восхитительной и убедительной.

Я такой большой любитель и сторонник сказок, что однажды организовал общество по распространению сказочной литературы, и на первом собрании этого общества мы решили потребовать от совета по образованию исключить математику из учебной программы в государственных школах и заменить ее четырехлетним курсом сказочной литературы, за которым, если ученик пожелает, последует аспирантский курс по демонологии и фольклору. Мы наняли и обставили большие комнаты, и дело, казалось, процветало, пока не подошел срок оплаты аренды за второй месяц. Именно тогда обнаружилось, что казна пуста; и с этим открытием общество прекратило свое существование, не достигнув никакого ощутимого результата, кроме покупки нескольких диванов и стульев, за которые судье Мтьюэну и мне пришлось заплатить.

Тем не менее, я придерживаюсь мнения (и судья Мтьюэн его поддерживает), что нам в этой нашей стране нужно именно то влияние, которое оказывает сказка. Мы становимся слишком практичными; жажда материальной наживы душит всякое другое соображение. Наших младенцев и детей больше не потчуют успокаивающими сказками о великанах, людоедах, ведьмах и феях; их голодные, восприимчивые умы заполнены историями о преследовании и убийстве безвинных животных, о войне и убийствах, и о тех сомнительных практиках, посредством которых герой обогащается, а другие нищают. Еще не успев выйти из пеленок, современный юнец убежден, что единственная благородная цель в жизни — это получать, получать, получать и продолжать получать мирские блага. Сказка под запретом, потому что, как утверждает вульгарный родитель, она делает молодежь непрактичной.

Одним из следствий этого плачевного состояния является, как я заметил (и как заметил судья Мтьюэн тоже), то, что человеческий глаз уменьшается в размере и полноте, и теряет свой блеск. Насколько вы отнимаете у человека данную Богом благодать фантазии, настолько вы обедняете его глаза. Глаз так красив и служит столь многим благородным целям, и, кроме того, так готов к выражению нежности, жалости, любви, заботы, сострадания, достоинства, каждого нежного настроения и благородного вдохновения, что в той метафоре, которая созерцает вечную бдительность Всевышнего, мы признаем лучшее поэтическое выражение высшей человеческой мудрости.

У моего племянника Тимофея трое детей, два мальчика и девочка. У старшего мальчика и девочки маленькие черные глаза; они так же лишены фантазии, как салфетка лишена красных кровяных телец; они кладут свои пенни в жестяную копилку, и они выиграли все шарики и бабки в округе. Они не верят в Санта-Клауса, или в фей, или в ведьм; они знают, что два никеля составляют дайм, и их золотое правило — поступать с другими так, как другие поступили бы с ними. У другого мальчика (его окрестили Мэтью, в честь меня) пара больших, круглых, глубоких синих глаз, выражающих все те эмоции, которые порождает острая, активная фантазия.

Мэтью никогда не может насытиться сказками, и как же дорогой малыш любит Санта-Клауса! Он видит вещи по ночам; он не хочет ложиться спать в темноте; он слышит и понимает, что говорят птицы и сверчки, и что поет ночной ветер, и что рассказывают шелестящие листья. Куда бы Мэтью ни пошел, он видит прекрасные картины и слышит сладкую музыку; его впечатлительной душе вся природа говорит свою мудрость и свою поэзию. Боже! Как я люблю этого мальчика! И он никогда не будет голодать! Хорошая доля того, что у меня есть, достанется ему! Но этот пункт в моем завещании, который судья недавно составил для меня, я ручаюсь, доставит дорогому ребенку величайшее счастье:

«Пункт. Моему любимому внучатому племяннику и тезке, Мэтью, я завещаю и дарю (в дополнение к землям, завещанным, и акциям, облигациям и деньгам, завещанным ему, как указано выше) два книжных шкафа из красного дерева под номерами 11 и 13, и их содержимое, являющееся томами сказок и народных сказок всех народов, а также словари и другие трактаты по демонологии, колдовству, мифологии, магии и смежным предметам, чтобы они принадлежали ему, его наследникам и его правопреемникам навсегда».

III

РОСКОШЬ ЧТЕНИЯ В ПОСТЕЛИ

Прошлой ночью, написав то, что вы только что прочитали о пользе сказочной литературы, я подумал возобновить свое знакомство с некоторыми из тех сказок, которые так часто радовали и утешали меня. Поэтому я навалил по крайней мере двадцать выбранных томов на стол у изголовья моей кровати, и я осмелюсь сказать, что было уже близко к рассвету, когда я уснул. Я начал свое развлечение с нескольких страниц из «Сказочной мифологии» Кейтли и продолжил случайными отрывками из «Традиций Южной Ирландии» Крофтона Крокера, «Легенд французских провинций» миссис Кэри, зеленых, синих и красных сказочных книг Эндрю Лэнга, «Последних сказок» Лабуле, «Трактира в Шпессарте» Гауфа, «Золотого флюгера» Джулии Годдард, «Восточных сказочных легенд» Фрера, «Народных сказок» Асбьёрнсена, «Летних фей» Сьюзан Пиндар, «Казачьих сказок» Нисбита Бэйна и т. д., и т. д.

Я уснул с экземпляром сказок Вилламарии в руках, и мне приснился восхитительный сон, в котором под защитой и руководством моей феи-крестной я предпринял спасение прекрасной принцессы, которая была заколдована злой ведьмой и содержалась в тюрьме сыном ведьмы, отвратительным людоедом с семью головами, чьими спутниками были четыре столь же отвратительных дракона.

Это предприятие, в котором я участвовал, заняло период в пять лет, но время имеет очень мало значения для человека, когда он мечтает о подвигах, совершенных во имя прекрасной принцессы. Моя фея-крестная (она носила чепец и была горбатой) хорошо заботилась обо мне и благополучно провела меня через все мои столкновения с демонами, великанами, драконами, ведьмами, змеями, гиппогрифами, людоедами и т. д.; и я только что спас принцессу и разрушил чары, которые связывали ее, и мы собирались «жить в мире до конца наших дней», когда я проснулся и обнаружил, что все это был сон, и что газовый свет над моей кроватью горел в течение всего периода моей пятилетней войны за восхитительную деву.

Этот инцидент дает мне возможность сказать, что наблюдение убедило меня в том, что все хорошие и истинные книголюбы практикуют приятное и улучшающее занятие — чтение в постели. Действительно, я полностью верю вместе с судьей Мтьюэном, что ни одну книгу нельзя оценить, пока с ней не поспали и не помечтали о ней. Вы помните, возможно, тот красноречивый отрывок в его благородной защите поэта Архия, где Цицерон (не Кикеро) ссылается на свое собственное занятие литературными исследованиями: «Haec studia adolescentiam alunt, senectutem oblectant; secundas res ornant, adversis perfugium ac solatium praebent; delectant domi, non impediunt foris; PERNOCTANT nobiscum, peregrinantur, rusticantur!»

Клянусь богами! Вы сказали верно, друг Цицерон; ибо это действительно так, что эти занятия питают наши ранние и радуют наши поздние годы, облагораживая мелкие детали жизни и предоставляя вечное убежище и утешение; дома они радуют нас, и ни в каком другом занятии они не смущают нас; они с нами ночью, они сопровождают нас в наших путешествиях, и даже при нашем уединении в деревне они сопровождают нас!

Я выделил курсивом pernoctant, потому что именно это слово демонстрирует вне всякой возможности сомнения, что Цицерон практиковал чтение в постели. Почему, я почти вижу его сейчас, подпертого на своем ложе, разворачивающего свиток за свитком своей любимой литературы, и наслаждающегося ею, причем наслаждение прерывается время от времени случаем, который благородный читатель использует, чтобы пробормотать проклятия на раба, который позволил лампе гореть низко от масла или пренебрег подрезанием фитиля.

«Peregrinantur?» Действительно, они разделяют наши странствия, эти литературные занятия. Если бы Томас Хирн (блаженной памяти!) был жив сегодня, он сказал бы нам, что всегда брал с собой книгу, когда отправлялся на прогулку, и имел обыкновение читать ее, прогуливаясь. В нескольких случаях (как он рассказывает нам в своем дневнике) он настолько поглощался чтением, что сбивался с пути, и темнота наступала раньше, чем он осознавал это.

Я всегда удивлялся, почему книголюбы не говорили больше о Хирне, ибо, безусловно, он был таким же славным коллекционером, как и любой, кто чувствовал, как божественный огонь горит внутри него. Его характер воплощен в этой молитве, которая сохранилась среди других его бумаг в Бодлианской библиотеке:

«О, самый милостивый и милосердный Господь Бог, чудесен Твой промысел. Я возвращаю всю возможную благодарность Тебе за заботу, которую Ты всегда проявлял обо мне. Я постоянно встречаю самые яркие примеры этого Твоего промысла, и один поступок вчера, когда я неожиданно встретил три старые рукописи, за что, особым образом, я возвращаю свою благодарность, умоляя Тебя продолжать ту же защиту мне, бедному, беспомощному грешнику» и т. д.

Другая молитва Хирна, иллюстрирующая его веру в зависимость от Божественного совета, была произнесена в то время, когда Хирна упрашивал доктор Брей, комиссар моего лорда епископа Лондонского, «отправиться в Мэри-Лэнд» в качестве миссионера. «О Господь Бог, Небесный Отец, посмотри на меня с жалостью, — взывает эта благочестивая душа, — и будь доволен быть моим проводником, теперь, когда меня упрашивают покинуть место, где я получил образование в университете. И по Твоей великой благости я смиренно желаю Тебе дать мне знать, что наиболее правильно для меня сделать в этом деле».

Другим знаменитым человеком, который практиковал чтение книг во время прогулок по дорогам, был доктор Джонсон, и записано, что он представлял собой действительно любопытное зрелище, ибо его близорукость заставляла его держать том близко к носу, и он шаркал, а не ходил, высоко переступая через тени и спотыкаясь о палки и камни.

Но, пожалуй, самая интересная история, иллюстрирующая практику ношения своего чтения с собой, — это та, которую рассказывают о профессоре Порсоне, греческом ученом. Этот человеческий памятник учености путешествовал в одном дилижансе с хлыщом, который стремился выставить напоказ свою притворную ученость цитатами из древних. Наконец старый Порсон спросил:

«Прошу вас, сэр, откуда эта цитата?»

«Из Софокла», — сказал тщеславный малый.

«Будьте так добры, найдите ее для меня?» — попросил Порсон, доставая из кармана экземпляр Софокла.

Тогда хлыщ, ничуть не смутившись, сказал, что имел в виду не Софокла, а Еврипида. На что Порсон достал из другого кармана экземпляр Еврипида и вызвал выскочку найти цитату, о которой идет речь. Полный замешательства, малый высунул голову из окна дилижанса и закричал кучеру:

«Ради всего святого, высадите меня немедленно; ибо здесь сидит старый джентльмен, у которого в кармане Бодлианская библиотека!»

Сам Порсон был настоящим рабом привычки читать в постели. Он ложился с книгами, наваленными вокруг него, затем зажигал трубку и начинал читать какой-нибудь любимый том. Кувшин с ликером был неизменно под рукой, ибо Порсон был знаменитым пьяницей. Рассказывают, что однажды он впал в пьяный сон, его трубка выпала изо рта и подожгла постельное белье. Если бы не прибытие помощи, пьяный ученый наверняка был бы кремирован.

Другим очень неряшливым парнем был Де Квинси, и он был предан чтению в постели. Но Де Квинси был настоящим вандалом, когда дело доходило до ухода за книгами и их использования. Он никогда не возвращал взятые тома и никогда не колебался изувечить редкую книгу, чтобы избавить себя от труда и хлопот по выписыванию цитаты.

Но, пожалуй, человек, который сделал больше всего, чтобы привести чтение в постели к дурной славе, была миссис Чарльз Элстоб, подопечная и сестра каноника Кентерберийского (около 1700 г.). В своей «Диссертации о словолитчиках» Роу Морс описывает эту женщину как «indefessa comes» (неутомимую спутницу) занятий своего брата, женщину-студентку в Оксфорде. Она была, говорит Морс, северной леди из древней семьи и с благородным состоянием, «но она слишком сильно преследовала наркотик под названием ученость, и в этом преследовании не смогла быть осторожной ни в одной необходимой вещи. В свои последние годы она была наставницей в семье герцога Портлендского, где мы навещали ее в ее спальне в Булстроде, окруженную книгами и грязью, обычными принадлежностями людей учености!»

Есть еще одно слово, которое использует Цицерон — ибо у меня есть еще кое-что сказать об этом отрывке из речи «pro Archia poeta» — слово «rusticantur», которое указывает на то, что цивилизация двадцать веков назад практиковала вывоз книг в деревню для летнего чтения. «Эти литературные занятия отдыхают в деревне с нами», — говорит Цицерон, и таким образом он представляет нам зарисовку римского патриция, растянувшегося на прохладной траве под деревьями, изучающего последний популярный роман, в то время как, право слово, в вон том гамаке его достойная супруга медленно качается взад-вперед, изучая страницы и цветные иллюстрации текущего модного журнала. Конечно, в красноречивом слове «rusticantur» вы и я, и остальная человеческая природа находим достойный прецедент и много поощрения для нашей практики загружаться большим количеством хорошего чтения, прежде чем мы отправимся к месту нашего ежегодного летнего отдыха.

Что касается меня, я никогда не уезжаю из дома, чтобы не взять с собой сундук книг, ибо опыт научил меня, что нет лучшего общения, чем общение с этими друзьями, которые, как бы ни менялось все остальное, всегда дают один и тот же ответ на мой запрос об их утешении и радости. Моя сестра, мисс Сьюзан, часто выступала против этой моей практики, и только вчера она сообщила мне, что я самый раздражающий человек в мире.

Однако, поскольку опыт мисс Сьюзан с мужчинами в течение шестидесяти семи жарких лет и шестидесяти восьми суровых зим ее жизни был несколько ограничен, я думаю, что должен переносить ее критику без ропота. Мисс Сьюзан действительно одно из самых добрых существ во всем мире. Ее несчастье в том, что у нее всю жизнь была безумная страсть к коллекционированию посуды, старого олова, старой латуни, старого стекла, старой мебели и прочего хлама такого рода; страсть, к которой я питаю мало сочувствия. Я не знаю, гордится ли мисс Сьюзан своей коллекцией всего этого вздора больше, чем тем фактом, что она старая дева.

Эта последняя особенность проявляется при каждом удобном случае. Я вспоминаю неприятную сцену в омнибусе прошлой зимой, когда услужливый кондуктор, воспользовавшись седыми волосами и изборожденными щеками моей сестры, обратился к этой почтенной леди как к «Мадам». Я хочу, чтобы вы знали, что моя сестра дала понять этому парню очень быстро и на очень энергичном английском языке (подчеркнутом ее синим шелковым зонтиком), что она мисс Сьюзан и что она не намерена быть «Мадам» ни для кого, ни при каких условиях.

IV

МЕНЯ ОХВАТЫВАЕТ МАНИЯ КОЛЛЕКЦИОНИРОВАНИЯ

Каптивити Уэйт никогда не одобряла мою любовь к сказочной литературе. Она разделяла энтузиазм, который я выражал всякий раз, когда упоминался «Робинзон Крузо»; в романе Дефо было достаточно серьезности, достаточно благочестия, чтобы вызвать сочувствие у человека религиозного склада ума, как у Каптивити Уэйт. Когда дело доходило до художественной литературы, включающей ведьм, людоедов и всякую чепуху, это было слишком для Каптивити, и дух маленькой пуританки восставал.

И все же у меня есть документальные доказательства, чтобы доказать, что предки Каптивити (как по отцовской, так и по материнской линии) были в расцвет колониальных времен такими же жалкими рабами суеверий, какими только можно себе представить. Уэйты из Салема были знаменитыми преследователями ведьм, а Синай Хиггинботам (прапрадед Каптивити по материнской линии) был закадычным другом Коттона Мэзера и ездил вокруг виселицы с этим ревностным теологом в тот памятный случай, когда пять молодых женщин были повешены в Дэнверсе по обвинению в том, что они мучили маленьких детей своими проклятыми искусствами колдовства. Человеческая мысль подобна чудовищному маятнику: она продолжает качаться из одной крайности в другую. В пределах пяти поколений мы находим пуританина сначала бескомпромиссным верующим в демонологию и магию, а затем насмешником над всем, что включает в себя игру фантазии.

Некоторое время я был настроен сурово по отношению к Каптивити Уэйт, но теперь не держу на нее зла; напротив, я с очень нежными чувствами вспоминаю те далекие времена, когда наши симпатии совпадали и когда мы шли по тропе ранней юности, в товариществе, освященном невинностью, верностью и правдой детства. И в самом деле, я не уверен, что та ранняя дружба не оставила неизгладимого следа в моей жизни; я очень часто думал о Каптивити Уэйт и нередко задавался вопросом, что могло бы быть, если бы не та книга сказок, которую прислал мне дядя Сефас.

Она была очень хорошеньким ребенком и не утратила ни своей привлекательности, ни сладости характера, когда повзрослела. Я был поражен этим по возвращении из колледжа. Она тоже получила образование, которое считалось необходимым для благовоспитанной девицы; она прослушала четырехлетний курс в Южном Холиоке и закончила семинарию миссис Уиллард в Трое. «Теперь ты, — сказал ее отец, выражая тем самым новоанглийские взгляды на юное женское сословие, — теперь ты вернешься в тишину своего дома и под руководством матери будешь учиться исполнению тех более важных обязанностей, которые готовят твой пол к осознанию торжественной ответственности человеческой жизни».

Три или четыре года назад ко мне зашел видный молодой человек с рекомендательным письмом от своей матери. Это был сын Каптивити Уэйт! Каптивити теперь вдова, она по-прежнему живет в своем родном штате, в двадцати милях от того места, где родилась. Полковник Паркер, ее муж, оставил ей хорошее состояние, и она славится своей благотворительностью. Она основала сельскую библиотеку и несколько раз писала мне, спрашивая совета по поводу предполагаемых покупок книг.

Не скрою, я испытал немалое злорадство, когда недавно отправил ей напоминание о старых временах в таких словах: «Мой дорогой друг, — писал я, — я вижу по недавно опубликованному каталогу, что ваша сельская библиотека содержит, среди прочих томов, представляющих современную школу художественной литературы, одиннадцать экземпляров «Трильби» и шесть экземпляров «Небесных близнецов». Я также отмечаю отсутствие некоторых произведений, влияние которых на мою раннюю жизнь было таково, что я осмеливаюсь отправить их экземпляры на ваше попечение в надежде, что вы любезно представите их библиотеке с моими самыми сердечными комплиментами. Это по экземпляру «Новоанглийского букваря» и «Сказок братьев Гримм».

В возрасте двадцати трех лет, закончив колледж и прочитав стихи Вийона, исповедь Руссо и «Жизнь Джонсона» Босуэлла, я был убежден, что постиг всю полноту человеческой мудрости и знаю все, что стоит знать. Если бы в настоящее время — а мне семьдесят два года — я знал столько, сколько, как мне казалось, я знал в двадцать три, я бы, несомненно, был чудом учености и мудрости.

Я начинал как философ. Смерть моей бабушки во время моего второго курса в колледже принесла мне значительную сумму денег и разорвала все связи и сентиментальные обязательства, которые ранее удерживали меня в рамках желания бабушки, чтобы я стал служителем церкви. Когда я убедился, что знаю все, у меня возникло желание что-то увидеть, ибо я нигде не путешествовал и встречал лишь немногих людей.

По совету дяди Сефаса я совершил путешествие в Европу и посвятил два года осмотру достопримечательностей и знакомству с людьми и обычаями за границей. Девять месяцев из этого времени я провел в Париже, который тогда был беспорядочным и неухоженным городом, но при этом столь же порочным, как и сейчас. Я снял квартиру в Латинском квартале и, будучи щедрым по натуре, тратил большую часть своего дохода на поддержку некоторых художников и студентов, чьи таланты и время тратились почти исключительно на погоню за удовольствиями.

Пока я таким образом служил видимым источником средств к существованию для этой орды паразитов, я познакомился с человеком, который с тех пор стал моим близким другом. Судья Мтьюэн был в Париже проездом, и мы стали неразлучными товарищами. Именно он спас меня от паразитов и возродил пламя благородных амбиций, которые были почти погашены пагубным влиянием Вийона и Руссо. Судья был на год старше меня, и богатый отец обеспечивал его средствами для удовлетворения его здоровых и утонченных вкусов. Мы вдвоем отправились в Лондон, и именно во время нашего пребывания в этой столице я начал свою карьеру книжного коллекционера. Будет просто справедливо по отношению к моему благодетелю сказать, что именно моему дорогому другу Мтьюэну я обязан вдохновением, которое направило меня на путь, столь полный приятных сюрпризов и драгоценных наград.

Существует очень много видов книжных коллекционеров, но я думаю, что всех их можно разделить на три класса, а именно: те, кто собирает из тщеславия; те, кто собирает ради пользы обучения; те, кто собирает из почтения и любви к книгам. Нередко люди, которые начинают собирать книги лишь для удовлетворения своего личного тщеславия, вскоре настолько увлекаются этим занятием, что становятся коллекционерами в лучшем смысле этого слова.

Подобно тому, как человек, находящий удовольствие в покорении женских сердец, неизменно обнаруживает, что в конце концов сам оказывается в плену той самой страсти, которую использовал просто для удовлетворения своего тщеславия, я склонен думать, что элемент тщеславия в той или иной степени присутствует в каждой фазе коллекционирования книг; тщеславие, полагаю, является одним из необходимых качеств уравновешенного характера — не чудовищное тщеславие, а благоразумное, хорошо управляемое. Если бы не тщеславие, в мире не было бы конкуренции; без конкуренции не было бы прогресса.

В последнее время я часто слышу, как над тем или иным человеком насмехаются, потому что, право слово, он собирает книги, не зная, о чем они. Но со своей стороны я скажу, что у этого человека есть все шансы стать настоящим ценителем; он сделал правильный старт в нужном направлении, и весьма вероятно, что при прочих равных условиях он в конце концов станет не только покупателем, но и любителем книг. В самом деле, мне не важно, с чего начинается путь, лишь бы он начался. Существуют разные способы достижения цели. Некоторые едут верхом по королевской дороге, но очень многие другие вынуждены выбирать более утомительные процессы, включающие каменистые тропы, рваные башмаки и больные ноги.

Эта великая страсть настолько тонка и заразительна, что человек едва ли осознает ее присутствие, прежде чем она полностью овладевает им; и я знал случаи, когда люди, проведя один вечер с судьей Мтьюэном и со мной, просыпались на следующее утро, охваченные неизлечимым энтузиазмом библиомании. Но развитие этой страсти не всегда сопровождается проявлениями насилия; иногда, подобно кори, она медленно и упорно «выходит наружу», и в таких случаях следует прибегать к средствам, направленным на отвлечение болезни от жизненно важных органов; в противном случае могут наступить серьезные последствия.

Действительно, мой ученый друг доктор О'Релл сталкивался с несколькими случаями (как он мне сообщает), когда подавленная библиомания приводила к летальному исходу. Многие из этих случаев были описаны в том превосходном издании, «Журнале Американской медицинской ассоциации», который, кстати, редактируется бывшим главным хирургом Гамильтоном, известным коллекционером литературы по орнаменту и одежде.

Короче говоря, медицинское сообщество почти единодушно в том, что везде, где подозревается подавленная библиомания, следует немедленно принимать меры, чтобы болезнь проявилась. Правда, один врач из Огайо по фамилии Вудбери много писал в защиту теории о том, что библиоманию можно купировать; но подавляющее большинство его коллег придерживаются мнения, что сама болезнь должна протекать естественным путем, и они настаивают на том, что случаи, которые Вудбери приводил как излеченные, не были подлинными, а являлись незаконными или ложными фазами, того же класса, что ветряная оспа или краснуха.

Моя мания проявилась сначала в пристрастии к старым книгам; не имело значения, что это за книга — до тех пор, пока на ее титульном листе или в колофоне стояла древняя дата, я жаждал обладать ею. Это было не только тщеславие, но и весьма глупое. За месяц я собрал большое количество этих старых томов, многие из которых были фолиантами, и почти все — сильно изъедены червями и в плачевном состоянии.

Однажды я зашел в лавку, которую держал человек по имени Стиббс, и спросил, можно ли у него приобрести какие-нибудь тома печати XVI века.

«Да, — сказал мистер Стиббс, — у нас их целый подвал, и мы продаем их тоннами или саженями».

В тот же день я распродал свое собрание древностей, оставив только «Histrio-Mastix» Прина и свои «Opera Quinti Horatii Flacci» (8vo, Aldus, Venetiis, 1501). А затем я заинтересовался британскими балладами — благородная тема, к которой я всегда питал почтение и любовь, что готовы доказать вам в любое время, когда вы решите посетить мой тихий, приятный дом, хорошо сохранившиеся и обильно аннотированные тома в шкафах 3, 6 и 9 в передней комнате.

V

ОБЛЫСЕНИЕ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОСТЬ

Одна из любимых теорий судьи Мтьюэна заключается в том, что душа в человеческом теле находится вблизи центра тяжести; это, я полагаю, один из постулатов буддийской веры, и долгое время я избегал его, как можно избегать чего-то мерзкого, ибо боялся, что меня могут хотя бы отдаленно отождествить с какой-либо верой или сектой, кроме конгрегационализма.

И все же я заметил, что в моменты страха, радости или любого другого чувства я неизменно испытывал ощущение пустоты в подложечной области, как будто, право слово, центр моей физической системы был также центром моей нервной и интеллектуальной системы, той точкой, в которой фокусировались все те извилистые линии связи, посредством которых ощущение мгновенно передается из одной части тела в другую.

Я упомянул об этом обстоятельстве судье Мтьюэну, и, кажется, это ему понравилось. «Мой друг, — сказал он, — у вас особенно чувствительная душа; я прошу вас проявлять величайшую осторожность в обращении с ней. Это лучший тип души библиофила, ибо быстрота ее восприятия свидетельствует о том, что она бдительна, остра и способна к мгновенным впечатлениям и энтузиазму. То, что вы только что рассказали мне, убеждает меня в том, что вы по своей природе пригодны для редких подвигов в науке и искусстве коллекционирования книг. Вскоре вы облысеете — возможно, так же, как Томас Гоббс, — ибо бдительная и активная душа неизменно вызывает облысение, так тесны отношения между душой и мозгом, и так разрушительны рост и деятельность души для тех рудиментарных признаков, которые человечество унаследовало от тех грубых животных, наших доисторических предков».

Вы видите из этого, что судья Мтьюэн признавал облысение неоспоримым доказательством интеллектуальности и духовности. Он собрал много литературы по этому вопросу и пообещал Академии наук подготовить и прочитать для просвещения этого ученого собрания эссе, доказывающее, что отсутствие волос на черепе (особенно в верхних областях лобной и теменной долей) доказывает отход от инстинктов и привычек животного человечества и определенно указывает на рост разумения.

Судье давно пришло в голову составить список имен знаменитых лысых людей в истории человеческого общества, и этот список вырос до такой степени, что включает имена тысяч людей, представляющих каждую профессию и призвание. Гомер, Сократ, Конфуций, Аристотель, Платон, Цицерон, Плиний, Меценат, Юлий Цезарь, Гораций, Шекспир, Бэкон, Наполеон Бонапарт, Данте, Поуп, Купер, Голдсмит, Вордсворт, Израэль Патнэм, Джон Куинси Адамс, Патрик Генри — все эти гении были лысыми. Но самым лысым из всех был философ Гоббс, о котором почитаемый Джон Обри записал, что «он был очень лыс, однако в помещении он имел обыкновение учиться и сидеть с непокрытой головой, и говорил, что никогда не простужался, но что самая большая неприятность — это отгонять мух, садящихся на лысину».

На всех портретах и изображениях Бонапарта, которые я видел, заметной чертой является тот завиток или локон волос, который падает на лоб императора и придает лицу приятную степень живописной выразительности. И все же это было тщеславие, и, право, смешное; ибо рано в жизни Бонапарт начал лысеть, и это настолько беспокоило его, что он пытался преодолеть изменение, которое это внесло в его внешность, отращивая длинную прядь волос на затылке и перебрасывая ее вперед на значительное расстояние столь искусным образом, что она весьма изобретательно служила целям того гиперионова локона, который был гордостью его юности, но который пал рано перед разрушительным действием времени.

Что касается меня, то я не знаю, разделял ли я когда-либо то насмешливое мнение, в котором немыслящие люди склонны держать облысение. Нет, напротив, я всегда питал особое почтение к этому знаку интеллектуальности, и я согласен с моим другом судьей Мтьюэном, что трагический эпизод, записанный во второй главе Четвертой книги Царств, должен служить почетной цели указания человечеству на то, что лысые головы пользуются одобрением и защитой Божества.

В своем собственном случае я приписывал свое раннее облысение росту интеллектуальности и духовности, вызванному моей любовью и преданностью книгам. Мисс Сьюзен, моя сестра, относит это к другим причинам, первой из которых она называет мою неестественную привычку читать в постели, а второй — мою привычку есть валлийские гренки поздно ночью. Над моей кроватью есть газовая горелка, так удачно прикрытая абажуром, что лучи света концентрируются и отражаются вниз на том томе, который я читаю.

Мисс Сьюзен настаивает на том, что большая часть этого света и сопутствующего ему тепла падает на мою голову, вызывая там сухость кожи головы, из-за чего волосяные фолликулы лишились своего естественного питания и, следовательно, погибли. Она далее утверждает, что валлийские гренки, которые я вкушаю неизменно в одиннадцатом часу каждую ночь, порождают ядовитые пары и тонкие мигрени в моем желудке, которые, поднимаясь естественными путями к моему мозгу, производят там жар, который изнутри выжигает жидкости, необходимые для здорового состояния капиллярного роста на вышележащем и внешнем покрове черепа.

Теперь, само это заявление мисс Сьюзен дает мне веский аргумент в защиту моих привычек, ибо, будучи лысым, не привело бы пренебрежение теми средствами, посредством которых тепло порождается там, где оно необходимо, к простудам, ангинам, астмам и тысяче других бед? То же благосклонное Провидение, которое, согласно Лоренсу Стерну, смягчает ветер для стриженой овцы, обеспечивает защиту и покровительство для лысых. Если бы я не любил книги, душа в моей диафрагме не покончила бы с теми капиллярными рудиментами моего обезьяньего происхождения, которые изначально процветали на моей голове; если бы я не облысел, радости и выгоды чтения в постели, возможно, никогда не выпали бы на мою долю.