«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда — Том 4»

— краснеть, проявляя сострадание,

даже если бы оно

не случилось в этом году быть в моде (567),

И я могу сказать вам, что, как бы сильна ни была ваша поэзия и как бы стар я ни был, я верю, что визит от вас принес бы мне почти столько же пользы, сколько ваши стихи (568). Тем временем я прошу вас принять дополнение к вашим изданиям Строуберри; и верьте мне, с величайшей благодарностью, ваш слишком почтенный и самый обязанный покорный слуга.

См. «Флорио», поэтическая сказка, которую мисс Ханна Мор недавно опубликовала вместе с «Bas Bleu». — Э.

(568) 11-го числа Ханна Мор нанесла ему визит. «Я заставила бедного Веси, — говорит она, — пойти со мной в субботу к мистеру Уолполу, который долго болел. Несмотря на его страдания, я никогда не находила его таким приятным, таким остроумным и таким занимательным. Он сказал тысячу забавных вещей о «Флорио», но обвинил меня в том, что я обманула мир посвящением, полным лжи; имея в виду комплимент ему самому: я никогда не знала человека, который переносил бы боль с таким полным терпением. Это подчинение, безусловно, является самой ценной частью религии; и все же, увы! он не религиозен. Я должна, однако, отдать ему должное, сказав, что, за исключением удовольствия, которое он получает, дразня меня за то, что он называет чрезмерной строгостью, я никогда не слышала от него ни одного предложения, которое отдавало бы неверностью». Мемуары, том II, стр. 11. — Э.

Письмо 301 достопочтенному Г. С. Конуэю. Воскресенье вечером, 18 июня 1786 г. (стр. 301)

Я полагаю, вы ругались на восточный ветер за то, что он высушил вашу зелень, а теперь плачете из-за дождя, который топит ваше сено. У меня эти бедствия общие, и мое постоянное и частное — люди, которые приходят посмотреть мой дом, который, к сожалению, пользуется большим спросом, чем когда-либо. У меня уже было двадцать восемь групп, выдано еще пять билетов; и вчера, прежде чем я пообедал, пришли три немецких барона. Мой дом — это мучение, а не комфорт!

Меня снова вызвали обедать в Ганнерсбери в пятницу, и я был вынужден послать в город за парадным костюмом и шпагой. Там были принц Уэльский, принц Мекленбургский, герцог Портленд, лорд Кланбрассил, лорд и леди Клермонт, лорд и леди Саутгемптон, лорд Пелхэм и миссис Хоу. Принц Мекленбургский вернулся в Виндзор после кофе; а принц и лорд и леди Клермонт — в город после чая, чтобы послушать новых французских актеров у леди Уильям Гордон. Принцесса, леди Барримор и остальные из нас играли три пула в коммерцию до десяти. Боюсь, я устал и зевал. Пока мы были в молочной, принцесса настаивала на том, чтобы я написал несколько стихов о Ганнерсбери. Я оправдывался тем, что я выжил из ума. Она не хотела меня извинять. Я обещал, что она получит оду на свой следующий день рождения, что позабавило принца; но все было не то. Поэтому, когда я пришел домой, я сочинил следующие строфы и отправил их к ее завтраку на следующее утро:—

В бессмертных одах вечно зелен Лавр Августа цветет; И никогда благодарный долг В более теплых тонах не тек.

О! почему Флакк не жив, Вашу любимую сцену воспеть? Очарованию Ганнерсбери мог бы дать Его лиры бессмертный источник.

Так же тепла, как его, моя ревность к вам, Великая принцесса! мог бы я показать ее; Но хотя у вас есть Гораций тоже — Ах, мадам! он не поэт.

Если это плохие стихи, учтите, что мне шестьдесят девять, я был наполовину во сне и сочинил их почти экспромтом — и по приказу! Однако они преуспели, и я получил этот любезный ответ:—

«Я хотела бы иметь имя, которое могло бы ответить на ваши милые стихи. Ваше зевание вчера открыло вашу жилу для того, чтобы порадовать меня; и я возвращаю вам свою благодарность, мой добрый мистер Уолпол, и остаюсь искренне вашим другом, Амелия».

Я думаю, это очень благородно в семьдесят пять.

Знаете ли вы, что я купил Юпитера Сераписа, а также Джулио Кловио (569)? Мистер * * * * уверяет меня, что он видел шесть таких голов, и ни одна из них не была такой прекрасной или такой хорошо сохранившейся. Я рад, что сэр Джошуа Рейнольдс не увидел больше совершенства в Юпитере, чем в Кловио; или герцог Портленд, я полагаю, купил бы его, как он купил вазу за тысячу фунтов. Я бы не променял. Я сказал сэру Уильяму Гамильтону и покойной герцогине, когда я никогда не думал, что она будет моей, что я предпочел бы иметь голову, чем вазу. Я буду ждать, когда миссис Дамер сделает бюст к ней, и тогда она будет еще более ценной. Я поместил и Иллюминацию (570), и Юпитера в кабинет леди Ди (571), который достоин их. И здесь моя коллекция заканчивается; я не буду покупать безделушки после таких драгоценностей. К тому же, все гораздо дороже в старости, так как меньше времени, чтобы наслаждаться. Спокойной ночи!

(569) С аукциона герцогини-вдовы Портленд.

(570) Книга псалмов с двадцатью одной миниатюрой работы дона Джулио Кловио, ученика Джулио Романо. — Ред.

(571) Шкаф в Строуберри-Хилл, изготовленный в 1776 году для хранения семи бесподобных рисунков леди Дианы Боклер к трагедии Уолпола «Таинственная мать». — Ред.

Письмо 302 Ричарду Гофу, эсквайру. Беркли-сквер, 21 июня 1786 г. (стр. 383)

Приехав вчера в город по делам, я обнаружил, сэр, ваш великолепный и в высшей степени ценный подарок(572), за который прошу вас принять мою глубочайшую благодарность. Мне не терпится вернуться в Туикенем, чтобы спокойно его прочесть. Пока что я успел лишь пролистать гравюры и прочесть предисловие, но уже вижу, что это благородный и кропотливый труд, который сделает честь и вам, и вашей стране. Однако он внушил мне одно опасение — боюсь, я не доживу до выхода второй части! И все же я позволю себе оставить его непереплетенным не только до тех пор, пока он не просохнет и не будет в полной безопасности, но и потому, что, намереваясь сделать переплет столь же изысканным, сколь того заслуживает книга, я опасаюсь, что не смогу добиться полного единообразия обоих томов.

Боюсь, сэр, ваша пристрастность побудила вас включить статью, не столь достойную внимания публики, как остальная часть вашего блестящего труда. Мое письмо к мистеру Коулу(573), о котором я, признаться, совершенно забыл, что когда-либо писал его, было беглым, небрежным наброском, подобно прочим моим писаниям, и никогда не предназначалось для таких глубоко продуманных и точных работ, как ваша. Будучи в дружеских отношениях с мистером Коулом с юных лет, я писал ему без всякой задней мысли по случаю. Поскольку речь всегда шла о вещах маловажных, я никогда не думал требовать секретности. Я не мог предвидеть, что столь праздные послания найдут место в великом национальном труде, иначе я был бы внимательнее к своим словам. Ваш вкус, сэр, боюсь, на сей раз вас подвел, и мне будет жаль, что я невольно запятнал хотя бы одну страницу. Раз уж ваша пристрастность (ибо это, безусловно, была она) зашла так далеко, льщу себя надеждой, что у вас хватит ее, чтобы принять не в качестве возмездия, а как скромный знак моего уважения, небольшой томик, который сопровождает это письмо; в нем вы обнаружите, что другой, слишком благосклонный читатель, оказал мне больше чести, чем я мог бы добиться сам, переведя мое легкое «Эссе о садоводстве»(574) на чистый французский язык прошлого века(575); и, что удивительно, он не опошлил Мильтона французской поэзией: напротив, мне кажется, что Мильтон придал французской поэзии достоинство — да что там, и гармонию, — хотя я считал, что этот язык почти не способен их воспринять. Желая придать своему подношению всю возможную ценность, упомяну, что отпечатал всего четыреста экземпляров, половина из которых ушла во Францию; и поскольку в наш век редкие вещи ценятся выше обычных, обладающих внутренней ценностью, — в чем я убедился по смехотворным ценам, которые дают за некоторые мои незначительные публикации лишь потому, что они редки, — надеюсь, что под видом своего рода диковинки мое тонкое сочинение будет допущено в вашу библиотеку. Если бы вы оказали мне любезность, сэр, и сообщили, когда мне надеяться на выход второй части, я бы рассчитал, сколько еще приступов подагры смогу пережить, и стал бы еще строже соблюдать свой режим. Надеюсь, по крайней мере, что вы не станете дожидаться граверов, а завершите текст ради всего мира: в этом я говорю бескорыстно. Хотя вы гораздо моложе меня, я хотел бы, чтобы ваша часть работы была в безопасности — граверы всегда могут продолжать или найтись, а другого автора — нет.

(572) Первый том труда мистера Гофа «Погребальные памятники в Великобритании». — Ред.

(573) См. том III, письмо 366 от 12 августа 1769 г. — Ред.

(574) Автор «Стремлений литературы» —

«Приятно видеть, что Уолпол и Природа могут хоть раз прийти к согласию»,

добавляет в примечании: «прочтите (это заслуживает внимания) превосходное эссе о современном садоводстве этого вычурного, но в высшей степени любопытного и ученого писателя». — Ред.

(575) Помимо «Эссе о современном садоводстве» Уолпола, герцог де Ниверне перевел на французские стихи «Опыт о человеке» Поупа и часть «Потерянного рая» Мильтона. — Ред.

Письмо 303 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 29 августа 1786 г. (стр. 384)

С тех пор как я имел честь получить последнее письмо вашего светлости, я несколько дней провел в Парк-Плейс. Там были лорд и леди Фредерик Кэмпбелл и миссис Дамер. Мы ездили по Темзе, чтобы посмотреть новый мост в Хенли и колоссальные маски работы миссис Дамер. В этом краю нет зрелища, более достойного посещения. Мост так совершенен, словно мосты — природные явления, и так красив, будто был построен для Вентворт-Касла; а маски — словно римляне оставили их здесь. Мы увидели их в удачный момент, ибо в остальное время было очень холодно и неуютно, а вечера такими же зябкими, как многие, что стояли у нас в последнее время. Короче говоря, я пришел к мысли, что начало старой песенки, которую считают сборником нелепостей, на самом деле было старинной английской пасторалью, настолько она описывает наш климат:

«Трое детей катались на льду в летний день...»

Меня больше, чем когда-либо, одолевают посетители моего дома. Вчера у меня был граф Огинский(576), который на последних выборах претендовал на польскую корону и был лишен большей части огромного состояния. На нем было кольцо нового прусского короля, иначе я пожелал бы ему радости по поводу смерти одного из грабителей его страны(577).

Я давно придерживаюсь мнения, что число амбулаторных пациентов Бедлама столь велико, что самым коротким и дешевым путем было бы запереть в Мурфилдсе тех немногих, кто сохранил рассудок, — они были бы в безопасности, — а остальных отпустить на волю. Именно эти амбулаторные пациенты хотят истреблять бедных собак! Вся собачья порода никогда не причиняла и половины того вреда, что лорд Джордж Гордон; они даже не травят зайцев, если их не натравливают люди. Поскольку это преследование животных, я не люблю охоту; и то, что старые авторы упоминают как похвалу, заставляет меня ненавидеть ее еще больше: она является образом войны. Помилуй нас Бог! Чтобы истребление любого вида было спортом или заслугой! Какие мы жестокие, бездумные бесы! Каждый не хочет умирать, однако жертвует жизнями других ради минутного развлечения или еще более пустой дымки — славы! Герой или охотник, желающий продлить свою жизнь, стремится продлить опустошение. Нас, полагаю, завалят панегириками и эпитафиями королю Прусскому; я доволен тем, что теперь он может иметь эпитафию. Но увы! Император, вероятно, напишет ее для него кровью! И, закрывая монастыри ради прироста населения, он будет набивать госпитали искалеченными солдатами, помимо того, что сделает тысячи женщин вдовами!

Я только что читал недавно опубликованную историю колледжей Оксфорда, написанную Энтони Вудом, и обнаружил там черту характера, которая всегда меня возмущала, — архиепископа Чичели, который подстрекал Генриха V к вторжению во Францию, чтобы отвлечь его от притеснения зажиревшего духовенства. Когда этот священник задумал основать колледж Всех Душ и «советовался с друзьями (которые, по-видимому, были честными людьми), какое великое дело благочестия ему лучше всего совершить ради Бога в старости, они посоветовали ему построить госпиталь для раненых и больных солдат, ежедневно возвращавшихся с войн, которые тогда велись во Франции», — сомневаюсь, что друзья его светлости думали о его хитрости так же, как я, — «но, — продолжает историк, — не одобряя этих предложений и ценя благополучие умерших больше, чем раненых и больных, он решил про себя продвигать свой замысел, который состоял в том, чтобы за короля, королеву и него самого и т. д. служились мессы, пока они живы, и за их души, когда они умрут». И эту клоунаду старый глупый негодяй считал более действенной, чем мази и лекарства для несчастных, которых он сам же и искалечил! А из капелланов и клерков, которых он учредил в этом общежитии, один должен был обучать грамматике, а другой — церковному пению. Как история заставляет то содрогаться, то смеяться! Но боюсь, я утомил вашу светлость своими праздными разглагольствованиями, и вы пожалеете, что приказали мне присылать вам больше писем.

(576) Отец графа Михаила Огинского, соратника Костюшко и автора «Мемуаров о Польше и поляках с 1788 года до конца 1815 года» в четырех томах. Париж, 1826. — Ред.

(577) Фридрих Великий скончался 17-го числа в Берлине. — Ред.

Письмо 304 достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 29 октября 1786 г. (стр. 386)

Мне жаль, что я не был извещен о вашем намерении поехать в город, где я бы с вами встретился; но я узнал об этом слишком поздно, как потому, что был занят, так и потому, что вы должны были так скоро вернуться. Я намерен приехать в Парк-Плейс через неделю или две, но хотел бы знать, кого вы ожидаете или не ожидаете, ибо я предпочел бы заполнить ваши вакансии, нежели быть лишним. Леди Оссори прислала мне две шарады, сочиненные полковником Фитцпатриком: первая, по ее словам, очень легкая, вторая — очень трудная. Я даже близко не подобрался к разгадке первой, и хотя у меня есть догадка насчет второй, я не верю, что она верна; поэтому я посылаю их вам, как главному мастеру над Эдипами.

Первая, такая легкая:

«В концерте, песне иль серенаде, Мое первое нуждается в помощи второго. Тем, кто живет близ полюса, Я не рекомендовал бы мое целое».

Последние две строки, заключаю, не связаны с двумя первыми и не помогут их расшифровать.

Трудная:

«Шарады — худшее из всего, Но лучшие мои были моим первым. Те, кто имеет дело с моим вторым, Научились презирать мое целое».

Звучит как хорошая, поэтому я не скажу вам свою отгадку; ибо если она неверна, она может сбить вас с толку, а если верна, то докажет, что шарада не так уж хороша. Будь у меня что-то получше, я бы не стал посылать вам шарады, разве что ради имени автора.

Я получил письмо от вашего брата, который сообщает, что у него гостит внук Стюарт(578), который является вундеркиндом. Я говорю себе: «Вундеркинды стали столь часты, что потеряли свое имя». Я видел немало вундеркиндов в последнее время, ах, и прежде тоже; но, сколь божественны они ни были, каждый имел смертную пятку и отступал на добрую часть своего небесного пути. Прошу извинить меня от дальнейшей доверчивости.

Мне жаль, что вы потеряли своего фактотума Стокса. Полагаю, он обнаружил, что стал слишком необходим вам. Каждый день излечивает от доверия к другим; и мы приобретаем чудовищный запас опыта к тому времени, когда у нас перестает быть в нем нужда. Что ж! Не уверен, что сочинение или разгадывание шарад не столь же мудро, как все, что мы можем делать. Я бы простил профессиональных философов, если бы они признали, что их мудрость — лишь пустяки, вместо того чтобы называть свои пустяки мудростью. Прощайте!

(578) Роберт, старший сын Роберта Стюарта и леди Сары-Фрэнсис Сеймур, второй дочери Фрэнсиса, первого маркиза Хартфорда; впоследствии столь прославившийся в политическом мире как виконт Каслри. В 1821 году он наследовал отцу как второй маркиз Лондондерри и скончался в своем поместье Норт-Крей в августе 1822 года; в то время он был государственным секретарем по иностранным делам. — Ред.

Письмо 305 достопочтенной леди Крейвен(579). Беркли-сквер, 27 ноября 1786 г. (стр. 387)

К моему крайнему удивлению, мадам, когда я не знал, в какой части известного или неизвестного мира вы пребываете или существуете, моя горничная на Беркли-сквер прислала мне в Строуберри-Хилл записку от вашей светлости с предложением заехать ко мне на минуту — вероятно, у ваших дверей ждал вихрь, чтобы унести вас в Японию; а поскольку воздушные шары еще не наладили почтовых отделений в небесах, вы не могли, по крайней мере не дали мне никакого адреса, куда писать, хотя и любезно упрекнули меня в молчании. Я должен немного оправдаться, прежде чем продолжу. Я получал от вас известия из Венеции, затем из Польши, а потом, промелькнув через Татарию, из Петербурга; но все без адреса. Я говорил себе: «Напишу в Великий Каир, который, вероятно, будет ее следующим этапом». И я был не совсем неправ, ибо пришло письмо из Константинополя с упоминанием намерения отправиться на греческие острова и приказом писать вам в Вену; но без указания банкира или иного адреса.

Долгое время у меня были даже более веские причины для молчания. Несколько месяцев я был лишен возможности держать перо из-за подагры; и вы должны знать, мадам, что нельзя писать, когда не можешь писать. Затем, как писать «Невесте короля Гарбского»? Вы побывали в шатре хана Татарии и в гареме капитана-паши, а во время плавания по Эгейскому морю, возможно, попали в ужасную власть корсара. Как я мог предположить, что столько деспотичных неверных расстанутся с вашими прелестями? Я никогда не ожидал увидеть вас снова на христианской земле. Я не сомневался, что у вас есть талисман, заставляющий людей влюбляться в вас; но антиталисманы — это совершенно новое средство.

Что ж, пока я был в этом затруднении, я получил восхитительный рисунок Замка Отранто; но, к досаде, опять без всякого адреса. Однако моя благодарность за столь приятный и любезный подарок не давала мне покоя, пока я не нашел вас. Я написал герцогине Ричмонд с просьбой попросить вашего брата, капитана Беркли, дать мне ваш адрес; и он сегодня же был так добр, что прислал его мне, и я не теряю ни минуты, чтобы им воспользоваться.

Приношу вашей светлости миллион благодарностей за рисунок, который стал для меня поистине ценным даром. Я даже не знал, что существует Замок Отранто. Когда история была закончена, я заглянул в карту Неаполитанского королевства в поисках благозвучного названия, и Отранто звучало очень звучно. Да что там, рисунок настолько убедителен, что там есть два маленьких окна, одно над другим, выходящие в сельскую местность, которые в точности соответствуют маленьким комнатам, из одной из которых Матильда слышала, как молодой крестьянин поет внизу. Судите сами, насколько это должно быть приятно автору; и отсюда судите, мадам, как сильно вы его обязали.

Когда вы совершите очередной полет к границам западного океана, не забудьте оставить адрес. Нельзя всегда стрелять влет. Лорд Честерфилд адресовал письмо покойному лорду Пемброку, который вечно плавал: «Графу Пемброку на Темзе, напротив Уайтхолла». Это наверняка находило его в пределах определенного количества саженей; но долгота вашей светлости меняется так быстро, что нужно быть поистине хорошим игроком в боулз, чтобы занять позицию столь расчетливо, что, бросив далеко от цели, можно оказаться рядом с кошетом.

(579) Эта знаменитая леди была дочерью Августа, четвертого графа Беркли. В 1767 году она вышла замуж за Уильяма, который в 1769 году наследовал своему дяде как шестой лорд Крейвен: она родила от него семерых детей; но после тринадцати лет брака, когда произошел разрыв, она покинула Англию ради Франции и путешествовала по Италии, Австрии, Польше, России, Турции и Греции. В 1789 году она опубликовала свое «Путешествие через Крым в Англию». Впоследствии она поселилась в Ансбахе и, овдовев в сентябре 1791 года, в следующем месяце сочеталась браком с маркграфом Ансбахским; тот, продав свое княжество королю Прусскому, поселился в Англии, где и скончался в 1806 году. В 1825 году маркграфиня опубликовала свои мемуары. Она скончалась в Неаполе в 1828 году. — Ред.

Письмо 306 мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 1 января 1787 г. (стр. 388)

Не воображайте, дорогая мадам, что я претендую хоть в малейшей степени отплатить вам за очаровательную поэзию пресной прозой; тем более, что я не погашаю долг благодарности за лестные доброту и дружбу скудным рассказом, который даже не стремится воспеть вас. Нет, у меня лишь два мотива предложить вам прилагаемый пустяк(580): первый — доказать, что в тот момент, когда я заканчиваю что-либо, вы — одна из первых в моих мыслях; второй — что, выходя из моей типографии, я хочу, чтобы это было добавлено к вашим изданиям Строуберри. Оно настолько не предназначено для публики, что я отпечатал всего сорок экземпляров; я упоминаю об этом не для того, чтобы повысить его ценность, хотя для простых коллекционеров это так и будет, а чтобы вы не одолжили и не потеряли его, когда я уже не смогу восполнить утрату.

Кристина, действительно, имеет некоторое право на связь с вами, как благодаря своей учености, так и благодаря своим моральным сочинениям; как вы по праву заслуживаете пристанища в ее «Граде дам», где, я уверен, ее три покровительницы поместили бы вас как любимую ученицу некоторых из их еще более любезных сестер, которые в этот момент должны соболезновать своей несчастной сестре Благодарности, чей бродячий подкидыш так низко опозорил ее и саму себя. Вы воображали, что миссис Йерсли — незаконнорожденное дитя музы; и, конечно, при всем их бессмертном девстве, приход Парнаса был печально обременен их приплодом; и, поскольку никто не знает отцов, неудивительно, что некоторые из девиц оказались горькими негодницами!

(580) Кристина Пизанская.

Письмо 307 достопочтенной леди Крейвен. Беркли-сквер, 2 января 1787 г. (стр. 389)

Ваша светлость сообщает мне, что вы вели дневник своих путешествий: вы не знаете, когда ваши друзья в Париже дадут вам время привести его в порядок; то есть, я заключаю и надеюсь, подготовить его к печати. Я не удивлен, что эти друзья, талисманные или иные, столь усердны, если вы им потакаете, — но, если они не относятся к первой категории, они непростительны, если знают, что прерывают; и заслуживают гораздо больше того, чтобы вы пожелали им оказаться в канаве, чем бедные джентльмены, которые вздыхают, желая увидеть вас скорее в голландском полотне, нежели на бумаге. Для меня вред огромен. Как я был бы горд зарегистрировать благородную писательницу моей собственной страны, которая путешествовала по большему количеству регионов и дальше, чем любая женщина, чьи труды напечатаны! Ваша светлость посетили те острова и берега, откуда некогда выходили те путешествующие мудрецы и законодатели, которые искали и привозили мудрость, законы и религию в Грецию; и хотя мы столь совершенны, что не нуждаемся ни в одном из этих товаров, слава тех философов, безусловно, меркнет, когда прекрасная леди заходит так далеко в поисках знаний. Вы отправились в путь в век, когда путешествия приведены к более справедливому стандарту, а повествования ограничены истиной. Раньше совершители самых долгих путешествий уничтожали половину достоинства своих экспедиций, рассказывая не то, что видели, а то, чего не видели; своего рода сообщение, которое они могли бы передать, не сходя с места. Такие преувеличения вызывали недоверие к путешествиям, пока люди не перестали верить, что в других странах существует что-то сильно отличающееся от того, что они видят в своей собственной; и поскольку патагонцев, или господ семи-восьми футов ростом, на самом деле не обнаружили, они не хотели верить, что существуют лапландцы или пигмеи в три-четыре фута. Неверие зашло так далеко, что в конце концов засомневались, существует ли Китай вообще; и наш соотечественник сэр Джон Мандевиль(581) получил дурную славу, потому что, хотя он и дал его описание, он не привез его правильного названия(582): по крайней мере, если я не ошибаюсь, дело обстояло так; но прошло много времени с тех пор, как я читал что-либо об этом, и я готов начать свои путешествия заново под эгидой вашей светлости. Мне жаль слышать, мадам, что, по вашим словам, леди Мэри Уортли была не столь точна и верна, как современные путешественники. Бесценное искусство прививания оспы, которое она привезла из Константинополя, столь дорогое всем поклонникам красоты и которому мы обязаны, возможно, сохранением вашей, делает ее всеобщей благодетельницей; и поскольку вы соперничаете с ней в поэтических талантах, я предпочел бы, чтобы вы использовали их, чтобы прославить ее за ее снадобье, а не разоблачать за сочинительство. Однако подлинные отчеты о внутреннем устройстве сералей были бы драгоценны; и я надеялся, что они станут тем большими редкостями, поскольку льстил себя надеждой, что ваши друзья, императрица России и Император, полны решимости сокрушить османскую тиранию. Его Императорское Величество, который разрушил тюремные решетки стольких монастырей, совершил бы еще более христианский поступок, освободив столько бесполезных султанш; и ее Царское Величество, верю, была бы столь же великой благодетельницей для нашего пола, отменив варварскую практику, которая сводит нас к нулю. Неутомимые странствия вашей светлости должны иметь такие великие цели, когда вы имеете доступ к уху государей.

Петр Пустынник вызвал первые крестовые походы против неверных, бегая от монарха к монарху. Леди Крейвен должна быть столь же ревностной и прославленной; и каждая прекрасная черкешенка признала бы, что одна английская леди отплатила их стране за секрет, который другая дала Европе из их практики.

(581) В качестве примера чудовищных преувеличений этого древнего Мюнхгаузена приведем следующее: «Я лжец, если не видел на Яве единственную раковину, в которой могли бы полностью спрятаться три человека, и все белые!» Он также утверждает, что встречал целые народы гигантов двадцати пяти футов ростом и пигмеев в столько же дюймов. — Ред.

(582) В разговоре с мистером Уиндхэмом доктор Джонсон за несколько дней до своей смерти рекомендовал для описания Китая «Путешествия» сэра Джона Мандевиля. См. «Жизнь Джонсона» Босуэлла, том IX, стр. 317, изд. 1835 г. — Ред.

Письмо 308 мисс Ханне Мор. Беркли-сквер, 8 февраля 1787 г. (стр. 390)

Дорогая мадам, я не только посылаю вам «Град дам», но и «Жизнь Карла V» Кристины, которая развлечет вас больше; и о которой, когда я писал краткую историю ее жизни, я не знал, что она действительно ее сочинила. Мистер Дютанс рассказал мне об этом совсем недавно и даже одолжил ее для меня; а буквально вчера мой французский книготорговец прислал мне двадцать три других тома тех «Исторических мемуаров»(583), которые я заказал ему достать, и которые прикуют мои глаза к веслам на некоторое время, когда бы у меня ни появилось досуга проплыть через такой океан; и все же я отправлюсь в путь с удовольствием, как бы поздно ни было для меня предпринимать столь огромное путешествие: но команда старых сплетниц — не самая неподходящая компания, и мы будем сидеть в теплой каюте, слушать и рассказывать старые истории былых времен.

Пожалуйста, держите том у себя столько, сколько пожелаете, и одалживайте столько других, сколько захотите, ибо каждый том — отдельное произведение. Однако я не предполагаю, что ваши друзья позволят вам много времени на чтение; и надеюсь, что мне часто будет лучше от того, что они вам мешают(584). Искренне ваш.

(583) «Собрание лучших французских произведений, сочиненных женщинами», мадемуазель Кералио.

(584) Мисс Мор в письме, написанном несколько дней спустя, говорит: «Мистер Уолпол чувствует себя удивительно хорошо: вчера он прислал мне очень приятное письмо с несколькими очень толстыми томами любопытных французских мемуаров, желая, чтобы я, если они мне понравятся, прислала за остальными двадцатью тремя томами; довольно легкое предприятие в этом безумном городе и при таком образе жизни». Мемуары, том II, стр. 49. — Ред.

Письмо 309 преподобному Генри Зучу(585). Беркли-сквер, 13 марта 1787 г. (стр. 391)

Это сущая правда, сэр, как сказал вам лорд Страффорд, что я позаботился о том, чтобы письма живых людей ко мне были возвращены авторам, когда я умру. Я сжег очень многие, и, как вы просите, сделал бы это с вашими; но, получив подобное указание некоторое время назад, я поместил ваши в отдельную бумагу с особым указанием, чтобы они были доставлены вам: и поэтому я полагаю, что вам будет приятнее, как и мне, получить их лично; и поэтому, если вы соблаговолите сообщить мне, как я могу их передать, я привезу их из Строуберри-Хилл, где они находятся, в первый же раз, когда отправлюсь туда. Надеюсь, вы наслаждаетесь своим здоровьем, и имею честь быть, сэр, и т. д.

(585) Печатается впервые.

Письмо 310 мисс Ханне Мор(596). Строуберри-Хилл, 15 июня 1787 г. (стр. 391)

В своей записке, уезжая из города, вы просили меня помнить о вас; но поскольку я не люблю простую рабскую заслугу послушания, я взял время, моя дорогая мадам, чтобы попытаться забыть вас; и, потерпев неудачу в своем желании, я испытываю свободолюбивое удовольствие думать о вас вопреки всему и без всякого внимания к вашему предписанию. Нет королевы на земле, как бы ни были привязаны королевские особы к своей прерогативе, которая не предпочла бы, чтобы ее любили за нее саму, а не за ее власть; и я надеюсь, что у вас не больше величества

«Чем у всей расы королев!»

Возможно, дух вашего приказа не означал, что я должен дать вам такое вещественное доказательство моей памяти; и вы, возможно, не знаете, что делать с подданным, который заявляет о мятежном духе и в то же время превышает меру своего долга. Это, признаю, своего рода ирландская лояльность; и, чтобы поддержать ирландский характер, признаюсь, что никогда не был склонен быть столь лояльным к любому государю, который не был подданным. Если вы заключите из всей этой галиматьи, что я сердечно ваш покорный слуга, я буду доволен. У ирландцев самые добрые сердца в трех королевствах, и они никогда не ошибаются больше, чем когда пытаются выразить свое рвение и привязанность: причина, полагаю, в том, что холодный разум никогда не думает о попытках совершить невозможное; но горячее сердце чувствует себя готовым сделать больше, чем возможно, для тех, кого любит. Я уверен, что наша бедная подруга на Кларджес-стрит(597) подписалась бы под этим последним предложением. Какое английское сердце когда-либо превосходило ее? Я почти сказал бы «сравнилось», если бы не писал той, кто соперничает с ней.

В последний раз, когда я видел ее перед отъездом из Лондона, мисс Берни(598) провела там вечер, выглядя совершенно оправившейся и здоровой, и такой веселой и приятной, что двор, кажется, только улучшил непринужденность ее манер, вместо того чтобы наложить на них больше сдержанности, как я опасался: но какие бы легкие изящества он ни мог дать, они не компенсируют нам и миру потерю ее общества и ее сочинений. Не то чтобы некоторые молодые леди, которые умеют писать, не могли подавить свой талант так, словно они были под замком в королевской библиотеке. Я не вижу, чтобы коттедж был столь же пагубен для гения, как приемная королевы. Почему нужно помнить людей, которые забывают самих себя? О! Я сожалею, что использовал это выражение, так как оно обычно применяется к такому самозабвению, как у миссис —; и свет и тьма не более противоположны, чем забывчивость, на которую я намекал, и ее. Первая забывчивость может забыть свои собственные силы и обиды других; последняя может забыть свои собственные недостатки, а также обязательства и услуги, которые она получила. Как беден тот язык, у которого нет отдельных терминов для скромности и добродетели, и для избытка тщеславия и неблагодарности! Арабский язык, полагаю, имеет специфические слова для всех оттенков забвения, которое, как видите, имеет свои крайности. Думаю, я слышал, что в арабском языке есть несколько десятков различных терминов для льва, каждый из которых выражает разное качество; и, следовательно, его великодушие и его аппетит к крови не смешиваются в одном общем слове. Но если бы арабский словарь был столь же многочисленным в пропорции для всех качеств, которые могут войти в человеческий состав, было бы труднее выучить его, чем освоить все иероглифы китайцев.

Вы оказали мне честь, попросив мой «Замок Отранто» для вашей библиотеки в Кауслип-Грин. Могу ли я, как печатник, а не как автор, просить позволения предоставить часть полки там? И поскольку мне нужно привезти некоторые книги из Строуберри-Хилл, подождете ли вы, пока я смогу отправить их все вместе? И будете ли вы так добры сказать мне, куда мне их отправить, или как адресовать и передать их вам в Бристоль? Я получу удовлетворение от мысли, что они останутся в вашем растущем коттедже (в котором, надеюсь, вы проведете долгую череду счастливых часов); и что они иногда, когда они и я будем забыты в других местах, напомнят мисс Мор о ее очень искреннем покорном слуге.

(596) Собрано впервые.

(597) В письме к Уолполу, написанном в это время из Кауслип-Грин, мисс Мор говорит: «Когда я сижу в маленьком эрмитаже, который построила в своем саду, — не для того, чтобы грустить, а чтобы думать о своих друзьях и читать их труды и письма, — мистер Уолпол реже представляется моему уму как человек остроумия, чем как нежносердечный и гуманный друг моей дорогой немощной, сломленной духом миссис Вези. Талантами только восхищаются, а восхищение — холодное чувство, с которым привязанность обычно не имеет ничего общего; но делаешь больше, чем восхищаешься ими, когда они посвящены таким нежным целям. Мое сердце смягчается, когда я думаю, что она теперь вне досягаемости ваших добрых забот, и боюсь, что ничто другое на земле не доставляет ей малейшего удовольствия». Мемуары, том II, стр. 72. — Ред.

(598) Эта высокоодаренная молодая леди в предыдущем году была назначена хранительницей гардероба королевы. — Ред.

Письмо 311 достопочтенному Г. С. Конуэю. Строуберри-Хилл, 17 июня 1787 г. (стр. 393)

Мне мало что есть сказать вам с нашей последней встречи, кроме разочарований, и тех не самых значительных. В пятницу вечером леди Пемброк написала мне, что принцесса Любомирская будет обедать у нее на следующий день, и пожелала заехать утром посмотреть Строуберри. Что ж, мой замок облачился в свои наряды, завтрак был приготовлен, и я выпроводил из дома другую компанию, у которой был билет на осмотр. Солнце светило, мое сено было в копнах, мы выглядели божественно; и в половине третьего никто не пришел, кроме слуги леди Пемброк, чтобы сказать, что ее польское высочество прислала известие, что у нее другое дело в городе, которое задержит ее слишком поздно: так что обед леди Пемброк пошел прахом; и нам ничего не оставалось, как, подобно добрым христианам, если мы того желали, заставить каждого на дороге, хотел он того или нет, зайти и съесть наш суп и печенье. Мне кажется, это liberum veto было довольно дерзким, и я начинаю думать, что раздел Польши был очень правильным.

Ваш брат прислал мне приглашение на бал в понедельник, но я извинился. Я еще не обошел весь круг своего сада, у меня было воспаление одного глаза, и я не думаю, что выгляжу так же хорошо, как мой дом и моя зелень; и предпочел бы видеть свои копна сена, чем герцогиню Полиньяк и мадам Любомирскую. «Путь, как удержать его» имел путь, как заполучить меня, и я мог приползти на него, потому что у меня было желание; но я обладаю большим самообладанием, когда у меня нет желания что-либо делать. Леди Констант стоила сотни арских и ирских. Дайте знать о себе, когда у вас не будет ничего другого делать; хотя полагаю, у вас так же мало что сказать, как, видите, было у меня.

Письмо 312 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 28 июля 1787 г. (стр. 394)

Святой Свитун — не друг переписке, мой дорогой лорд. В его собственных действиях не только большое однообразие, но он делает всех остальных скучными — я имею в виду в деревне, где раздражаешься от того, что дождь идет каждый день и весь день. В городе на него обращают не больше внимания, чем на прокламацию против порока и безнравственности. Все же, хотя он имеет все почести карантина, я полагаю, что часто дождь шел сорок дней задолго до того, как родился святой Свитун, если он вообще родился; и пословица была придумана и взята под его покровительство, потому что люди заметили, что в это время года часто идет дождь сорок дней подряд. Помню, леди Саффолк рассказывала мне, что большой луг лорда Дайсарта ни разу за сорок лет не был скошен без дождя. Я сказал: «Все, что это доказывает, — это то, что дождь полезен для сена», ибо я убежден, что климат страны и ее продукты соответствуют друг другу. Да что там, дождь полезен и для сенокосцев, которые получают больше работы, чем чаще сено перекладывают. Не знаю, кто тот святой, который заведует громом; но он произвел необычное количество в это зябкое лето и причинил много серьезного вреда, хотя и не сотую часть того, что сделал лорд Джордж Гордон семь лет назад, и, к счастью, он бежал.

Наша маленькая часть мира была тиха, как обычно. Герцог Куинсберри дал роскошный обед для принцессы де Ламбаль(599) — et voilà tout. Я никогда не видел ее, даже во Франции. У меня нет особой склонности к стерлинговым принцам и принцессам, тем более к тем, что из французского серебра.

Единственное развлекательное, что я могу рассказать вашей светлости из нашего района, это то, что старая мадам Френч, которая живет рядом с мостом в Хэмптон-Корте, где между ней и Темзой не было ничего, кроме одного газона шириной в ее дом, вымостила весь этот участок черным и белым мрамором в виде ромбов, точно как пол в церкви; и эта любопытная метаморфоза сада в мостовую стоила ей триста сорок фунтов: брезент, который она могла бы иметь за несколько шиллингов, выглядел бы так же хорошо и мог бы быть легко убран. Конечно, этот подвиг, и обелиск лорда Дадли под изгородью, с его каналом под прямым углом к Темзе, и фальшивый мост не шире скрипичного, параллельный реке, не предпочтительнее монстров из стриженых тисов наших предков;

Bad taste expellas furca tamen usque recurret.

Напротив, миссис Уолсингем делает свой дом в Диттоне (теперь крещенном Бойл-Фарм) очень ортодоксальным. Ее дочь, мисс Бойл(600), обладающая настоящим гением, вырезала три таблетки из мрамора с буями, спроектированные ею самой. Эти скульптуры предназначены для каминной полки; и она расписывает панели в гротескном стиле для библиотеки, с пилястрами из стекла в черном и золотом. Мисс Крю, у которой тоже есть вкус, украсила комнату для дома своей матери в Ричмонде, которая принадлежала леди Маргарет Комптон, очень красивым образом. Насколько более любезными будут старухи следующего века, чем большинство тех, кого мы помним, которые привыкли падать сразу от галантности к набожному скандалу и картам! И мстить молодым своего пола за дезертирство нашего. Теперь, когда они изобретательны, им не будет недоставать развлечений. Прощайте, мой дорогой лорд!

(599) Сестра принца де Кариньяна из королевского дома Сардинии и жена принца де Ламбаля, единственного сына герцога де Пентьевра. Она была суперинтендантом двора королевы и из-за своей привязанности к Марии-Антуанетте была одной из первых женщин, ставших жертвой ярости французской революции. Особые обстоятельства ужаса, сопровождавшие ее смерть, и надругательства над ее останками в памяти каждого, кто читал отчеты об этом душераздирающем событии. — Ред.

(600) Впоследствии вышла замуж за лорда Генри Фицджеральда.

Письмо 313 мисс Ханне Мор. Строуберри-Хилл, 14 октября 1787 г. (стр. 395)

Моя дорогая мадам, я потрясен человеческой природой из-за повторяющейся злобы этой женщины!(601) Тучную почву богатства мы привыкли видеть заросшей сорняками и чертополохом; но кто мог ожидать, что самые добрые семена, посеянные на бедности и ужасных несчастьях, встретят лишь скалу в основании? Екатерина Медичи, вскормленная папами и пересаженная на трон, кажется более извинительной. Благодарите небо, мадам, за то, что оно дало вам столь превосходное сердце; да и столь хорошую голову. Вы не только сама доброжелательность, но, обладая в пятьдесят раз большим гением, чем Йерсли, вы лишены тщеславия. Как странно, что тщеславие должно изгонять благодарность! Разве несчастная женщина не обязана своей славой вам, так же как и своим достатком? Я могу засвидетельствовать ваши труды для того и другого. Дама Йерсли напоминает мне трубадуров, тех бродяг, которыми я восхищался, пока не узнал их историю; и которые изливали пустые стихи и льстили или оскорбляли в зависимости от того, были ли они приючены и одеты или изгнаны в следующий приход. И все же вы не посадили эту особу в колодки после того, как обеспечили ей ренту! Прошу прощения за возобновление столь отвратительной темы и никогда больше не упомяну ее. У вас есть лучшее развлечение; вы любите добрые дела, темперамент, превосходящий месть(602).

Я снова видел нашу бедную подругу на Кларджес-стрит: ее способности быстро угасают, и, конечно, она страдает меньше. У нее нет ни одного знакомого в городе; и все же она сказала мне, что город очень полон и что у нее было много гостей. Ее здоровье восстановлено, и мы должны теперь довольствоваться тем, что ее ум не беспокоен. Моя жалость теперь больше всего чувствует за миссис Хэнкок(603), чье терпение неисчерпаемо, хотя и не бесчувственно.

Миссис Пиоцци, я слышал, подготовила к публикации два тома писем доктора Джонсона(604). Брюс печатает свои «Путешествия», которые, полагаю, докажут, что его повествования были сказочными, так как он вряд ли повторит их в печати. Это и еще два тома истории мистера Гиббона — все литературные новости, которые я знаю. Франция, кажется, действительно погрузилась во всех отношениях. Что за хлам их театральные товары, их «Ричарды», «Нины» и «Тарары»! Но когда их «Фигаро» мог идти шестьдесят вечеров, насколько презренным должен был стать их вкус!(605) Я радуюсь, что политические интриги не более достойны доверия. Я не питаю неприязни к французам из-за вульгарной антипатии между соседними народами, но из-за их наглых и необоснованных претензий на превосходство. В оружии мы почти всегда превосходили их: и пока они не превзошли Ньютона и не приблизились к Шекспиру, первенство в гении должно оставаться за нами. Думаю, они больше всего имеют право торжествовать над итальянцами; так как, имея самый скудный и негармоничный из всех языков, французы сделали из этой бедности в трагедии и красноречии больше, чем итальянцы сделали с языком, наиболее способным к обоим. Но я не собирался посылать вам диссертацию. Надеюсь, пройдет немного времени, прежде чем вы переедете в Хэмптон. — Но почему я должен желать этого! Вы будете лишь географически ближе к Лондону до февраля. Не можете ли вы время от времени ночевать в Адельфи, навещая бедную Вези и своих друзей, и давать знать, если сделаете это?

(601) Уолпол недавно получил письмо от мисс Мор, в котором она писала: «Моя старая подруга, молочница, только что выпустила еще одну книгу, к которой приложила мое оригинальное предисловие к ее первой книге и двадцать страниц брани, опубликованной против меня во второй. Ко всему этому она добавила документ, который я составила у видного юриста, чтобы обеспечить ее деньги в фондах, и который, как она утверждает, я заставила миссис Монтегю подписать, не читая». Мемуары, том II, стр. 80.

(602) Миссис Йерсли была женщиной сильного мужского ума и мощного независимого духа, который не мог терпеть ничего в духе диктата или вмешательства. Была ли она тогда вдовой или разлучена с мужем, не знаю; но в 1793 году она держала книжный и канцелярский магазин под именем Энн Йерсли в Бристоль-Хот-Уэллс, при помощи своего сына, и там ежедневно происходили всевозможные литературные дискуссии среди тех, кто его посещал; и поскольку миссис Йерсли была несколько свободна как в своих политических, так и в религиозных взглядах, а также была немало возмущена попыткой миссис Мор установить контроль над ее действиями, неудивительно, что с обеих сторон была проявлена весьма необоснованная резкость. — Г.

(603) «Какое благословение для миссис Веси, что миссис Хэнкок жива и здорова! Я почитаю эту женщину выше слов; ее верная, тихая, терпеливая привязанность делает все показные качества и блестящие таланты маленькими в моих глазах. Такие характеры — это то, что мистер Берк называет «мягкой тихой зеленью, на которой душа любит отдыхать!» Мемуары Ханны Мор, том II, стр. 80. — Э.

(604) Говоря об этих «Письмах», которые появились вскоре после этого, Ханна Мор говорит: «Они такие, какими должны были быть написаны, но не должны были быть напечатаны: некоторые из них очень хороши: иногда он морален, а иногда он добр. Неблагоразумие редакторов и исполнителей — дополнительная причина, почему люди способностей должны бояться умирать. Берк сказал мне на днях, намекая на бесчисленные жизни, анекдоты, останки и т. д. этого великого человека: «Сколько личинок выползло из этого великого тела!» Мемуары, том II, стр. 101. — Э.

Мистер Уолпол никогда не видел «Фигаро» на сцене и не был в Париже уже много лет до того, как эта пьеса появилась; поэтому он не был осведомлен о смелых, остроумных и постоянных аллюзиях, которыми пронизана почти каждая сцена и почти каждый эпизод этой комедии, на самые популярные темы и самых выдающихся персонажей того времени. Свобода, с которой в ней трактовалось деспотическое правление и все его институты, пока они еще продолжали существовать в тягостной силе во Франции, а также моральный облик каждого действующего лица, в точности соответствующий отсутствию морали у публики, в сочетании с восхитительной манерой исполнения, безусловно, должны быть признаны причинами ее величайшего успеха. Но даже сейчас, когда большинство этих временных преимуществ уже не существует, всякий, кто был хорошо знаком с нравами, привычками и анекдотами Парижа во времена первого появления «Фигаро», всегда будет восхищаться в ней сочетанием едкой и острой сатиры, легкого остроумия и комических ситуаций. — Б.

Письмо 314 Генри Сеймуру Конуэю. Беркли-сквер, 11 ноября 1787 г. (стр. 397)

Из-за сильных встречных ветров и того, что ваше письмо отправилось в Строуберри-Хилл, откуда я только что вернулся, я получил его лишь сейчас и, возможно, смогу ответить на него только урывками, поскольку по горло занят племянниками и племянницами.

Я вижу, что, когда вы писали, вы еще ничего не знали о примирении. Увидев ваше письмо, я надеялся, что оно сообщит мне о вашем возвращении, поскольку ваш остров так же безопасен, как если бы он находился в Тихом океане, или, по крайней мере, как острова там обычно были, пока сэр Джозеф Бэнкс не решил их нанести на карту. Я отправил вам добрую весть как раз за день до того, как вы написали, хотя я полагал, что вы узнаете об этом из более ранних сообщений. Что ж, я радуюсь и вашей безопасности, и вашему большому успеху, который еще более ценен тем, что обязан вашему характеру и способностям. Надеюсь, последним позволят проявиться те, у кого их не так много. Я буду невероятно рад увидеть маленького мастера Стоунхенджа в Парк-плейс; там он будет смотреться вполне уместно, но ваш собственный мост настолько грандиозен в сравнении, что в будущем последний будут считать творением римлян. Доктор Стьюкли вырвется из своих погребальных пелен, чтобы предложить омелу в вашем храме, а Мейсон, напротив, умрет от досады и злости, что не может поставить «Каратак» на месте. Мир всем им!

— Но если бы нашелся тот, чьи огни зажигает истинный гений и вдохновляет добрая слава,

он увековечил бы вас за все, что вы совершили в Джерси, и за все, что вы оттуда вывезете. Иниго Джонс или Чарлтон — или кто-то еще, я забыл кто — назвал Стоунхендж «Хоровод великанов»: это будет хоровод пигмеев; и, поскольку я также забыл, как по-латыни будет «лилипуты», я отпущу плохой каламбур и скажу:

— Portantur avari Pygmalionis opes. —

Пигмалион — столь же звучное имя для такого монарха, как Оберон. Умоляю, не разочаруйте меня, а перевезите собор вашего острова в ваше владение на нашем континенте. Я представляю себе нерожденных антикваров, совершающих паломничества, чтобы посетить ваш мост, мост вашей дочери и друидский храм; и если бы я не был слишком стар, чтобы сохранить хоть какое-то воображение, я бы добавил продолжение к «Ми Ли». Прощайте!

(606) Мистер Конуэй в это время находился в своем губернаторстве в Джерси.

(607) Мистер Уолпол так называет небольшой друидский храм, обнаруженный в Джерси, который Штаты этого острова преподнесли генералу Конуэю, чтобы тот перевез его и установил в Парк-плейс. Доктор Уолтер Чарлтон опубликовал диссертацию о Стоунхендже в 1663 году под названием «Хоровод великанов». Она была переиздана в 1715 году. — Э.

(608) Друидский храм.

(609) Замковые камни центральной арки моста в Хенли украшены головами Темзы и Исиды, спроектированными достопочтенной миссис Дамер и выполненными ею из портлендского камня.

(610) Одна из «Иероглифических сказок», содержащая описание Парк-плейс. Ее можно найти в собрании сочинений Уолпола.

Письмо 315 Томасу Барретту, эсквайру. (611) Беркли-сквер, 5 июня 1788 г. (стр. 398)

Я хотел бы приписать себе хоть какую-то заслугу, которую всегда желаю иметь перед вами, дорогой сэр, в том, что позволил мистеру Мэтью увидеть Строуберри; но, по правде говоря, он сам обладает таким достоинством, скромностью и вкусом, что я дал ему билет с удовольствием, что случается со мной редко; ибо большинство тех, кто отправляется туда, едут потому, что это модно, и потому, что выезд в компании — тоже господствующий обычай; а мое спокойствие нарушается, потому что никто не любит сидеть дома. Если мистер Мэтью действительно получил удовольствие, я рад; но мистер Уайатт сделал его слишком правильным готом, чтобы он не увидел всех несовершенств и плохого исполнения моих попыток; ибо ни мистер Бентли, ни мои рабочие не изучали эту науку, а я всегда был слишком непоследователен и нетерпелив, чтобы понять, что доставил бы себе больше удовольствия, если бы дал время, а не спешил с воплощением своих планов, прежде чем они созрели. Поэтому мой дом — лишь набросок новичка, ваш же завершен великим мастером; и если мистеру Мэтью понравился мой, то это было en virtuose, который любит зачатки искусства или мерцание его возрождения.

Я закончил мистера Гиббона добрых две недели назад и остался чрезвычайно доволен. Это удивительнейшая масса информации не только по истории, но почти по всем составляющим истории, таким как война, правительство, торговля, монета и тому подобное. Если у него и есть недостаток, то он заключается в охвате слишком многого и, как следствие, в недостаточной детализации, а также в метаниях вперед и назад от одного ряда правителей к другому и от одной темы к другой; так что без больших исторических знаний, без хорошей памяти и большого метода в этой памяти почти невозможно не запутаться: более того, его собственное нетерпение рассказать то, что он знает, делает автора, хотя обычно столь ясного, не вполне понятным в его выражениях. Последняя глава четвертого тома, признаюсь, заставила меня отпрянуть, и я едва смог пробиться сквозь нее. Далекий от того, чтобы быть католиком или еретиком, я желал, чтобы мистер Гиббон никогда не слышал о монофизитах, несторианах или любых подобных глупцах! Но шестой том внес полное исправление; Магомет и папы были джентльменами и приятной компанией. Я питаю отвращение к теологическим фракциям и реформации.

Мистер Шеридан, как я слышал, не вполне удовлетворил страстные ожидания, которые были возложены; (612) но это было невозможно, когда люди довели себя до энтузиазма, предлагая пятьдесят, да, пятьдесят гиней за билет, чтобы услышать его. Что ж! Мы опустились и находимся в плачевном состоянии во многих отношениях, но еще не окончательно погибли, когда история и красноречие дают такие побеги! Я думал, что пережил свою страну; я рад, что не оставляю ее в отчаянном положении. Прощайте, дорогой сэр!

(611) Из Ли, в Восточном Кенте; чья усадьба была построена мистером Уайаттом и вызывала большое восхищение Уолпола. — Э.

(612) О его речи в Вестминстер-холле при выдвижении обвинения против Бегумов со стороны мистера Гастингса; по поводу которой мистер Берк произнес высокую похвалу, что «все различные виды ораторского искусства, которые можно было услышать в древние или современные времена — все, что могла предоставить острота адвокатуры, достоинство сената или мораль кафедры, — не были равны тому, что Палата услышала в тот день». Гиббон, который присутствовал, описывает это в письме лорду Шеффилду: «Вчера августейшая сцена была закрыта на этот год. Шеридан превзошел самого себя; и хотя я далек от того, чтобы считать его совершенным оратором, в его речи было много прекрасных пассажей — о справедливости, сыновней любви и т. д.; одна из самых тесных цепей аргументации, которую я когда-либо слышал, чтобы доказать, что Гастингс был ответственен за действия Миддлтона; и комплимент, вызвавший большое восхищение, в адрес некоего историка вашего знакомства. Шеридан, закончив речь, упал в объятия Берка — хороший актер: но я заходил сегодня утром; он совершенно здоров». — Э.

Письмо 316 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, вторник вечером, 17 июня 1788 г. (стр. 399)

Я догадываюсь, мой дорогой лорд, и только догадываюсь, что вы прибыли в Уэнтворт-Касл. Если нет, мое письмо не потеряет своей свежести, ожидая вас; ибо мне нечего рассказать вам нового, и я пишу только потому, что вы просили. Я обосновался в своих лилипутских башнях только сегодня утром. Хотел бы я, чтобы люди приезжали в деревню на Первое мая, а в город — первого ноября. Но раз они этого не делают, я смирился; и, имея так мало времени, я предпочитаю Лондон, когда в нем мои друзья и общество, чем жить здесь в одиночестве или с ведьмами из Ричмонда и Хэмптона. У меня была дополнительная причина сейчас, ибо улицы так же зелены, как поля: мы выжжены до костей и не имеем ни клочка сена, чтобы прикрыть нашу наготу: овес так дорог, что, полагаю, скоро его будут есть в «Брукс» и за модными столами как редкость. Засуха длится так долго, что последние две недели я предсказывал сенокос и зиму, которые обычно приносит июнь; но сегодня душно, и я не пророк, стоящий хоть гроша. Хотя до сих пор я здесь не жил, я летал туда-сюда, а в прошлую пятницу приехал сюда, чтобы на минуту заглянуть на бал у миссис Уолсингем в Диттоне, который был бы хорош, ибо она воткнула цветные лампы в волосы всех своих деревьев и кустов, если бы восточный ветер не танцевал рил все время на берегу реки. Пьеса мистера Конуэя, (613) о которой ваша светлость видела упоминание в газетах, имела восхитительный успех как в представлении, так и в аплодисментах. Язык самый благородный, хотя и переведенный со стихов; и пролог, и эпилог очаровательны. Первый был произнесен весьма точно и восхитительно лордом Дерби, а второй — с неподражаемым духом и грацией миссис Дамер. Мистер Мерри и миссис Брюс тоже играли превосходно. Но генерал Конуэй, миссис Дамер и все остальные утоплены мистером Шериданом, чья слава поглотила все языки и трубы Молвы. Лорд Таунсенд сказал, что сожалел бы, если бы его заставили голосовать непосредственно по делу Гастингса, прежде чем он успеет остыть; и когда один из пэров сказал, что речь не произвела на него такого же впечатления, маркиз ответил, что печать может быть тонко вырезана, и все же не быть виноватой в том, что оставляет плохой оттиск.

Я, как видите, был вынужден отправить вашей светлости те обрывки, что привез из города: следующие четыре месяца, боюсь, сведут меня к моей старой стерильности; ибо я не могу пересказывать французские газеты, хотя как добрый англичанин обязан надеяться, что они будут содержать гражданскую войну. Меня еще меньше заботит двойная имперская кампания, я лишь надеюсь, что бедные дорогие турки от души побьют и императора, и императрицу. Если первые османы и могли быть наказаны, они это заслужили, но нынешние владельцы имеют столь же законное право на свою сторону, как любой народ в Европе. Мы сами — саксы, датчане, норманны; наши соседи — франки, а не галлы; кто остальные — готы, гепиды, герулы — знает мистер Гиббон; а голландцы узурпировали владения сельдей, тюрбо и других морских туземцев. Все же, хотя я не желаю, чтобы пострадал хоть волосок из бороды турка, я не скажу, что не было бы забавно, если бы Константинополь был взят, просто как громкое событие; ибо ни я не доживу до возрождения Афин, ни у меня нет большой веры в то, что два таких кровожадных стервятника, самец и самка, как Екатерина и Иосиф, завоевывают ради блага человечества; и мое христианство не восхищается распространением Евангелия из уст пушек. Какое опустошение крестьян и их семей эпизодами фуража и постоя! О! Я хотел бы, чтобы Екатерину и Иосифа привезли в Вестминстер-холл и затравили Шериданом! Надеюсь также, что бедные Бегумы живы, чтобы услышать о его речи; это будет некоторым утешением, хотя я сомневаюсь, что кто-то думает вернуть им хоть четверть лака!