«Библиотека развлечений: Справочник»

ПРИМЕЧАНИЕ ТРАНСКРИБАТОРА

Оригинальным печатником между страницами 54 и 55 был вставлен раздел. Нумерация этих страниц, от 54a до 54n, сохранена в электронной версии текста.

Очевидные опечатки и ошибки пунктуации были исправлены после тщательного сопоставления с другими фрагментами текста и обращения к внешним источникам.

Изображение на обложке создано транскрибатором и является общественным достоянием.

Более подробную информацию можно найти в конце книги.

Библиотека развлечений

ТЫСЯЧА ЧАСОВ НАСЛАЖДЕНИЯ С ВЕЛИКИМИ ПИСАТЕЛЯМИ МИРА

СПРАВОЧНИК Автор: ДЖОН ЧИЛТОН СКАММЕЛЛ, бакалавр гуманитарных наук

ЧИКАГО И БОСТОН GEO. L. SHUMAN & CO. MCMXX

Copyright, 1915,

By Geo. L. Shuman & Co.

Norwood Press

J. S. Cashing Co.—Berwick & Smith Co.

Norwood, Mass., U.S.A.

Boston Bookbinding Co., Cambridge, Mass.

CONTENTS

PAGE Prefacev The Purpose of this Bookxi PART I Side-lights on Great Writers1 'To Drive Dull Care Away'12 PART II The Study of Literature17 The Decisive Periods in Literature19 National Characteristics28 The Divisions of Literature36 From Seven to Twenty-one54a The Use of the Index and the Biographical Sketches54m Literary Criticism55 PART III Studies of Great Authors61 Burns61 Scott64 Wordsworth67 Coleridge70 Byron72 Shelley76 Keats78 Tennyson81 Browning, R.83 Browning, E. B.86 Irving89 Poe91 Hawthorne94

Bryant97 Longfellow99 Whittier102 Lowell104 Holmes107 Homer109 Vergil113 Dante116 Milton119 Shakespeare122 Goethe126 Schiller129 Dickens131 Thackeray134 Johnson136 Goldsmith139 Gray141 Burke143 Webster146 Plato148 Aurelius151 Bacon153 Carlyle156 Ruskin159 Emerson162 Heine164 Pliny166

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Нет большего счастья, чем свернуться калачиком в уголке с книгой». Так сказал, или, как говорят, сказал не кто иной, как гений Фома Кемпийский. И тысячи мужчин и женщин, мальчиков и девочек до сих пор подтверждают истинность и силу этого высказывания. Ведь из всех друзей и спутников книга — самый надежный; зачастую она столь же полезна, как Ионафан для Давида. Например, что могло оказать Аврааму Линкольну более длительную поддержку, чем те ранние тома, которые он так жадно перечитывал снова и снова? «Басни Эзопа», «Робинзон Крузо», «Автобиография Бенджамина Франклина», «Путь паломника» поглощали каждое мгновение, которое он мог выкроить между домашними делами и сном. Не просто знания, а вдохновение проникало в его душу со страниц, которые он часто перечитывал; в них он черпал видения жизни, ее напряжения и мук, ее возвышенности и трепета; там же он постиг секрет той своеобразной способности к лаконичным анекдотам, благодаря которой он впоследствии завоевал не только умы, но и сердца суровых, мужественных людей Среднего Запада, а позже — и Востока. Именно благодаря этой способности читать, понимать и наслаждаться Линкольн научился проникать в самую душу человечества, в глубокие тайны мыслей и чувств своих ближних.

Воля к попытке, простое решение приложить усилия — это все, что нужно, чтобы осознать, какой бесконечный запас развлечений и наслаждения скрыт в книгах. Не требуется никаких необычайных творческих способностей, чтобы отправиться в путь верхом вместе с лихими, дуэлирующими мушкетерами Дюма или оказаться рядом с героями Эдгара Аллана По в их ужасных передрягах. Какой друг или знакомый может рассказать вам хотя бы половину тех историй о волоске от смерти, уморительных дилеммах или нежных романах, на придумывание которых потратили свои жизни десятки умнейших писателей? Эти писатели покинули наш мир, их больше нельзя увидеть или услышать на земле; но сама суть их таланта и личности, их самые яркие, самые искрометные мысли и идеи остаются, и их легко можно взять в руки. Чарльз Диккенс больше никогда не сможет совершить путешествие через Атлантику и прогуляться по Бостон-Коммон в бархатном пальто и клетчатом жилете, жестикулируя с блеском в глазах. Но приключение его мистера Пиквика с дамой средних лет в желтых папильотках все еще остается, и эхо пиквикского «Боже мой, какая ужасная вещь» будет вечно звучать в наших ушах и вечно вызывать тихий смешок. Редьярд Киплинг стареет, и его перо больше не блистает той безрассудной живостью, что была в дни, когда он был немногим больше, чем «зеленым» репортером, и написал «Мандалай». И все же тот самый «Мандалай» со «старой пагодой в Мольмейне» и «звенящими храмовыми колокольчиками» будет вызывать трепет романтики и приключений в тысячах сердец, которым еще только предстоит родиться. Бедный Стивенсон выкашлял свою жизнь на Самоа после отчаянной борьбы за жизнь, которая привела его во Францию, Сан-Франциско и на острова Южных морей. Тем не менее, хотя он ушел от нас, картины надежды и мужества, которые прыгают и смеются на нас с его страниц, сегодня так же ярки, как и тогда, когда они впервые принесли свою новую радость восхищенному миру. Прочтите еще раз этот изящный очерк — скорее, гравюру — «Ночь среди сосен», и вы сами увидите, как этот великий мастер слова выразил наше современное понимание величия природы. Ведь каждый великий автор — это личность, и нет двух одинаковых, так же как вы не похожи на своего соседа. Их способы выражения, их радость жизни так же разнообразны и различны, как сама жизнь. Более того, в них нет ничего обыденного, их работа сильна и свежа. У каждого есть своя история, которую нужно рассказать, своя песня, которую нужно спеть, свои размышления, которые нужно доверить нам, свое собственное особое послание духу или интеллекту многих поколений и многих народов.

Иными словами, все великие авторы — художники, творцы или ваятели истины и красоты, в той же мере, что и живописцы или скульпторы. Действительно, литература — главное из изящных искусств. Музыка, со всем своим величием и очарованием, — лишь звук, который затихает; живопись, пусть даже богатая цветом и поразительная по форме, пассивна и по большей части лишена действия, и, к сожалению, очень немногие из нас обладают достаточным богатством, чтобы владеть хотя бы одним полотном мастера; скульптура, со всем своим достоинством и грацией, в основном холодна и безрадостна; а архитектура слишком громоздка и тяжеловесна, чтобы вызвать личное восхищение в одно мгновение.

На самом деле, литература, и только литература, обладает силой соответствовать любому нашему настроению и желанию — будь то утешение, волнение, возвышенность, пафос или смех.

Только литература может обитать в стенах самой скромной хижины, даже в лагере скваттеров в Лабрадоре или на Борнео. Великолепные картины Рафаэля можно посетить только ценой месяцев времени и сотен долларов; симфонии Бетховена могут быть исполнены только лучшими оркестрами в нескольких наших крупнейших городах; статуи, созданные Фидием и Роденом, нельзя воспроизвести тысячами и распространить по всей нашей стране; Реймсский собор и другие подобные чудеса должны стоять там, где они были воздвигнуты, и их нельзя успешно имитировать. Но, слава богу, Шекспир, Диккенс, Лонгфелло за несколько центов посылают свои послания каждой душе на земле, которая умеет читать по-английски.

Все мы знакомы с полудюжиной бессмертных писателей мира, но со сколькими из них мы никогда не встречались, возможно, даже не слышали о них. Если бы мы только могли получить к ним доступ; если бы мы только знали, каких писателей и какие их произведения выбрать, все было бы хорошо. Самые блестящие, самые любимые, самые искренние, самые вдумчивые авторы собрались бы вокруг нас и заговорили с нами; они принесли бы все самое лучшее, чтобы развлечь и порадовать нас; они предложили бы нам свое руководство и компанию в любой области мысли. Спокойные, вдумчивые тона Эмерсона раскрывают ответы на многие из самых насущных и значимых проблем жизни; Свифт в «Путешествиях Гулливера» шутливо, но горько срывает с человечества маску гордыни и тщеславия, обнажая жадность и эгоизм, которые погубили не только отдельных людей, но и целые нации и империи; Льюис Кэрролл говорит самый смешной, умный вздор, который когда-либо вдохновлял перо юмориста; Бернс на самом простом языке выражает пафос и трагедию каждой жизни, даже самой скромной, и вместе с нашим Линкольном снова и снова доказывает, что истинное благородство может жить и процветать посреди бедности.

Поистине, в этом заключается одна из главных радостей жизни — в столкновении с тем, что другие думали и совершали, — в знакомстве с актерами великой мировой драмы, сценами, в которых они играли свои роли, делами, благодаря которым они завоевали славу и состояние; еще более восхитительно удовольствие коротать часы досуга с теми людьми, которые являются лишь плодами воображения, детьми поэтического разума, мечтами рассказчика: Одиссей, который, как сказал сэр Филип Сидни, последние три тысячи лет «отвлекал детей от игр, а стариков — от уютного уголка у камина»; Фальстаф, посмеивающийся над комической легкостью, с которой он обводит вокруг пальца всех окружающих; леди Макбет, которая даже во сне не может забыть ужасное пятно на своей маленькой руке; Фауст, вечно стремящийся избавиться от своего демонического сообщника; рыцари круглого стола короля Артура, Робин Гуд и его веселые люди, вереница бессмертных гротескных персонажей Диккенса, суровые шахтеры Брета Гарта с их золотыми сердцами, забавные ньюйоркцы Ирвинга эпохи Никербокера, кузнец Лонгфелло и его Эванджелина — эти и множество других бессмертных знаменитостей сделали жизнь для всех нас намного богаче.

Мы сами виноваты, если не пользуемся их магией. Ведь здесь, в Америке, особая возможность пообщаться с ними доступнее, чем в любой другой стране. Нигде больше, ни в Англии, ни во Франции, ни в Италии, обычный человек не может найти книги в своем распоряжении по первому требованию. В нескольких крупнейших европейских городах, и больше нигде на этом континенте, есть библиотеки значительного размера и ценности, но даже они окружены сотней правил и предписаний, которые затрудняют пользование ими. Но здесь, по всей длине и ширине этой славной страны, существуют тысячи и тысячи бесплатных библиотек, содержащих всевозможные книги всех эпох и народов, ожидающие вашего запроса. Они содержат все, что есть великолепного в печатном виде, но также, увы, многое, что не стоит ничьего времени; так что, хотя лучшее лежит перед нами открытым и бесплатным, оно смешано с огромным количеством жалкого мусора.

В этом и заключается главная трудность для нас, американцев: как отличить плевелы от пшеницы, сорняки от урожая? Задача подобна поиску пресловутой иголки в стоге сена. Мы завалены печатной продукцией, тонны книг и журналов ежедневно вываливаются на прилавки книжных магазинов. Каков наш шанс выбрать сокровища из этой мешанины?

Для решения этой самой проблемы и были подготовлены эти тома; вряд ли нам стоит останавливаться на годах труда и размышлений, в течение которых они постепенно обретали форму, но, возможно, стоит отметить, что они представляют собой терпеливые усилия многих судей и критиков предоставить введение и руководство к лучшей и самой вдохновляющей литературе народов с момента зарождения этого искусства до наших дней — средство для отдыха, развлечения и долговечной пользы.

За последние три тысячи лет около четырехсот авторов достигли такой славы и положения, что выделились из бесконечного множества заурядных писак. Выбрать и представить их лучшие работы в полных, объединенных подборках — такова была фундаментальная цель этих двенадцати томов. В них, несомненно, собрана поразительно большая часть самой лучшей литературы; они образуют безграничный источник развлечений и почти бесконечное поле для интеллектуального досуга и развития.

С помощью кратких и содержательных биографических очерков, а также указателя и справочника, призванных служить руководством для более полного наслаждения и понимания, редакторы стремились расширить и повысить ценность селективной составляющей работы. А благодаря обилию иллюстраций, многие из которых являются кропотливыми репродукциями акварельных картин домов и любимых мест главных писателей, обеспечивается дополнительное понимание и удовольствие.

Вся эта работа была построена на центральной идее развлечения, которое должно быть простым и целостным. Были предприняты все усилия, чтобы избежать сложных, запутанных методов, которые так расточительно преобладают сегодня в наших образовательных и рекреационных системах. Наконец, педагоги открыто признают, что единственный разумный способ повышения наших образовательных стандартов должен заключаться в упрощении количества учебных дисциплин для достижения более высокого качества. В школе и вне ее Джонни и его сестра Молли, несомненно, выиграют от простого, прямого обучения, игр, чтения, мышления. Чем сложнее игра, тем меньше людей могут наслаждаться ею или оценить ее тонкости; чем запутаннее школьная система, тем меньше детей смогут получить основательную подготовку. Но простые игры и простое обучение позволят всем нам и нашим детям приобрести привычку к основательности и стабильности. Таким образом, эти двенадцать томов построены на этом принципе предоставления удовольствия простым, четким способом; они представляют собой одно из самых прямых, ясных и действенных средств на пути к прогрессу нашей цивилизации.

Мерилом успешной жизни, безусловно, является количество счастья, истинного долговечного удовольствия, которое она содержала и которое передала другим. Мы не считаем наши годы в терминах печали или досады; мы не вспоминаем снова и снова моменты наших неудач или глупостей; только яркие и золотые часы остаются прочно запечатленными в нашей памяти, те дни солнечного света и восторга, когда красота и смех пели в наших сердцах, а воздух был наполнен музыкой. Из всех таких дней те, когда впервые открывались дружелюбные страницы какого-нибудь ценного автора, или те, когда мы наслаждались обществом наших любимых героев романтики и приключений, — эти дни, действительно, одни из самых ярких.

ЦЕЛЬ ЭТОЙ КНИГИ

Проще всего в мире открыть сокровищницы Банка Англии — если у вас есть комбинация; если нет, задача безнадежна. Проще всего в мире наслаждаться самыми блестящими историями, самым смешным юмором, самыми героическими поступками, которые знал мир, — если вы знаете, где их найти.

«Где почитать что-нибудь такое интересное, чтобы я мог забыть, как я устал и какой тяжелый день у меня был в офисе?» Это проблема почти каждого дома в этой стране. Уставшие мужчины и женщины должны иметь какой-то способ освежиться, на время забыть о своих заботах и испытаниях. Они должны отдохнуть и набраться сил для работы на следующий день. Где они собираются это взять?

Цель этой книги — дать владельцам «Библиотеки развлечений» простой ответ на этот вопрос. Ее начальные страницы содержат несколько необычных заметок о странностях литературных людей и несколько предложений для часов развлечений и веселья, которые неизменно прогонят заботы и усталость. Самые яркие истории и самый увлекательный юмор положены прямо на стол рядом с вами, все, что вам нужно сделать, — это обратиться к ним в соответствии с указаниями на этих страницах.

Но в этом маленьком томе есть кое-что получше. Он дает настоящую возможность насладиться компанией самых способных мужчин и женщин, когда-либо бравшихся за перо. До сих пор трех- или четырехлетний курс колледжа был единственным способом приобщиться к лучшему из хорошего, разумного чтения. Наши школы не учат нас понимать и получать удовольствие от этих книг; наши библиотеки только хранят их для нас, чтобы мы могли ими воспользоваться, если уже знаем о них. Последние цифры показывают, что в течение некоторого времени в Соединенных Штатах ежегодно публиковалось более 10 000 новых книг, такое же количество в Англии и еще больше в Германии и России. Публичные библиотеки содержат миллионы и миллионы книг, напечатанных в прошлом. Было бы невозможно даже для сотни людей, посвятивших всю свою восьмидесятилетнюю жизнь, сделать что-то большее, чем просто просмотреть страницы всей мировой литературы.

Поэтому совершенно очевидно, что для разумного использования того небольшого времени, которое мы можем уделить чтению, нам следует дать возможность сделать выбор. Нас должны направить на правильный путь. Это прямая цель «Библиотеки развлечений». До сих пор удовольствие и отличие, которые приходят от того, чтобы быть начитанным, принадлежали немногим. Комбинация, открывающая сокровищницы литературы, давалась только на лекциях в колледже. Внешний мир был предоставлен самому себе. Но это совершенно неправильно; с простым введением, которое дается во второй части этой книги, мир литературы и его долговечные радости открыты для всех.

ЧАСТЬ I

ШТРИХИ К ПОРТРЕТАМ ВЕЛИКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

Многим из нас кажется, что автор с признанной репутацией должен быть одним из самых счастливых людей; однако некоторые из величайших страдали почти невыносимо.

Бобби Бернс стал жертвой пьянства во многом из-за своего блестящего воображения и чрезвычайной чувствительности. Его баловало общество, его превозносили как поэта будущего; вся Англия была у его ног. И все же он поддался своим страстям, пристрастился к спиртному и разрушил жизни нескольких своих самых близких друзей, а также свою собственную. Почти у любого другого это вызвало бы полное осуждение; но правда в том, что его поэтические способности, дар его гения, делали его слишком чувствительным к настроениям момента, и его воля не могла выдержать такого напряжения.

Несколько похожий случай был с Колриджем. В юности он проявил необычайный талант, но стал жертвой опиума, и большая часть его жизни была потрачена на серию незаконченных начинаний. Никакой опиум не был нужен, чтобы стимулировать его воображение, как ясно показывает его странная баллада «Старый мореход». Действительно, его гений работал даже во сне, ибо «Кубла Хан» — лишь фрагмент поэмы, которую он увидел во сне, а затем начал записывать, как только проснулся. Если бы его не прервал посетитель, человек неважный, мы могли бы иметь целое, а не скудную часть этого уникального шедевра. Даже в таком виде это одно из самых живописных и блестящих произведений, когда-либо созданных. Кажется невероятным, что это работа спящего мозга. И все же это человек, который предался опиуму, разрушив карьеру, которая обещала превзойти даже карьеру Байрона или Шелли в поэтической силе.

Томас Де Квинси, автор «Исповеди англичанина, употребляющего опиум», пил лауданум стаканами. Впервые он начал использовать эту жидкую форму опиума, чтобы получить облегчение от диспепсии, которая возникла после его дней лишений на улицах Лондона. Конечно, он не смог прекратить употребление наркотика и был вынужден увеличить дозы до тревожных размеров, упомянутых выше. Когда он жил в Эдинбурге, это чуть не привело к смерти джентльмена, который обедал с ним; ибо его гость взял графин с богатым, темно-красным ликером, который он принял за портвейн, налил стакан и поднес к губам, когда Де Квинси поспешно схватил его и спас ситуацию. Курение опиума тогда не было обычаем; Колридж пил его, как и Де Квинси, и невольно распространял эту привычку; ибо бедняк, который когда-то жил рядом с домом Колриджа, признался, что получал лауданум от мальчика, работавшего у Колриджа, и контрабандой проносил его своему другу бутылками.

Как мы все знаем, наш великий американский писатель рассказов Эдгар Аллан По был жертвой алкоголя, а также опиума, будучи при этом гением. Эта комбинация, по-видимому, была более неизбежной в его случае, чем в любом другом, о котором мы знаем. Его воображение могло порождать те необычайно жуткие истории о тайнах и ужасах только тогда, когда оно стимулировалось винами, бренди или опиумом. Вся его жизнь прошла в тени уныния и раздражения; и хотя мы обязаны ему бесценными литературными жемчужинами, он заплатил за это страданиями, которые мы не можем себе представить.

Для контраста посмотрите на жизнь Чарльза Лэма. Он был бедным клерком с жалкой зарплатой, пытавшимся увеличить свой доход литературной работой в свободное время, с опасной тягой к алкоголю и сумасшедшей сестрой, о которой нужно было заботиться. Он сам постоянно боялся безумия. И все же он сохранял веселое и постоянное сопротивление своей тяге к спиртному, хотя часто выпивал лишнее. Чтобы заботиться о своей сестре, которая в одном из приступов убила свою мать, он отказался от своей возлюбленной и посвятил себя храброй и душераздирающей задаче преданности несчастной больной. Это длилось тридцать три года, в течение которых он никогда не роптал, кроме тех случаев, когда ее приступы заставляли его помещать ее в лечебницу. Один из его друзей оставил запись о том, как встретил Чарльза и Мэри Лэм, идущих через поля в больницу со слезами, текущими по их лицам. И все же, несмотря на все его беды, эссе Лэма обладают деликатностью и жизнерадостностью, которые никогда не выдают бремя, которое ему приходилось нести. Он — один из великих героев английской литературы.

Джон Мильтон был еще одним таким героем. В молодости он завоевал большое признание как поэт и ученый; настолько, что когда он отправился в Италию, величайшие итальянские авторы и критики хвалили его итальянскую и латинскую поэзию как лучшую в тот день, превосходящую все, что было написано в то время в самой Италии. Его принимали там с безграничным энтузиазмом, и он, так сказать, переживал лучшие времена своей жизни, когда до него дошли новости о пуританском восстании против Карла Первого. Без колебаний он прервал свое путешествие и вернулся в Англию. Там он работал иностранным корреспондентом правительства Кромвеля и обеспечивал безопасность Англии от нападений Франции и остальной Европы благодаря своей умелой дипломатии. Он работал день и ночь, пока не заболел и в конце концов не потерял зрение. Хуже того, пуритане были лишены власти, и враги Мильтона преследовали его, так что ему пришлось бежать, спасая свою жизнь. Остаток своих дней он провел в скромном коттедже, пока его дочери ворчали, потому что он заставлял их переписывать «Потерянный рай» и «Возвращенный рай». Кажется, что его жертва ради страны была совершенно не вознаграждена, пока мы не вспомним, что его имя сегодня — почти первое в длинном списке поэтов.

Одна из печалей литературных людей — недостаток признания. Над Лонгфелло смеялись студенты Гарварда, которых он учил, ибо его стихи не вызывали у них интереса, и его ценили только в других местах. Брет Гарт написал лучшие рассказы о жизни в Калифорнии, которые когда-либо появлялись, но в течение многих лет его не признавали в этой стране как писателя необычайных способностей, и, по правде говоря, большую часть своей жизни он провел в Лондоне, в шести тысячах миль от своего старого дома; Лафкадио Хирн был настолько непривлекателен и эксцентричен, что не мог быть счастлив или чувствовать себя комфортно в Соединенных Штатах или в Европе, и нашел убежище в Японии, где его внешность никогда не вызывала бы замечаний. Как он отмечает в своих замечательных трудах о японской жизни, вежливость — одна из главных привычек этого народа, поэтому ему было гораздо комфортнее, и он делал гораздо лучшую работу, чем это было бы возможно в его собственной стране.

Некоторые писатели создавали свои лучшие работы в тюрьме. «Знамя, усыпанное звездами», как мы знаем, было написано Фрэнсисом Скоттом Ки, когда он был пленником на британском военном корабле во время бомбардировки форта Макгенри, недалеко от Балтимора, в войне 1812 года, и, задаваясь вопросом, развевается ли еще флаг, он набросал строки нашего национального гимна. Шедевр испанской литературы был написан в тюрьме; «Дон Кихот» настолько забавен, настолько трогателен и настолько ярок, что Испания может поставить всю свою репутацию на это одно произведение, написанное Сервантесом, невиновным человеком, заключенным в тюрьму из-за зависти и злобы. Джон Баньян, другой невиновный автор, написал своего бессмертного «Путь паломника», пока был заперт за свой упрямый отказ формировать свои религиозные убеждения в соответствии с требованиями властей, к которым он не мог испытывать уважения. Опиум Колриджа и Де Квинси и бренди Эдгара Аллана По никогда не стимулировали их создать работу, равную трудам этих двух гениев. Невинность в тюрьме оказалась выше распущенности в лучших условиях, ибо жертвы опиума, Колридж и Де Квинси, имели общество самых блестящих людей Англии и окружение ее прекраснейших пейзажей.

И Баньян, и Сервантес много работали, но самыми трудолюбивыми из всех были французы; Бальзак и Дюма трудились непрерывно большую часть своей жизни. За двадцать лет Бальзак написал девяносто семь романов за жалкие гроши, которых едва хватало на пропитание. Величие его работы было признано, но французская публика в целом читала так мало, что сам издатель не заработал ничего похожего на состояние. Дюма был более популярен и нанимал штат помощников для сбора материала для своих исторических романов, но само написание было полностью его собственным и стоило ему от четырнадцати до восемнадцати часов труда в день. Его работы многочисленнее, чем у Диккенса, Теккерея и Купера вместе взятых. Кажется невероятным, что один человек мог создать такую огромную массу увлекательных историй.

Единственный человек в английской литературе, которого можно сравнить с этими двумя французами, — сэр Вальтер Скотт. В его первом успехе, когда деньги текли к нему почти потоками, тщеславие побудило его построить особняк Эбботсфорд, и его единственным желанием было считаться сквайром или правителем сельской местности, но вскоре после этого, когда его партнер по издательскому бизнесу вызвал крах фирмы, он храбро взялся за работу и писал роман за романом, год за годом, чтобы выплатить свои долги. Его тщеславие и любовь к показухе исчезли, и истинное благородство человека заняло подобающее место; почти на смертном одре он продолжал диктовать свои романы, хотя мучился от боли и страданий.

Подобное терпение проявил Томас Карлейль, который переписал всю свою великую работу «Французская революция» после того, как первая копия была небрежно сожжена служанкой в доме друга, который одолжил рукопись. Он был диспептиком и постоянным ворчуном, но в этом случае он реабилитировал себя, спокойно сев за работу и продолжая свой утомительный труд, пока снова не закончил шедевр. Карлейль был настолько чувствителен к шуму и другим беспокойствам, что построил звуконепроницаемый сарай или комнату на крыше своего дома в Лондоне, где он выполнял большую часть своей писательской работы, и даже там он жаловался на грохот повозок на улице, который вибрировал по всему дому.

Герберт Спенсер, великий английский философ, также легко отвлекался от шума, но он решил проблему, надевая наушники, которые были специально изготовлены по его указанию. Спенсер был довольно раздражительным, говорят; конечно, однажды он стал источником развлечения, когда возразил против того, чтобы проиграть в бильярд сыну своего друга, и заметил, что не подобает молодому человеку тратить так много времени и денег на столь глупое времяпрепровождение; однако, когда он выигрывал, затрата мыслей и времени со стороны такого великого философа казалась вполне разумной.

Роберт Браунинг имел забавный опыт однажды, ближе к концу своей жизни. Он шел через жилой район модного лондонского Вест-Энда на встречу, на которую его пригласили. Перепутав дом, он вошел в литературное собрание, которое обсуждало его собственные стихи. Вскоре он встал и предложил несколько соображений относительно значения довольно сложного отрывка. Теперь Браунинг совсем не был похож на поэта внешне, а скорее напоминал процветающего делового человека, и так случилось, что, поскольку он был довольно далеко в глубине зала, никто его не узнал. Напротив, его предложения были высмеяны другими критиками, которые взяли слово, когда он сел, и он удалился неузнанным, но чрезвычайно довольным. Конечно, некоторые работы Браунинга чрезвычайно сложны и запутаны; он сам сказал о своей ранней поэме «Сорделло», что когда-то были два существа, которые понимали ее, — Всевышний и Роберт Браунинг; теперь, добавил он, остался только один, ибо Браунинг давно потерял ключ к ее проблеме.

Чарльз Диккенс был одним из самых впечатлительных писателей, когда-либо живших. Его персонажи были для него абсолютно реальными, и когда он писал, он олицетворял различных персонажей, которых описывал, разговаривая, корча рожи, вскакивая и глядя в зеркало, а затем бросаясь обратно к своему столу, чтобы записать каждое вдохновение. Но его впечатлительная натура мешала полному счастью; он был либо чрезвычайно счастлив, либо подавлен и несчастен. Из-за этого с ним было очень трудно ладить, так что неудивительно, что его жене было почти невозможно жить с ним.

Гладстон, «Великий старик» английской политики прошлого века, был ученым и лингвистом, а также государственным деятелем. Однажды он сидел в Палате общин, пока его заклятый оппонент, умный Дизраэли, выступал с ядовитой и блестящей атакой на него. Во время речи Гладстона видели пишущим на клочке бумаги, по-видимому, делая заметки для своего ответа. По окончании речи своего врага Гладстон встал и произнес мастерское опровержение атаки, отвечая и разбивая каждый пункт инвективы Дизраэли с величайшим мастерством. Член парламента, сидевший неподалеку, заметил, что клочок бумаги лежит на сиденье Гладстона, и поднял его, чтобы посмотреть, что это за заметки; к его удивлению, они состояли из тщательного перевода «Скала веков» на гладкие греческие стихи, который оратор сделал полусознательно, ожидая случая ответить своему оппоненту.

Маколей тоже обладал замечательным школьным талантом и прекрасной памятью. Даже в юности он проявлял большие способности и читал с поразительной скоростью; наиболее примечателен тот факт, что он, казалось, никогда не забывал прочитанную строку, а мог повторять страницы автора спустя много лет после того, как однажды прочел его работу. Он читал многие работы снова и снова, это правда, но ради удовольствия наслаждаться тонкими моментами стиля, а не ради достижения большего знакомства с книгой. Его эссе считаются одними из самых блестящих в языке и, кажется, были написаны наспех, на полном ходу. В действительности, однако, он был вполне доволен, если производил пять страниц рукописного текста в день. У него была привычка проводить утро, записывая так быстро, как только мог, а вторую половину дня — в пересмотре и правке утренней работы, тем самым создавая законченную копию. Он слишком хорошо знал, что, как сказал Шеридан, «легкое письмо делает чертовски трудное чтение», и что только труд может создать сильный и приятный стиль.

Гёте, величайший из немецких бессмертных, в основном помнится как поэт. Тем не менее его слава была бы велика, даже если бы она зависела только от его научных подвигов. Именно он сделал многое для утверждения современной теории эволюции. Гёте также показал свое понимание человеческого прогресса, предсказав строительство Суэцкого и Панамского каналов еще в 1827 году; это иллюстрирует удивительное воображение гения, который был, как он сам говорил, гражданином мира.

Шекспир, безусловно, является верховным мастером английской литературы, однако было время, когда его считали обузой и бездельником. Он был браконьером, вороватым бродягой, арестованным за кражу или убийство оленей в парке соседнего аристократа, сэра Томаса Люси. Вскоре после этого будущий драматург отправился в Лондон и получил свое первое знакомство с театром, держа лошадей для джентльменов у входа в главный театр города. Некоторые авторы также назвали бы его пиратом и вором, как это сделал сэр Томас Люси, ибо он брал сюжеты и идеи, где бы ни находил их, и перерабатывал их в исправленные версии, которые сейчас входят в число величайших достижений человечества. И все же все это время его единственным желанием было стать состоятельным деловым человеком в своем родном городе Стратфорде, и как только он сколотил приличное состояние, он ушел на покой и провел свои последние годы в тишине, построив новый дом и написав одну или две последние пьесы в обыденном уединении провинциального города. В Лондоне осталось еще одно место, где его пьесы ставились под его руководством, хотя старые театры давно погибли. Это Темпл-холл, на территории, которая принадлежала старым рыцарям-тамплиерам времен крестовых походов. Здесь он поставил «Зимнюю сказку» с большим успехом. Если вы когда-нибудь будете в Лондоне, вы можете посетить этот зал, и, войдя, вы можете повернуть ту самую дверную ручку, как гласит традиция, которой пользовался сам поэт.

Мольер был величайшим французским драматургом. В зените своей карьеры, как гласит легенда, он был таким любимцем у великого монарха Людовика XIV, что этот гордый король заставлял его приходить и обедать наедине с ним, чтобы убедить своих слуг и придворных, что гений, которого они считали вульгарным, невозможным мужланом, простым актером, достоин величайшего уважения. И все же, когда Мольер умер, король неблагодарно отказался позаботиться о том, чтобы он был должным образом похоронен, и великого человека отнесли к месту его последнего упокоения без особых церемоний.

В настоящее время одним из самых выдающихся писателей Франции является Ростан, автор «Сирано де Бержерака», пьесы, которая принесла ему мгновенную популярность благодаря своему блеску, хотя за несколько недель до этого почти никто не слышал его имени. В первый вечер постановки, в 1897 году, публика ликовала и кричала так, что казалось, будто спектакль сорвется в суматохе, созданной его успехом, но благодаря хладнокровию Ростана актеры и даже зрители сохраняли достаточно спокойствия, чтобы довести пьесу до ее мастерского завершения. В конце, когда занавес упал на последнем акте, Ростана повсюду искали, чтобы он поклонился восторженной публике, но он тихо уехал в свой загородный дом с женой, и там он оставался неделю или больше, прежде чем публика получила шанс приветствовать его.

Байрон — почти единственный человек в английской литературе, который так внезапно предстал перед народом. Он проснулся однажды утром и обнаружил, что стал знаменитым благодаря публикации «Паломничества Чайльд-Гарольда». Байрон был еще одним из несчастных гениев. Он был вспыльчивым и женился на такой же раздражительной жене, поэтому, естественно, они расстались, с гневом и все же с печалью. Его маленькая дочь, которая, по его словам, была единственным другом, который у него был в мире, умерла в раннем возрасте. Он боялся быть толстым и поэтому морил себя голодом, процесс, который не сделал его счастливее. Но его смерть сама по себе была достаточной, чтобы искупить его, несмотря на его безответственную и довольно эгоистичную карьеру, ибо он посвятил себя делу свободы и независимости греков и умер от лихорадки, подхваченной во время подготовки к великой кампании против турок.

Бедный декан Свифт, автор «Путешествий Гулливера», самой горькой книги, когда-либо написанной о людях, страдал даже больше, чем Байрон. Он был очень чувствителен, и его политические труды плохо оплачивались, потому что он был не слишком вежлив в своем обращении с политическими лидерами, для которых так много работал. Подхалимство принесло бы ему желаемую должность, но Свифт не был подхалимом, поэтому он был вынужден принять предложенное ему второсортное место, где и выплеснул свой гнев в самых яростных нападках на человеческую природу, которые только можно представить. Все это время он боялся, что его рассудок помутится; «Я как то дерево», — сказал он однажды другу, когда они гуляли, — «я умру с верхушки». Он был прав, ибо вскоре после этого его мозг отказал.

«Старое дубовое ведро» все еще имеет оттенок красоты для нас, если мы не слышим его слишком часто. Оно было написано при довольно интересных обстоятельствах. Сэмюэл Вудворт, автор, родился и вырос на маленькой ферме в Скитуэйт, недалеко от Плимута, штат Массачусетс. В юности он отправился в Нью-Йорк и получил работу репортера. Однажды он был в баре, выпивая стакан бренди и заявляя, что это лучший напиток на земле, когда друг, бывший с ним, сказал: «Ты ошибаешься; подумай о вкусной воде, которую ты пил из старого колодца дома». Вудворт вскочил и поспешил в свои комнаты, где сел и набросал план песни, которая сразу же завоевала широкую популярность.

Пожалуй, самую храбрую борьбу с плохим здоровьем вел Роберт Льюис Стивенсон, нежный, милый поэт и романист. В молодости он обнаружил, что чахотка грозит унести его. С жизнерадостностью, характерной для жертв «белой чумы», он отправился в серию поездок на свежем воздухе пешком и по воде. Две из них сохранились для нас в его «Путешествии вглубь страны» и более увлекательном «Путешествии с ослом». Последнее почти не имеет себе равных как картина путешествия. В конце концов он отправился в Америку, чтобы посмотреть, не будет ли климат там лучше для него, чем влажная погода Шотландии, его дома. В итоге он добрался до Самоа, на островах Южных морей в Тихом океане, где прожил несколько лет, веселый и храбрый, несмотря на свою растущую слабость. Его характер, хотя и мягкий и добрый, был настолько сильным, что вожди среди туземцев почитали его, и во время его смерти никто не оплакивал его больше, чем простые самоанцы, некоторые из которых несли его к могиле на вершине холма недалеко от его дома.

Торо, один из философов Новой Англии великих и славных дней Эмерсона, был таким же эксцентричным, как любой другой, кого можно найти. Ради мира и независимости он ушел в лес и жил отшельником у пруда Уолден, за пределами Конкорда. Чтобы заработать немного денег, которые ему были нужны, он делал свинцовые карандаши; как и многие сельские жители тех дней, он был удивительно ловким со своим ножом, и его карандашами было приятно пользоваться. В свободное время он провел исчерпывающее исследование пруда; но через два года он покинул эту маленькую хижину и никогда не возвращался. Он сказал, что с него хватит такой жизни и теперь он собирается попробовать что-то другое. У него был тот же дух приключений, который волновал старых исследователей, и все же он был настолько привязан к Новой Англии, что редко ступал за ее пределы. Он мог найти достаточно, чтобы занять себя размышлениями и письмом в пределах своего собственного двора. Но он показал, что человек в добром здравии может жить менее чем на 100 долларов в год и иметь более двух третей своего времени для себя. С другой стороны, поскольку он умер от чахотки в возрасте сорока четырех лет, он также доказал, что жизнь на свежем воздухе сама по себе не является профилактикой этой напасти.

Уиттьер, нежный поэт-квакер, был одним из самых стойких героев движения против рабства. В те дни он был борцом, которого забрасывали камнями и преследовали сторонники рабства в Филадельфии и Конкорде, Нью-Гэмпшир. Его гений был открыт Уильямом Ллойдом Гаррисоном, аболиционистом, когда тот редактировал газету в Ньюберипорте. Сестра Уиттьера послала несколько стихов своего юного брата в газету, и Гаррисон не только напечатал их, но и разыскал автора, чтобы привлечь его к своей благой работе. В свои последние годы Уиттьер цеплялся за сельскую безвестность Эймсбери, где он наслаждался рябью жизни маленького городка, обсуждая местную политику с «туземцами» в деревенском магазине, болтая со своими друзьями на пороге молитвенного дома квакеров, который он помог построить, или сажая деревья вокруг него, как Холмс, который любил хвастаться, что в то или иное время он высадил более семисот саженцев. Уиттьер, больше, чем любой другой американец, оставил нам яркие картины жизни и добродушия Новой Англии. С его почтительным чувством необходимости подчеркивать мораль и долг, в нем была любовь к дому, к памяти о работе и играх юности, что делает «Снег» бессмертным. Эмерсон был философом-янки; Готорн — романистом настроений Новой Англии; Торо — поклонником природы; Холмс — бостонцем; Лонгфелло — космополитичным поэтом; но Уиттьер был поэтом сердца Новой Англии.

«ПРОГОНИ ТОСКУ»

Самые яркие и восхитительные страницы, которые когда-либо были написаны.

Короткие рассказы, юмор, приключения и веселье.

КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ

Олдрич: «Финиковая пальма отца Антуана».

Бальзак: «Кошелек».

Барри: «Парни и девушки».

Бьёрнсон: «Железная дорога и церковный двор».

Боккаччо: «История Констанцы», «История Федериго и сокола».

Браун: «Раб и его друзья».

Коллинз: «Ужасно странная кровать».

Кроуфорд: «Верхняя полка».

Элиот: «Брат Иаков».

Хейл: «Человек без страны».

Харди: «Три незнакомца».

Гарт: «Партнер Теннесси».

Готорн: «Снежная фигура».

Ирвинг: «Рип Ван Винкль».

Японская литература: «Сорок семь ронинов».

Киплинг: «Человек, который хотел стать королем».

Маклеод: «Прачка у брода».

Мопассан: «Веревочка».

Мередит: «История Нурны Бин Нурки, джинна Караза и принцессы Оолб», «Наказание перса Шахпеша над строителем Хипилом».

По: «Падение дома Ашеров», «Бочонок амонтильядо».

Стерн: «История Ле Февра».

Стивенсон: «Ночлег».

Толстой: «Где любовь, там и Бог».

СКАЗКИ

Андерсен: «Стойкий оловянный солдатик», «Гадкий утенок», «Старый уличный фонарь».

Апулей: «История Амура и Психеи».

Тысяча и одна ночь: «Али-Баба и сорок разбойников», «Абон-Хассан-шутник, или Пробужденный спящий», «История о трех яблоках».

Фуке: «Ундина».

Гримм: «Золушка», «Гензель и Гретель», «Два брата».

Перро: «Красная Шапочка», «Синяя Борода», «Кот в сапогах».

Русская литература: «Водяной царь и Василиса Премудрая».

ЮМОР

Бархэм: «Рыцарь и леди».

Браун: «Ухаживание шоумена».

Кэрролл: «Безумное чаепитие», «Белый Рыцарь», «Морж и Плотник», «Бармаглот».

Купер: «Занимательная история Джона Гилпина».

Гилберт: «Баллада о корабле "Нэнси Белл"».

Харрис: «Старый кролик — хороший рыбак».

Харт: «Просторечие от правдивого Джеймса».

Худ: «Неверная Салли Браун».

Хоуп: «Дом напротив».

Джером: «Занавесочные лекции миссис Кодл».

Лэм: «Рассуждение о жареном поросенке».

Лоуэлл: «Ухаживание».

Распе: «Барон Мюнхгаузен».

Стерн: «Сентиментальное путешествие».

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Одюбон: «Гостеприимство в лесах».

Карлейль: «Падение Бастилии».

Колридж: «Сказание о старом мореходе».

Фруд: «Калиостро второго века».

Хэй: «Джим Бладсо с "Прери Белл"».

Херн: «В пещере призраков детей».

Гейне: «Путевые картины».

Кинглейк: «Эотен».

Мандевиль: «Путешествия».

Мелвилл: «Тайпи».

Поло: «Путешествия».

Стивенсон: «Ночь среди сосен».

ЧАСТЬ II

ИЗУЧЕНИЕ ЛИТЕРАТУРЫ

Нам говорят, что к знаниям нет царского пути, нет короткой дороги к пониманию и оценке литературы. Нам говорят, что мы должны восхищаться Гомером, Аддисоном или другим бессмертным автором, но никто не объясняет, почему и как. Не дается никаких разъяснений, почему их произведения заслуженно считаются бессмертными. Наши школы не приобщают нас к радости хорошего чтения; вместо этого они обращаются с несколькими рассказами и эссе так, словно это латынь или алгебра, превращая в каторжный труд то, что должно быть удовольствием. В результате нас отпугивают от великих писателей; их творчество считается тайной, доступной лишь тем, кто посвятил годы труда его изучению.

Но никто не бывает настолько скучным или равнодушным к удовольствиям, чтобы не принять средство для долгого наслаждения, когда оно предлагается прямо перед ним. Тысячи людей ждут возможности прикоснуться к здравому смыслу, вдохновляющему стилю и великолепным идеям мастеров литературы. Именно поэтому был подготовлен этот том. Он прокладывает прямой и привлекательный путь к самому сердцу литературы. Он был составлен систематически, чтобы стать простым и практическим руководством.

Ведущие характеристики каждой эпохи, каждой нации и каждого раздела литературы изложены кратко, а авторы, относящиеся к каждой из этих классификаций, перечислены ниже. Благороднейшие и самые захватывающие произведения становятся в десять раз интереснее благодаря знанию этих фундаментальных фактов. Имея их перед глазами, вы получаете представление не просто об одном авторе, а о целом движении, частью которого он был. Вы видите идеи и направления мысли, из которых выросло произведение, скрытые силы, участвовавшие в его создании. Каждая книга стоит в ряду произведений того же литературного класса, нации или периода; их связь с остальной литературой сразу становится очевидной. Таким образом, избегается бесполезный каторжный труд и бессмысленность бесцельного чтения. Изучение литературы с помощью предложенных здесь средств не может быть утомительным, ибо оно прямолинейно, просто и ясно.

Результаты, которых можно ожидать от ограниченного времени, которое большинство из нас может уделить чтению, более значительны, чем можно подумать. В этой связи прочтите следующие подборки, практичные и полные здравого смысла, каждая из которых проливает свет на предмет чтения.

Предисловие, I, 3.

Хэмертон, «Деловому человеку», VI, 236.

Харрисон, из «Выбора книг», VI, 275.

Морли, «Народная культура», IX, 236.

Шопенгауэр, «О книгах и чтении», X, 374.

РЕШАЮЩИЕ ПЕРИОДЫ В ЛИТЕРАТУРЕ

Прежде всего: что такое литература?

Выражение мыслей о бесчисленных гранях жизни и вселенной, какими их чувствуют величайшие умы.

Существует бесчисленное множество взглядов на наш мир; каждый из нас видит его немного иначе, проблема жизни поражает нацию, эпоху или индивидуума постоянно меняющимися способами. Гомер видел его в героических терминах, Свифт в «Путешествиях Гулливера» смотрел на него дико и печально, Баньян в «Пути паломника» видел религиозную сторону. Эти авторы не только видели, но и чувствовали; их чувства овладевали ими, они должны были записать их и выразить. Грей, автор бессмертной «Элегии, написанной на сельском кладбище», потратил семь лет, чтобы довести до совершенства выражение чувств, вызванных тем, что он увидел в том уединенном деревенском уголке. По со всей тщательностью выбирал каждое слово своих «Рассказов о таинственном и фантастическом». Труд сочинительства был направлен исключительно на то, чтобы дать читателю именно то впечатление и эмоцию, которые требовались; ради ясности, силы и легкости.

Во-вторых: каждый из великих периодов в истории имел определенные черты и преуспевал в какой-то конкретной области литературы. Черты и произведения эпохи формировались предшествующими веками и, в свою очередь, приводили к развитию периодов, которые следовали за ними. Вергилий находился под влиянием Гомера и всей традиции греческой литературы; Шекспир и остальные елизаветинские писатели — продукты свежего всплеска активности, который мы называем Возрождением; Киплинг извлек пользу из работ Диккенса, По, Мильтона, Чосера и множества других авторов. Если мы хотим оценить писателя, мы должны знать главные характеристики этих великих литературных эпох.

Эпоха древних. 1500 г. до н. э. – 500 г. н. э. От зари истории до падения Римской империи были развиты все основные формы литературного выражения, по крайней мере две из которых, эпическая поэзия и трагедия, никогда не были превзойдены. Тем не менее мир тогда был очень мал; это было лишь побережье Средиземного моря. Его идеалы были узкими, ограниченными язычеством и рабством. Для тех, кто писал, и тех, кто читал, не было борьбы за существование, их обслуживали рабы, у них не было веры в жизнь после смерти; мыслители или бездумные расточители, они эгоистично жили сегодняшним днем, а не завтрашним. Основная масса людей была невежественна, даже если не была порабощена. Поскольку их литература была продуктом аристократии, ведущей праздный образ жизни, она неизбежно была величественной, сдержанной и формальной по тону, за исключением самых ранних произведений, прежде чем общество полностью вышло из варварства.

POETRY

Catullus

Cleanthes

Egyptian Lit.

Homer

Horace

Ovid

Pindar

Sappho

Theocritus

Vergil

FICTION

Æsop

Apuleius

HISTORY

Cæsar

Herodotus

Josephus

Livy

Suetonius

Tacitus

Thucydides

BIOGRAPHY

Plato

Pliny

Plutarch

DRAMA

Æschylus

Euripides

Sophocles

PHILOSOPHY

Aurelius

Cicero

Epictetus

Lucretius

Plato

Seneca

Темные века. 500 г. н. э. – 1000 г. н. э. Искалеченная гордыней и эгоизмом римская цивилизация была сметена волнами варварских нашествий. Готы, вестготы, остготы, гунны, лангобарды и вандалы по очереди наводняли Европу, сея ужас и опустошение. Знания, искусство, промышленность и управление погибли. Но захватчики принесли любовь к свободе, ненависть к рабству и плену, чтобы уравновесить свое презрение к прогрессу, достигнутому великими мыслителями и правителями древности.

Нам осталось мало от скудной литературы, созданной в те смутные века. Все она примитивна, гомерична; ритмические сказания о героических жизнях и смертях национальных лидеров составляют единственное усилие, которое сохранилось. Но в них есть нота свободы, ибо массы людей, так же как правители и дворяне, восхищались Карлом Великим и его несравненным рыцарем Роландом или Эриком, викингом-авантюристом, который осмелился отплыть далеко к Винланду. Великий правитель был не просто командиром, а лидером, за которым люди всех классов радостно следовали с любовью, а также с уважением. Тем не менее идеалы были низкими, в основном физическая доблесть и чистая грубая сила.

Англосаксонская лит. Французская лит. Немецкая лит. Скандинавская лит. Испанская лит.

Средние века. 1000 г. н. э. – 1400 г. н. э. Однако, как только страх перед варварским хаосом прошел и мир и управление были в некоторой степени восстановлены, началась новая и более светлая эра. Жажда знаний никогда не была больше, чем в это время. Студенты тысячами стекались в университеты Парижа, Оксфорда и Болоньи, прося милостыню, путешествуя пешком сотни миль. Религия овладевала людьми еще крепче, находя им активные или созерцательные занятия либо в монастырях, либо в крестовых походах. Стремления того времени проявляются в легендах о короле Артуре и Круглом столе, как рассказано в прозе того дня сэром Томасом Мэлори или в более поздних стихах «Королевских идиллий» Теннисона. Это рыцарский идеал совершенного рыцарства. Религиозное чувство показано в таких гимнах, как «Stabat Mater», «Dies Iræ» или «Иерусалим золотой». Данте, обычно считающийся вторым из мировых поэтов, доказывает рвение к учению и науке. Дух свободы мерцает в «Старинных английских балладах» о Робин Гуде, враге угнетающих дворян и друге бедных и смиренных. Это еще более очевидно в работе Джона Уиклифа, который перевел Библию на английский язык, чтобы простой крестьянин мог получить преимущество, слушая евангельское послание, прочитанное ему на языке, который он понимал, и чтобы он мог чувствовать, что учения религии предназначены для него так же, как и для богатых и образованных.

Но наука и мысль еще не поразили людей осознанием чуда вокруг них. Знание считалось полным. Проникать в тайны природы в те дни было нечестиво и грешно. Пробуждение от незрячего и неразумного детства к авантюрному рвению юности и молодости было еще впереди.

POETRY

Chaucer

Dante

Old English Ballads

Petrarch

Tasso

FICTION

Boccaccio

Malory

HISTORY

Froissart

TRAVEL

Mandeville

Polo

RELIGION

Bernard, St.

Bernard of Cluny

Jacopone

à Kempis

Thomas of Celano

Wyclif

Возрождение. 1400–1600 гг. Постепенное увеличение знаний и лучшее управление к концу Средневековья вызвали желание к высшим вещам. Это скрытое желание внезапно вырвалось с поразительной силой, когда было изобретено искусство книгопечатания, около 1450 года. Информация до сих пор распространялась только из уст в уста или путем кропотливого копирования тома вручную. Процесс в любом случае был медленнее, чем мы можем себе представить. Но теперь новые идеи, редкие книги, иностранное учение могли распространяться повсюду, как лесной пожар.

Также случилось именно в это время, что Константинополь был взят турками (1453). Величайшие сокровища греческой литературы веками ревниво скрывались там. Теперь, когда ученым пришлось спасаться бегством, они выпустили запас новых мыслей на народы западной Европы. Найдя убежище в Италии, они привезли с собой эти богатые тома. Итальянский энтузиазм и пыл, с которым эти открытия были опубликованы миру, распространились как огонь через Францию, Германию и Англию.

Повсюду человечество проснулось; никогда раньше или после люди не жили так напряженно. Их вновь пробудившееся любопытство гнало их вокруг мыса Доброй Надежды и через Атлантический океан. Исследования и приключения, вторжение в Мексику и Америку, а также на Восток, поиски золота и счастья шли рука об руку. В то же время Лютер взбудоражил северную Европу своим требованием религиозной реформы и основал протестантскую церковь. В Англии Шекспир и его товарищи открыли новую область литературных начинаний и создали сотни пьес, многие из которых бессмертны. Современный мир действия и прогресса наконец повзрослел.

Уход старых идеалов, рыцарства и монашеского учения нигде не показан лучше, чем в «Дон Кихоте». Любовь к творческому искусству рука об руку с приключениями эхом отдается на каждой странице «Автобиографии» Челлини. Фрэнсис Бэкон открыл новый метод рассуждения; Монтень сделал то, о чем не думали сотни лет, и начал изучать свою собственную личность, работу своего ума и проблемы, которые он находил в своей собственной жизни внутри себя; сэр Томас Мор также взялся за тему, которая не затрагивалась семнадцать веков, и нарисовал чудесную картину идеального правления в своей «Утопии». Колумб и целая эскадра других плавали по неизвестным морям. Елизаветинские дворяне, такие как сэр Филипп Сидни и сэр Уолтер Рэли, были поэтами, государственными деятелями, придворными и генералами одновременно.

POETRY

Michelangelo

Ronsard

Shakespeare

Spenser

Villon

FICTION

Cervantes

Rabelais

HISTORY

Holinshed

Raleigh

BIOGRAPHY

Cellini

DRAMA

Jonson

Marlowe

Shakespeare

PHILOSOPHY

& SCIENCE

Ascham

Bacon

Luther

Machiavelli

Montaigne

More

Sidney

Эпоха классицизма. 1600–1776 гг. К 1600 году воображение и творческий дух разгулялись. Избыток удивления и открытий привел к многословному и запутанному стилю письма. Пришло время для этой несбалансированной беспорядочной манеры подвергнуться здравой критике и быть отрегулированной законами композиции.

Это именно то, что произошло. Энтузиазм и изобретательская сила утомились, и мыслящие люди начали критиковать и судить работу, которая делалась. Им было ясно, что нужна пропорция и симметрия, что каждый акт пьесы, например, должен выполнять свою особую роль в развитии сюжета и в раскрытии характеров. Проблема в уме ученого была: какая наилучшая возможная форма или модель для подражания при создании пьесы, песни или речи? Мудрые люди пришли к выводу, что классические авторы античной литературы предоставляют лучшие примеры, и именно поэтому период называется эпохой классицизма.

Он характеризовался использованием разума и суждения, а не чувств и вдохновения, условностью и законом, сдержанностью и достоинством. На самом деле, дикая сторона природы была фактически нелюбима; Альпы были не величественными, а варварскими и отвратительными в глазах литераторов того дня. Доктор Джонсон в своем знаменитом словаре определяет гору как «выпуклость на лице природы». Богатые землевладельцы изменяли ландшафты в своих больших поместьях, сглаживали неэлегантности лугов, вырубали деревья и сажали другие, прокладывали геометрически правильные дороги и тропинки и в целом «улучшали» природу, пока вся сцена не становилась совершенно искусственной; очень опрятной и аккуратной, но очень неестественной.

В литературе было почти так же. Поэзия, такая как у Поупа, кажется нам напыщенной и жеманной; пьесы Расина, противоположность шекспировских, формальны и многословны, настолько возвышенны по тону и настолько сдержанны в своей фразировке, что они действительно достойны, но больше ничего.

Тем не менее движение было полезным, потому что оно отсекло экстравагантности более раннего периода. Оно также породило новую ветвь литературы — критическое эссе. Эссе Бэкона и Монтеня были философскими. Эссе Аддисона и Стила рассматривали жизнь и литературу критически, используя басню и вымысел, чтобы придать вес своим вердиктам в обеспечении закона и условности.

Но письмо, основанное на античной классике, требовало высокообразованной публики. Только богатые могли получить необходимое образование. Кроме того, аристократия считала, что простые люди должны знать свое место, что учение и наука не для них. Жизнь мысли и прогресса была далека от массы населения, так же как правительство осуществлялось без учета их нужд или желаний.

POETRY

Dryden

Goldsmith

Gray

Herbert[1]

Milton[1]

Pope

FICTION

Bunyan[1]

Defoe

Fénelon

Fielding

Goldsmith

Johnson

Le Sage

Sterne

Swift

HISTORY &

ORATORY

Burke

Gibbon

ESSAY &

BIOG.

Addison

Boswell

Steele

Voltaire

DRAMA

Calderon

Lessing

Molière

Racine

Sheridan

RELIGION &

PHILOSOPHY

Browne[1]

Bunyan[1]

Herbert[1]

Kant

Smith, A.

Watts

Wesley

Эпоха романтизма. 1776–1832 гг. Революция в Америке, вскоре сопровождаемая революцией во Франции, является историческим признаком ухода аристократического духа классицизма. Свобода, равенство, уничтожение рабства, которое удерживало простых людей от образования и продвижения, — вот новые идеи. В литературе, как и в жизни, вспыхнула реакция против формального, напыщенного, безэмоционального стиля классицизма. Вордсворт и Байрон в Англии, Руссо во Франции, Гёте и Шиллер в Германии были лидерами интеллектуальной активности. Их сочинения и принципы были прямо противоположны их предшественникам. Свобода вместо условности; свободное выражение страсти и чувства вместо холодного рассуждения; индивидуальное выражение вместо подражания и изученной сдержанности; простые слова и прямое, ясное утверждение вместо жеманного и искусственного стиля; любовь к дикому и живописному в пейзаже, а не к гладким и культивированным паркам прошлого века. Сравните Байрона с Поупом или романы Скотта с «Расселасом» Джонсона, чтобы увидеть радикальную разницу в тоне.