«Письма Горация Уолпола, графа Орфорда — Том 4»

Если поедете в Кембридж, будьте так добры, спросите мистера Грея, когда он собирается быть в городе; он говорил о прошлом месяце. Я также должен попросить вас поблагодарить мистера Тайсона за его последнее письмо. Я не могу сказать больше о Плане, чем уже сказал. Если он и мистер Эссекс захотят приехать в город, я буду очень рад обсудить это с ними, но я ни в коем случае не могу думать об участии в какой-либо части сочинения.

На эти праздники я надеюсь найти время, чтобы привести в порядок свои рисунки и дать Баннерману какую-то работу для моей книги, но я не спешу с ее выходом, так как она говорит о временах столь недавних; ибо, хотя я очень старался не задеть никого из ныне живущих родственников художников, последние в целом были столь безразличны, что сомневаюсь, будут ли их семьи очень довольны холодностью похвал, которые я смог им расточить. Эта причина, наряду с моим нежеланием заканчивать работу и долгим интервалом между написанием этого и других томов, заставила меня усомниться, что большая часть — весьма посредственное исполнение. Автор, как и другие ремесленники, никогда не работает хорошо, когда устает от своей профессии.

Мне говорили, что, помимо мистера Тайсона, в Кембридже есть еще два джентльмена-гравера. Кажется, их фамилии Шарп или Шоу и Кобб, но я совсем не уверен ни в одной из них. Я был бы рад, однако, если бы смог раздобыть какие-либо из их портретов; и я не забываю, что уже в долгу перед вами. Бойделл собирается возобновить серию прославленных портретов, и я должен дать ему список несомненных портретов выдающихся личностей, которые никогда не были гравированы; но я протестовал против того, чтобы он принимал два сорта: во-первых, любой старый семейный портрет, когда человек был умеренно значительным; во-вторых, поддельные или сомнительные портреты; оба сорта склонны присылать семьи, желающие втиснуть свои имена в работу; как это было не раз в серии Хоубракена, на что честный Вертью часто жаловался мне. Герцог Бекингем, Карр, граф Сомерсет и Терло в том списке абсолютно не подлинные — первый — это Джон Дигби, граф Бристоль. Всегда ваш.

(19) Проектируемая мистером Эссексом «История готической архитектуры». См. том III, письмо 366 преподобному мистеру Коулу от 12 августа 1769 г. — Ред.

(20) Доктор Джеремайя Миллс, декан Эксетера, многолетний президент Общества антикваров. Он горячо участвовал в споре о Чаттертоне и опубликовал все стихи, якобы написанные Роули, с глоссарием; тем самым доказав, что он является подходящим объектом для того шедевра остроумия и поэзии, «Археологического послания», написанного Мейсоном. Ответ Уолпола озаглавлен «Ответ на наблюдения к замечаниям преподобного доктора Миллса, декана Эксетера и президента Общества антикваров, о гардеробной ведомости 1483 года и т. д.». Он включен во второй том его собрания сочинений. — Ред.

Письмо 20 достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, Рождество. (стр. 43)

Если тополевидные сосны когда-нибудь и растут(21), то только в такой пропитанный влагой сезон, как этот. Я хотел бы, чтобы вы прислали полдюжины с какой-нибудь баржей из Хенли, чтобы они встретили меня в следующую субботу в Строуберри-Хилл, чтобы к следующему лету они были высотой с Монумент. Мои каскады принимают вид водопадов, а миссис Клайв выглядит как солнце, встающее из океана. Бедный мистер Рафтор(22) до смерти устал от их уединения; и, поскольку его страсть — прогулки, он с восторгом говорит о бравых рядах фонарей вдоль всей улицы, точно так же, как я раньше думал, что никакие деревья не красивы без фонарей, как те в Воксхолле.

Поскольку я приехал в город только к обеду и не видел ни души, я НЕ знаю, есть ли какие-нибудь новости. Я как раз собираюсь к Принцессе(23), где услышу все, что есть. Я ходил на «Короля Артура»(24) в субботу и до смерти устал как от бессмыслицы пьесы, так и от отвратительного исполнения, певцы были еще хуже актеров. Декорации немногим лучше (хотя Гаррик хвастается соперничеством с Французской оперой), за исключением красивого моста и готической церкви с окнами из расписного стекла. Эта сцена, которая должна быть варварским храмом Водена, — совершенный собор, и дьявол совершает некое подобие обедни! Я никогда не видел больших нелепостей. Прощайте!

(21) Первая тополевидная сосна (или, как их с тех пор называют, ломбардский тополь), посаженная в Англии, находилась в Парк-плейс, на берегу реки возле большой арки. Это был черенок, привезенный из Турина лордом Рочфордом в его карете и посаженный собственной рукой генерала Конуэя.

(22) Брат миссис Клайв. Он сам был актером и, когда его сестра ушла со сцены, жил с ней в доме, который мистер Уолпол подарил ей в Туикенеме.

(23) Принцесса Амелия.

(24) Драматическая опера Драйдена «Король Артур, или Британский достойный», измененная Гарриком, была в этом году поставлена в Друри-Лейн и благодаря декорациям имела большой успех. — Ред.

Письмо 21 достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 29 декабря 1770 г. (стр. 44)

Деревья прибыли в целости: благодарю вас за них: они отправлены в Строуберри, и я собираюсь их посадить. Этот абзац не стоил бы письма, но у меня есть для вас новости, достаточно важные, чтобы украсить депешу. Герцог де Шуазель пал! Экспресс от лорда Харкорта прибыл вчера утром; событие произошло в прошлый понедельник вечером, и курьер выехал так немедленно, что подробностей пока известно немного. Герцогу дали всего три часа на сборы и приказали удалиться в его поместье в Шантелу: но в некоторых письмах говорится: «il ira plus loin» (он отправится дальше). Герцог де Прален также изгнан, а Шателе запрещено посещать Шуазеля. Шателе должен был получить морское ведомство; и я УВЕРЕН, что это для нас не потеря. Шевалье де Мюи назначен государственным секретарем по военным делам(25); и все пришли к выводу, что герцог д'Эгийон — премьер-министр, но в первой суматохе его так не называли. Вот так! Вот это революция! Вот это открылась новая сцена! Ускорит ли это войну? Приведет ли к миру? Это вопросы, которые задает все человечество. Этот кит проглотил все вопросы-пескари. Лорд Харкорт пишет, что д'эгийонисты услужливо воспользовались случаем, чтобы заверить его, что если они победят, то будет мир; но в этой стране мы знаем, что противники, ставшие министрами, могут менять свой язык. Добавляют, что утром в день изгнания Шуазеля(26) король сказал ему: «Месье, я говорил вам, что не хочу войны». Однако как это согласуется с горячими заверениями Франсе(27), что судьба Шуазеля зависит от сохранения мира? Как это согласуется с предложением генерального контролера найти средства на войну и с тем, что Шуазель доказал, что не может этого сделать? — Но как примирить половину политики, которую слышишь? Де Гин и Франсе прислали свои извинения герцогине Аргайл вчера вечером; и я полагаю, испанцы тоже; ибо никого из них там не было. — Ну что ж! Я дам всей этой суматохе остыть два дня; ибо какой англичанин не пожертвует чем угодно, чтобы уехать в субботу из города? И все же я очень заинтересован в этом событии; я очень сочувствую мадам де Шуазель, хотя нисколько не сочувствую ее корсиканскому мужу; но я в крайнем беспокойстве за мою дорогую старую подругу(28), которая проводила каждый вечер с герцогиней и была в большом почете; и что еще хуже, хотя никто, я думаю, не может быть настолько диким, чтобы отнять у нее пенсию, она может столкнуться с большими трудностями при ее получении — а ведь ее бедное сердце столь доброе и теплое, что этот удар по ее друзьям в ее преклонном возрасте может убить ее(29). Я не получил письма, не было его и с прошлой почтой — то ли она была задержана, то ли она предвидела событие, как я полагаю — ибо все заметили во вторник вечером у вашего брата, что Франсе не мог открыть рта. Короче говоря, я серьезно встревожен за нее.

Вы видели в газетах намеченные перестановки в судебной системе(30). Сейчас говорят, что есть какая-то заминка; но я полагаю, что дело в каких-то требованиях, и поэтому все уладится, когда их удовлетворят. Мистер Мейсон, бард, передал мне вчера прилагаемый меморандум и просил порекомендовать его вам. Он в пользу одного очень изобретательного художника. Прощайте! Солнце светит ярко; но уже час дня, и оно зайдет, прежде чем я доберусь до Туикенема. Всегда ваш.

(25) Шевалье, впоследствии маршал де Мюи, было предложено это место, но он отказался. В конечном итоге он занял его в начале правления Людовика XVI. — Ред.

(26) Герцог де Шуазель был уволен из министерства из-за интриг мадам дю Барри, которая обвинила его в неподобающей переписке с Испанией. — Ред.

(27) В то время поверенный в делах французского двора в Лондоне.

(28) Из писем мадам дю Деффан к Уолполу видно, что 27 декабря она адресовала ему письмо значительной длины, наполненное подробностями относительно увольнения герцога де Шуазеля, которое произошло 24-го, и назначения его преемника; но это письмо, к сожалению, утеряно. — Ред.

(29) Из-за сокращения, которое аббат де Терре, когда он впервые вступил в должность генерального контролера, произвел во всех пенсиях, мадам дю Деффан потеряла три тысячи ливров дохода. На ее письмо от 2 февраля 1771 года, сообщающее об этом уменьшении, Уолпол дал следующий великодушный ответ: «Я не могу допустить такого уменьшения вашего благосостояния. Где вы хотите делать сокращения? Где возможно, чтобы вы их делали? Не смейте делать ни шагу, если это еще не сделано, чтобы заменить ваши три тысячи ливров. Имейте достаточно дружбы ко мне, чтобы принять их от меня. Даруйте мне, я умоляю вас, милость, о которой я прошу вас на коленях, и наслаждайтесь удовлетворением сказать себе: у меня есть друг, который никогда не позволит мне броситься к ногам великих. Моя маленькая, я настаиваю». — Ред.

(30) Мистер Батерст был пожалован титулом лорда Эпсли и назначен лорд-канцлером; сэр Уильям де Грей стал главным судьей общих тяжб; мистер Терло — генеральным атторнеем, а мистер Веддерберн — генеральным солиситором. — Ред.

Письмо 22 преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 10 января 1771 г. (стр. 45)

Поскольку я знаком с мистером Полом Сэндби, братом архитектора(31), я спросил его, есть ли замысел, как я слышал, сделать гравюру или гравюры часовни Королевского колледжа по приказу Короля! Он ответил прямо: ни в коем случае. Его брат сделал общий набросок часовни для использования в лекциях, которые он читает по архитектуре в Королевской академии. Таким образом, дорогой сэр, мистер Эссекс может быть совершенно спокоен, что нет никакого намерения вмешиваться в его работу. Затем я упомянул мистеру Сэндби план мистера Эссекса, который он очень одобрил, но сказал, что гравюры будут стоить огромных денег. Король, по его мнению, был бы склонен покровительствовать работе; но признаюсь, я не знаю, как добиться того, чтобы ее представили ему. Его собственные художники, вероятно, отговорили бы от любого плана, который мог бы посягнуть на их собственные преимущества. Мистер Томас Сэндби, архитектор, единственный из них, с кем я знаком; и мистер Эссекс должен подумать, хотел бы он допустить его к какому-либо участию в работе. Если я смогу найти кого-то еще, кто упомянет об этом Его Величеству, я сделаю это; но вы знаете меня и то, что я всегда держался в стороне от связей с дворами и министрами, и не имею влияния ни у тех, ни у других, и, возможно, моя рекомендация могла бы принести столько же вреда, сколько пользы, особенно потому, что художники, пользующиеся расположением, могли бы ревновать к тому, кто немного понимает в их профессиях и склонен говорить то, что думает. По правде говоря, есть и другая опасность, которая заключается в том, что они могли бы не помочь мистеру Эссексу без видов на извлечение выгоды из его трудов. Я слегка знаком с мистером Чемберсом(32), архитектором, и высокого мнения о нем: если мистер Эссекс одобрит мое сообщение его плана ему или мистеру Сэндби, я думаю, что это скорее увенчается успехом благодаря их вмешательству, чем благодаря какому-либо придворному лорду; ибо, в конце концов, Король наверняка спросил бы мнение своих художников. Когда вы обсудите это с мистером Эссексом, дайте мне знать результат. Пока он не решит, нет смысла мистеру Эссексу приезжать в город.

Мистер Грей привезет некоторые из моих рисунков Баннерману, и когда вы поедете в Кембридж, я попрошу вас время от времени присматривать за ним. Что касается книги мистера Бентама, я скорее теряю надежду на нее; и если она когда-нибудь появится, люди будут ждать ее слишком долго, что не пойдет ей на пользу, хотя я не сомневаюсь в ее достоинствах. Мистер Грей покажет вам мой ответ доктору Миллсу(33). Всегда ваш.

(31) Пол Сэндби, известный художник-акварелист, был братом Томаса Сэндби, который был профессором архитектуры в Королевской академии в Лондоне. — Ред.

(32) Впоследствии сэр Уильям Чемберс, автор известного «Трактата о гражданской архитектуре», «Диссертации о восточном садоводстве» и т. д. В 1775 году он был назначен руководителем строительства Сомерсет-хауса на Стрэнде. — Ред.

(33) В начале этого года дом Уолпола на Арлингтон-стрит был взломан, без того чтобы его слуги были встревожены; все замки на его ящиках, шкафах и т. д. были сорваны, их содержимое разбросано по комнатам, и все же ничего не было взято. В своем письме от 3 апреля мадам дю Деффан пишет: «Ваше приключение заставляет здесь вести всякого рода разговоры: одни говорят, что вас подозревают в тайной переписке с господином де Шуазелем». — Ред.

Письмо 23 преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 29 мая 1771 г. (стр. 46)

Дорогой сэр, у меня есть время написать вам лишь строчку, чтобы не задерживать мистера Эссекса, который любезно согласился взять на себя эту записку и коробку, которая, я уверен, доставит вам удовольствие, и я прошу, чтобы она доставила вам немного хлопот. В ней содержатся очень ценные семь писем Эдуарда VI к Барнаби Фицпатрику. Лорд Оссори, которому они принадлежат, одолжил их мне для печати, но чтобы облегчить это и предотвратить их потерю или повреждение печатником, я должен просить вашей точности скопировать их и вернуть вместе с копиями. Мне нет нужды просить о вашей особой заботе; ибо вы цените эти вещи так же, как и я, и сможете разобрать их лучше, чем я, будучи столь сведущим в старинном письме. Простите, что беру на себя эту свободу с вами, которая, я льщу себя надеждой, не будет неприятной. Мистер Эссекс и мистер Тайсон обедали со мной в Строуберри-Хилл; но не смогли остаться так долго, как я хотел. Партия была бы еще более приятной, если бы вы стали четвертым. Прощайте! Дорогой сэр, всегда ваш.

Письмо 24 преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 11 июня 1771 г. (стр. 47)

Вы очень любезны, дорогой сэр, и я должен быть, нет, более того, мне стыдно доставлять вам столько хлопот; но я не спешу с письмами. Я не выеду до 7-го числа следующего месяца, и будет достаточно, если я получу их за неделю до отъезда. Мистер К. К. К. К. может смело нападать на меня по поводу герцогини Норфолкской. Он даже может быть прав; к назиданию, надеюсь, всех матрон в Обществе антикваров, которые, я верю, вставят его критику в следующий том их «Археологии», или «Логики старых женщин»; но, право, я не могу тратить свое время на них, ни заниматься разоблачением ведьм за изрыгание булавок. Когда они становятся вымогателями, как мистер Мастерс(34), закон должен наказывать их не только за мошенничество, но и за превышение своих полномочий, которые наши предки ограничивали убийством соседской коровы или распятием восковых кукол. Что касается меня, я настолько далек от того, чтобы не иметь к нему милосердия, что дал бы ему клячу или новую метлу, когда бы он ни пожелал поехать на шабаш антикваров и проповедовать против меня. Хотя у вас больше причин злиться, смейтесь над ним, как я. У человека не так много жизни, чтобы тратить ее на всех дураков и негодяев, которые встречаются на пути. На меня часто нападали, и я никогда не отвечал, кроме как мистеру Юму и доктору Миллсу — первому, потому что у него было имя; второму, потому что он хотел его иметь: — и все же я был неправ, ибо это был единственный способ, которым он мог его обрести. По правде говоря, это слишком эгоистично — разоблачать только своих личных противников, когда позволяешь худшим людям оставаться безнаказанными. Разве болван вредит мне нападением на меня больше, чем любым другим глупым поступком, который он совершает? Разве он не донимает меня больше всем, что говорит мне в лицо, не нападая на меня, чем всем, что говорит против меня за моей спиной? Поэтому я, безусловно, никогда не буду интересоваться или читать критику мистера К. К. К. К., а оставлю его в забвении вместе с ее светлостью Норфолкской и нашим мудрым обществом. Поскольку я сомневаюсь, что мои собственные сочинения скоро будут забыты, мне не нужно бояться, что сочинения моих оппонентов будут помнить.

(34) На этом письме есть примечание, сделанное рукой Коула. Мистер Мейсон сообщил ему, что мистер Мастерс недавно прочитал в Обществе антикваров доклад против какой-то ошибки мистера Уолпола относительно герцогини Норфолкской; и он добавляет: «Об этом я сообщил мистеру Уолполу в своем письме и сказал ему кое-что о вымогательстве Мастерса, заставившего меня заплатить сорок фунтов на ремонт его викариатского дома в Уотербиче, который, как он притворялся, он оборудовал для моего приема». — Ред.

Письмо 25 достопочтенному Г. С. Конуэю(35). Строуберри-Хилл, 17 июня 1771 г. (стр. 48)

Я был совершенно уверен, что вы выполните мою просьбу, если сможете, и я вполне удовлетворен вашими причинами; но я не верю, что заинтересованные стороны будут так же довольны, особенно главы семьи, которые не столь готовы служить своим родственникам за свой счет, как бесплатно. Когда я увижу вас, я расскажу вам больше, и то, что, как я думал, я вам уже рассказал.

Вы упрекаете меня четырьмя днями в Бедфордшире; я был там не более трех, и из них вечер, когда я приехал, и утро, когда я уехал, составили третий день. Я постараюсь увидеться с вами, прежде чем уеду. Эджкамбы мне по душе, и леди Литтелтон, но Гаррик меня совсем не искушает. У меня нет вкуса к его вечному шутовству, и я сыт по горло его бесконечным ожиданием лести; но вы, кто обвиняет меня в том, что я нанес долгий визит лорду и леди Оссори, — вы не видите бревна в собственном глазу; по крайней мере, я уверен, что леди Эйлсбери не видит его в своем. Я не мог добиться от нее ни одного дня весь прошлый год, и с трудом получил от нее несколько часов в этом. Всегда есть незаменимый фазанник, который нужно посетить, или что-то еще, ради чего она не может выделить двадцать четыре часа. Строуберри записывает это в свою записную книжку и возмущается пренебрежением.

В двух милях от Хоутон-парка находится мавзолей Брюсов, где я видел самый нелепый памятник одной из предшественниц леди Эйлсбери, который только можно вообразить; умоляю ее никогда не водить такую компанию. Посреди восьмиугольной часовни находится гробница Дианы, графини Оксфорд и Элгин. Из огромного громоздкого основания белого мрамора поднимается черная мраморная цистерна; буквально цистерна, которая подошла бы для столовой. Посреди нее, по колено, стоит ее светлость в белом домино или саване, с поднятой левой рукой, как будто благословляя. Это напомнило мне миссис Кавендиш, когда она напилась в ванне. В другой церкви есть нечто вроде катакомб для графов Кентских: там десять роскошных памятников. Рест и Хоунс — оба уродливые места; дом в первом смехотворно стар и плох. Парадная спальня (высотой не более десяти футов) и ее гостиная обшиты ионическими колоннами из пятнистого бархата и фризами из лоскутного шитья. Там груды плачевных графов и графинь. Сад был тоже отвратительным, но немного исправлен Брауном. Хоутон-парк и Амптхилл стоят прекрасно: последний — очень хороший дом, и у него прекрасный парк. У другого три красивых старых фасада, в стиле Холланд-хауса, с башенками и лоджиями, но внутри не такие большие. Это самое плохо спроектированное жилище, которое я когда-либо видел. В целом, я был очень развлечен своей поездкой. По возвращении я пробыл в Лондоне всего час, не видел ни души и приехал сюда, чтобы встретить потоп. Дождь шел всю ночь и весь день; но сейчас середина лета, следовательно, середина зимы, и ожидать лучшего нельзя. Прощайте!

(35) Печатается впервые.

Письмо 26 графу Страффорду. Строуберри-Хилл, 20 июня 1771 г. (стр. 49)

Я нетерпеливо ждал, мой дорогой лорд, чего-то стоящего, чтобы вложить в письмо, но деревья не говорят в парламенте, а цветы не пишут в газетах; и они почти единственные существа, которых я видел. Я обедал во вторник в Ноттинг-хилле(36) с графинями Поуис и Холдернесс, лордом и леди Пелхэм и лордом Фредериком Кавендишем — и Пам; и поеду в город в пятницу, чтобы встретить ту же компанию у леди Холдернесс; и этот краткий журнал составляет почти всю мою историю и знания.

Я должен теперь спросить поручений вашего сиятельства и леди Страффорд для Парижа. Я выезжаю 7-го числа следующего месяца. Вы подумаете, хотя и не скажете мне об этом, что это очень юношеские вылазки в моем возрасте. Действительно, мне было бы стыдно, если бы я ехал ради какого-либо другого удовольствия, кроме как еще раз увидеть мою дорогую слепую подругу, чей гораздо более преклонный возраст не позволяет мне рассчитывать на то, что я увижу ее чаще(37). Это, действительно, будет забавно — сменить сцену политики, ибо, хотя я покончил с нашей собственной, нельзя не слышать ее — более того, не читать ее; ибо, как мухи, она приходит завтракать вместе с хлебом с маслом. Жаль, что для нее нет другого средства передвижения, кроме газеты; места, в которое, учитывая, как они истощены, я уверен, они не имеют права претендовать. Герцог д'Эгийон, я слышал, министр. Их политика так или иначе должна закончиться серьезно: либо деспотизмом, либо гражданской войной, либо убийством. Мне кажется, это глубокая игра за власть тирании. Чарльз Фокс более умерен: он играет только на сто тысяч фунтов, которых у него нет.

Вы читали «Жизнь Бенвенуто Челлини»(38), мой лорд? Я сержусь на него за то, что он более рассеян и не в своем уме, чем мой лорд Герберт. До возрождения этих двоих я думал, что нынешний век забрал пальму первенства по нелепости у всех своих предшественников. Но я обнаруживаю, что наши современники — тихие добрые люди, которые только играют, пока не повесятся, и не убивают всех, кого встречают на улице. Кто бы мог подумать, что мы такие разумные?

Ранела, говорят мне, полон иностранных герцогов. Там есть герцог де ла Тремуй, герцог д'Аренберг и другие гранды. Я знаю первого и не огорчен тем, что нахожусь не на его пути.

Неприятно оставлять рощи, лужайки и реки ради грязного города с еще более грязной канавой, называющей себя Сеной; но я не смею столкнуться с морем и плохими гостиницами в холодную погоду. Это соображение вернет меня обратно к концу августа. Я был бы счастлив выполнить любое поручение вашего сиятельства. Вы знаете, как искренне я всегда желаю показать себя самым верным покорным слугой вашего сиятельства.

(36) Рядом с Кенсингтоном. Вилла леди Мэри Коук.

(37) В феврале этого года мадам дю Деффан составила завещание и завещала Уолполу все свои рукописи. В своем письме от 17-го, сообщая ему, что она так сделала, она говорит: «Я воспользовалась вашим «я согласна». У меня истинное удовлетворение, что это дело завершено, и никогда вы не доставляли мне более истинного удовольствия, чем произнеся эти два слова». — Ред.

(38) Знаменитый флорентийский скульптор, «один из самых необыкновенных людей в необыкновенный век», так охарактеризованный Уолполом. Его «Жизнь», написанная им самим, была впервые опубликована на английском языке в 1771 году в переводе доктора Т. Ньюджента; новое издание которой, исправленное и дополненное, с примечаниями и наблюдениями Дж. П. Карпани, переведенное Томасом Роско, появилось в 1822 году. — Ред.

Письмо 27 преподобному мистеру Коулу. Арлингтон-стрит, 22 июня 1771 г. (стр. 50)

Я пишу вам лишь строчку, дорогой сэр, чтобы подтвердить получение коробки с бумагами, которая прибыла в целости, и выразить вам тысячу благодарностей за хлопоты, которые вы взяли на себя. Поскольку вы обещаете мне еще одно письмо, я подожду, чтобы ответить на него.

В настоящее время я лишь попрошу вас об еще одной услуге, и без тени смущения, поскольку это дело из тех, что вам будет приятно исполнить. Недавно я был у лорда Оссори в Амптхилле. Вы знаете, что Екатерина Арагонская некоторое время жила там.(39) От замка не осталось ничего, как и следов ее пребывания, кроме крошечного кусочка ее сада. Я предложил лорду Оссори воздвигнуть на этом месте крест в память о ней, и он это сделает. Поэтому я хотел бы, чтобы вы, исходя из своих книжных собраний или памяти, подобрали подлинную форму креста, более достойную на вид, чем обычные образцы. Он должен быть воздвигнут на двух или трех ступенях; и не будет ли красивее, если они будут восьмиугольными? Ее герб должен быть подвешен на нем, как орден. Вот нечто вроде моей идеи.(40) Щит, подвешенный к ошейнику. Мы добавим несколько надписей, чтобы отметить причину возведения. Прощайте! Ваш покорнейший слуга.

(39) После ее развода с Генрихом VIII.

(40) Грубый набросок на полях письма.

Письмо 28 Преподобному мистеру Коулу. Строуберри-Хилл, 24 июня 1771 г. (стр. 51)

Дорогой сэр, когда я писал вам на днях, я еще не открыл ящик с письмами и, следовательно, не нашел вашего, за которое, как и за гравюры, приношу вам тысячу благодарностей; хотя граф Брайан у меня есть, и я верну его вам. Старик Уокер(41) очень похож, и ценен тем, что упомянут в «Дунсиаде», и представляет собой диковинку, будучи упомянутым там без оскорблений.

Ваши заметки весьма рассудительны,(42) и ваши сведения очень полезны мне для составления небольшого предисловия к «Письмам»; однако у меня сейчас не будет времени сделать это до моего отъезда, так как я отправляюсь в путь в воскресенье через неделю. Ваш девиз мне очень нравится. Письма леди Сесилии, как вы и говорите, более любопытны с точки зрения автора, чем содержания. Мы очень мало знаем об этих дочерях Эдуарда IV. И все же она и ее сестра Девоншир дожили до старости; особенно Сесилия, которая была замужем за лордом Уэллсом; и я нашел причину: он был двоюродным братом Генриха VII, который, полагаю, считал этот брак самым безопасным для нее. Хотел бы я знать все, что она и ее сестры знали о своих братьях и их дяде Ричарде III. Много пользы принесет моему лорду Кентерберийскому его переваренный олень! Должно быть, в библиотеке Беннета есть еще немало диковинок!

Хотя ваше письмо столь занимательно и полезно для меня, больше всего мне нравится обещание навестить меня осенью вместе с мистером Эссексом. Прошу вас, напомните ему об этом, как я напомню вам. Обязательство стало бы еще более ценным, если бы вы привезли с собой два или три ваших рукописных тома коллекций. Искренне ваш.

(41) Д-р Ричард Уокер, вице-магистр Тринити-колледжа, по Ламбурну.

(42) Из журнала короля Эдуарда, касающегося мистера Фицпатрика.

Письмо 29 Джону Чуту, эсквайру. Амьен, вечер вторника, 9 июля 1771 г. (стр. 51)

Я уехал недалеко, так как путешествую не спеша и не рискую утомлять себя. Мое плавание длилось всего четыре часа. Меня тошнило только по собственному выбору и из предосторожности, а сейчас я чувствую себя совершенно здоровым. Враг, надеюсь, не вернулся, чтобы снова терзать вас, и вы даете отпор злому духу. Погода лишь теплая, и я предпочел бы держать все окна закрытыми, если бы мое обоняние не было гораздо более летним, чем мои ощущения; но затхлость устаревших гобеленов и вышивки невыносима. Здесь старые блохи и клопы рассуждают о Людовике XIV, как оборванные беженцы в парке, и они заставляют бедную Розетту прислуживать им, хочет она того или нет. Это прискорбный отчет о вечере в июле, который месье де Сен-Ламбер опустил в своих «Временах года», хотя это более естественно, чем все, что он там поместил. Если бы греческая религия впала в безумие самобичевания, я полагаю, что приверженцы Флоры запирались бы в грязной гостинице и наказывали бы свои носы за чувственность вдыхания аромата розы или жимолости.

Это все, что я могу сказать на данный момент; ибо у меня не было ни приключений, ни происшествий, и я не видел ни души, кроме моего кузена Ричарда Уолпола, которого я встретил на дороге и с которым переговорил в его карете. Завтра я заночую в Шантийи, а в четверг рано утром буду в Париже. Черчилли уже там. Доброй ночи — и пусть она будет для вас приятной!

Париж, вечер среды, 10 июля.

Я был так удушен своей гостиницей прошлой ночью, что собрал всю свою решимость, встал с жаворонками сегодня утром и был в своей карете к пяти часам. Я добрался сюда к восьми часам вечера, уставший, но радостный; я выпил чашку чая и собираюсь лечь в постель на чистые простыни. Я опускаюсь даже до своей дорогой старушки(43) и моей сестры; ибо невозможно сесть и стать очаровательным в такое время ночи после пятнадцати перегонов и после того, как я был здесь двадцать раз до этого.

В Шантийи я разминулся с графиней Уолпол, которая ночует там по пути в Англию. Но я решил, что у нее нет любопытства ко мне — а я не мог похвастаться большим интересом к ней — и поэтому мы не общались. Я в отчаянии, обнаружив моего лорда Ф*** в том же отеле. Он накрахмален, как старомодный плиссированный шейный платок, и приехал впитывать мудрость из этой любопытной школы философии. Он чтит меня, потому что я был знаком с его отцом; и это нисколько не усиливает мою привязанность к сыну.

К счастью, почта отправляется рано завтра утром. Я подумал, что вам будет приятно услышать, что я прибыл благополучно. Я был бы счастлив услышать, что и вы в порядке; но не терзайте себя слишком рано, и я не буду терзать вас. Я назначил 26 августа днем начала моего возвращения. Эти прогулки слишком юношеские. Мне стыдно оглядываться назад и вспоминать, в каком году Мафусаила я был здесь впервые. Розетта посылает свое благословение своей дочери. Прощайте! Искренне ваш.

(43) Мадам дю Деффан; которая в своем письме к Уолполу от 12 июня писала: «Я чувствую избыток вашей любезности; у меня столько радости от надежды снова увидеть вас, что мне кажется, будто ничто больше не может меня огорчить или опечалить». — Ред.

Письмо 30 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Париж, 30 июля 1771 г. (стр. 52)

Я не знаю, где вы, ни где это письмо найдет вас, ни когда оно отправится на ваши поиски, так как я не уверен, через кого я его отправлю. Это не имеет большого значения, так как мне нечего сказать существенного, кроме того, что вы, вероятно, уже слышали.

Бедствие здесь невероятное, особенно при дворе. Королевские поставщики разорены, его слуги голодают, и даже ангелы и архангелы не могут получить свои пенсии и жалованья, а поют «Горе! горе! горе!» вместо осанны. Компьень заброшен; Вилье-Котре и Шантийи(44) переполнены, а Шантелу(45) еще больше в моде, куда едет каждый, кому заблагорассудится; хотя, когда они просят разрешения, ответ гласит: «Je ne le defends ni le permets» (Я не запрещаю и не разрешаю). Это первый раз, когда воля короля Франции была истолкована против его желания. Тем не менее, уничтожив свой парламент и подорвав общественный кредит, он покорно подчиняется оскорблениям со стороны собственных слуг. Мадам де Бово и две или три высокомерные дамы бросают вызов этому царю Галлии. Однако они и их клика столь же непоследовательны с другой стороны. Они сочиняют эпиграммы, поют водевили(46) против любовницы, распространяют пасквили против канцлера, и это имеет не больше эффекта, чем ракета; но через три месяца они будут умирать от желания поехать ко двору и быть приглашенными на ужин к мадам дю Барри. Единственная настоящая борьба идет между канцлером(47) и герцогом д'Эгийоном. Первый лжив, смел, решителен и не подвержен мелким угрызениям совести. Другой менее известен, ни с кем не общается, подозревается в глубокой политике и глубоких замыслах, но, кажется, намерен действовать под маской очень гладкого лака; ибо он только что добился выплаты всех пенсий и задолженностей своего заклятого врага Ла Шалоте. У него также есть преимущество быть лишь умеренно ненавидимым по сравнению со своим соперником, и, что он ценит больше, интерес любовницы.(48) Генеральный контролер служит обоим, совершая злодеяния, которые ощущаются более чувствительно; ибо он разоряет всех, кроме тех, кто покупает передышку у его любовницы.(49) Он распределяет банкротство в розницу и падет, потому что не может быть достаточно полезным даже такими средствами. Они сокращают девять миллионов в военной кассе, пять на морском флоте и один на иностранных делах: однако все это не вызволит их. Вы никогда не видели великую нацию в столь позорном положении. Их следующая перспектива не лучше: она покоится на имбециле, как умом, так и телом.

31 июля.

Мистер Черчилль и моя сестра уезжают сегодня вечером после ужина, и я отправлю это письмо с ними. Нет новых книг, нет новых пьес, нет новых романов; более того, нет новой моды. Они вытащили старую мадемуазель Ле Мор из тридцатилетнего уединения, чтобы она пела в Колизее, который является очень ярким Ренела, позолоченным, раскрашенным и украшенным купидонами, как Опера, но не рассчитанным на то, чтобы простоять так долго, как матушка Колизей, будучи сделанным из мела и картона. Вокруг него находятся дворы с трельяжами, которые ни для чего не служат, а позади него канал, очень похожий на пруд для лошадей, на котором устраивают фейерверки и турниры. В целом это очень красиво; но так как в этой стране мало набобов и набобинь, а люди среднего и простого достатка не намного богаче Иова, когда он потерял все, кроме своего терпения, владельцы находятся на грани разорения, если только не осуществится проект, о котором говорят. Он состоит в том, чтобы обязать Корнеля, Расина и Мольера держать язык за зубами дважды в неделю, чтобы их аудитория могла ходить в Колизей. Это похоже на то, как наш парламент расходится, когда сенаторы хотят поехать в Ньюмаркет. Есть некий месье Гайяр, который пишет «Историю соперничества Франции и Англии».(50) Надеюсь, он не упустит эту параллель.

Пример их бедности, который больше всего поражает меня, делающего политические наблюдения по термометру безделушек, заключается в том, что в их лавках нет ничего нового. Я знаю лица каждой табакерки и каждой чайной чашки так же хорошо, как лица мадам дю Лак и месье Пуарье. Я выбрал несколько чашек и блюдец для леди Эйлсбери, как она мне заказывала; но не могу сказать, что они хоть сколько-нибудь необычны. Я заказал для нее два кабриолета вместо шести, потому что считаю их очень дорогими, и она может взять еще четыре, если они ей понравятся. Я также привезу образец багета, который им подходит. Что касается меня, то между экономией и отсутствием новизны я не потратил и пяти гиней — весьма памятный анекдот в истории моей жизни. Действительно, у нас с царицей небольшой спор; она предложила купить всю коллекцию картин Кроза, на которой я намеревался разориться. Турки благодарят ее за это! Кстати, они отправляют отсюда восемьдесят офицеров в Польшу, каждый из которых, я полагаю, подобно Альманзору, может топнуть ногой и поднять армию.

Поскольку моя сестра путешествует как татарская принцесса со всей своей ордой, она прибудет слишком поздно, чтобы я мог получить от вас ответ на это письмо, которое, по правде говоря, не требует ответа, vu que (поскольку) я сам отправляюсь в путь 26 августа. Вы не подумаете, что я рад лишить себя удовольствия получить от вас весточку; но я не хотел бы доставлять вам хлопот писать без необходимости. Если вы дома, а не в Шотландии, вы поймете по этим датам, где меня найти. Прощайте!

P. S. Вместо восстановления иезуитов они приступают к уничтожению целестинцев, августинцев и некоторых других орденов.

(44) Загородные дворцы герцога Орлеанского и принца Конде; которые были в опале при дворе за то, что поддержали дело Парижского парламента, изгнанного канцлером Мопу.

(45) Загородная резиденция герцога де Шуазеля, куда он был сослан королем, когда перестал быть первым министром.

(46) Следующий echantillon (образец) этих водевилей был передан мадам дю Деффан Уолполу:—

«Видели ли вы мою дю Барри, она похитила мою душу; из-за нее я потерял рассудок, я слышу упреки французов: Очаровательные дети Гордон, она сейчас у вас? Верните ее мне, я Король, облегчите мое мучение; верните ее мне, она моя, я ее бедный господин. Видели ли вы ее и т. д.

«Я знаю, что раньше лакеи праздновали ее юные прелести; что кучера, парикмахеры любили ее, любили ее крайней любовью, но не так сильно, как я ее люблю. Видели ли вы ее», и т. д. — Ред.

(47) Мопу.

(48) Мадам дю Барри.

(49) Аббат Терре был генеральным контролером финансов. Его любовница, известная в модных кругах Парижа под именем Ла Султан, получала деньги, как полагали, в сговоре с самим аббатом, за каждый акт милости или правосудия, испрашиваемый у ведомства, которым он руководил. — Ред.

(50) В письме к Уолполу мадам дю Деффан так отзывается об этом труде: — «Ко мне пришла удача, о которой я давно вздыхала: это книга, которая мне бесконечно нравится; она принадлежит месье Гайяру; она называется "Соперничество Франции и Англии"; она по главам, и каждая глава — это события правления короля Франции и короля Англии, современников. Она еще очень далека от завершения; он дошел только до Филиппа Валуа и Эдуарда Третьего. В ней всего три тома; их будет, может быть, двенадцать или пятнадцать». Труд, который был завершен только в 1774 году, растянулся на одиннадцать томов. — Ред.

Письмо 31 Джону Чуту, эсквайру. Париж, 5 августа 1771 г. (стр. 55)

Для меня большое удовлетворение узнать из вашего письма от 30-го, что у вас не было возврата подагры. Меня здесь уверяли, что лучшее средство — стричь ногти в горячей воде. Боюсь, это так же верно, как и любое другое средство! По крайней мере, так было бы здесь, если бы их тела были под стать их разумению; или если бы и то, и другое было столь же излечимо, как и наоборот. Ваше пророчество, сомневаюсь, не лучше обосновано, чем рецепт. Я могу быть хромым; но я никогда не буду уткой и не стану иметь дело с отбросами Аллеи. Я завидую вашему приливу в Строуберри и не нужно говорить, как сильно я хочу быть там, чтобы принять вас. Мне кажется, я был бы так же рад немного травы, как моряк после долгого плавания. И все же английское садоводство здесь невероятно набирает силу — правда, не очень быстро — я буквально видел одно, которое в точности похоже на портновский набор образцов. Есть некий месье Бутен, который пристроил кусок того, что он называет английским садом, к ряду каменных террас со ступенями из дерна. Там есть три или четыре очень высоких холма, почти таких же высоких, как пудинг из пижмы, и в точности такой же формы. Вы протискиваетесь между ними и рекой, которая проведена под тупыми углами в каменном русле и питается насосом, и когда появятся грецкие орехи, я полагаю, она станет судоходной. В углу, огороженном меловой стеной, находятся образцы, о которых я упоминал: там есть полоса травы, другая — кукурузы, а третья — en friche (под паром), в точности в порядке грядок в питомнике. Они перевели книгу мистера Уотли,(51) и Бог знает, какое варварство собираются подбросить к нашему порогу. Эта новая англомания буквально будет безумной английской.

Новые указы, новые сокращения, новые страдания — все это проявляется каждый день. Парламент Безансона распущен; так же как и гренадеры Франции. Королевские поставщики — все банкроты; пенсии не выплачиваются, и каждый сокращает свои ужины и экипажи. Деспотизм обращает в свою веру быстрее, чем когда-либо христианство. Людовик XV — истинный rex Christianissimus (король христианнейший), и имеет в десять раз больше успеха, чем его драгунский прадед. Прощайте, мой дорогой сэр! Искренне ваш.

Пятница, 9-е.

Это письмо должно было уйти с частным лицом, но не может отправиться до понедельника; так что я могу продолжать свое письмо, пока не привезу его сам. Я снова был в Шартрезе; и хотя это был шестой раз, я очарован этими картинами(52) больше, чем когда-либо. Если это не первая работа в мире и она должна уступить Ватикану, то по простоте и гармонии она превосходит самого Рафаэля. Над всеми картинами есть некий пар, который делает их более естественными, чем любое изображение предметов — я не могу постичь, как это достигается! Вы видите их сквозь сияние юго-восточного ветра. Эти бедные люди не знают, каким бесценным сокровищем они обладают — но они погибают, эти картины, и смотришь на них, как на заходящее солнце. В них есть чистота Расина, но они доставляют мне больше удовольствия — и я гораздо скорее устал бы от поэта, чем от живописца.

Очень странно, что я не испытываю и половины того удовлетворения от посещения церквей и монастырей, которое испытывал раньше. Осознание того, что видение развеялось, отсутствие рвения, столь очевидное у религиозных людей, одиночество, которое, как известно, проистекает из презрения, а не из созерцания, делают эти места похожими на заброшенные театры, обреченные на разрушение. Монахи рыщут вокруг, как будто им недолго осталось там пробыть; и то, что раньше было святым мраком, теперь лишь грязь и тьма. В этом нет больше обмана, чем в трагедии, разыгранной гасильщиками свечей. Печально думать, что империя здравого смысла не была бы очень живописной; ибо, поскольку ничто, кроме вкуса, не может компенсировать воображение безумия, я сомневаюсь, что когда-нибудь найдется двадцать человек со вкусом на двадцать тысяч безумцев. Мир больше не увидит Афины, Рим и Медичи, как и череду пяти хороших императоров, таких как Нерва, Траян, Адриан и два Антонина.

13 августа.

Мистер Эдмонсон зашел ко мне; и, так как он уезжает завтра, я могу спокойно доверить ему свое письмо. Признаюсь, я был очень потрясен, прочитав в газетах о смерти Грея.(53) Это час, который заставляет забыть любой предмет жалоб, особенно по отношению к тому, с кем я жил в дружбе с тринадцати лет. Поскольку «я» так глубоко укоренилось в «я», нет сомнений, что близость наших возрастов заставила удар отскочить к моей собственной груди; и так мало ожидая его смерти, ясно, как мало я ожидаю своей собственной. И все же вам, кто из всех живущих людей самый прощающий, мне не нужно оправдывать беспокойство, которое я чувствую. Боюсь, большинству людей следовало бы извиняться за свое отсутствие чувств, вместо того чтобы оправдывать это ощущение, когда оно у них есть. Я думал, что то, что я видел в мире, ожесточило мое сердце; но я обнаружил, что оно сформировало мой язык, а не погасило мою нежность. Короче говоря, я действительно потрясен — более того, я уязвлен собственной слабостью, так как осознаю, что когда я люблю кого-то, это на всю жизнь; и у меня было слишком много причин не желать, чтобы такая склонность подвергалась испытанию.(54) Вы, по крайней мере, единственный человек, которому я решился бы сделать такое признание.

Прощайте! Мой дорогой сэр! Дайте знать, когда я прибуду, что будет около последнего дня месяца, когда я смогу увидеть ВАС. Мне многое нужно вам сказать. Я смертельно устал быть здесь, и ничто, кроме дорогой старушки, не удержало бы меня здесь ни на час — я устал от них до смерти — но это не ново! Искренне ваш.

(51) Озаглавленное «Эссе о дизайне в садоводстве», мистер Уотли был в то время заместителем государственного секретаря и членом парламента от Касл-Райзинга. В январе 1772 года он был назначен хранителем королевских частных дорог, ворот и мостов и скончался в июне того же года. — Ред.

(52) «Жизнь святого Бруно», написанная Ле Сюэром в монастыре Шартрез.

(53) «24 июля, — говорит мистер Митфорд, — Грей во время обеда в зале колледжа был поражен приступом подагры в желудке. Сила болезни сопротивлялась всем силам медицины: 29-го числа у него начались судороги, которые вернулись с большей силой 30-го; и он скончался вечером того же дня, на пятьдесят пятом году жизни». Сочинения, том I, стр. lvi. — Ред.

(54) «Из этого и двух последующих писем, — отмечает мистер Митфорд, — видно, что привязанность и дружба Уолпола к Грею были теплыми и искренними после того, как произошло примирение; и действительно, даже до этого, и сразу после ссоры, я полагаю, его уважение к Грею не уменьшилось». Сочинения, том IV, стр. 212. — Ред.

Письмо 32 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Париж, 11 августа 1771 г. (стр. 57)

Вы увидите, надеюсь, к этому времени, что я не пренебрегал тем, чтобы написать вам. Я отправил вам письмо с моей сестрой, но сомневаюсь, что она была в дороге долгое время, так как они путешествуют с большой семьей. Я не был уверен, где вы, и не хотел писать наугад по почте.

Я как раз собирался уходить, когда получил ваше письмо и газеты. Я был поражен самым чувствительным образом, когда после прочтения вашего письма увидел в газетах, что Грей умер! Столь давняя близость(55) и, полагаю, естественное размышление о себе при потере человека всего на год старше, заставили меня буквально вздрогнуть в кресле. Это казалось скорее телесным, чем душевным ударом; и все же я чрезвычайно обеспокоен за него, и каждый должен быть таким из-за потери такого гения. Он заходил ко мне всего за два или три дня до того, как я приехал сюда; он жаловался на плохое самочувствие и говорил о подагре в желудке — но я ожидал его смерти не больше, чем своей собственной — и все же та же смерть, вероятно, будет моей.(56) Я полон всех этих размышлений — но не буду огорчать вас ими: только не удивляйтесь, что мое письмо будет коротким, когда мой разум полон того, чему я не даю выхода. Только вчера я думал о том, как мало людей остается, если доживаешь до старости, с кем можно говорить без резервов. Невозможно быть близким с молодыми, потому что они и старые не могут беседовать на одни и те же общие темы; а из старых, которые выжили, мало с кем можно завязать дружбу, потому что, вероятно, всю жизнь презирал их сердце или их разум. Это ступени, через которые проходишь к незавидным остаткам жизни!

Мне очень жаль состояние бедной леди Бошам. Это предвещает плохое. У нее была перспектива долгого счастья. Опиум — очень ложный друг. Я достану вам книгу Бугенвиля.(57) Думаю, она о Фолклендских островах, ибо она не может быть о тех, что только что открыты; но так как я отправляюсь в путь в воскресенье через неделю и, вероятно, не буду иметь возможности отправить ее раньше, я привезу ее сам. Прощайте! Искренне ваш.

(55) Напомним, что генерал Конуэй путешествовал с Греем и Уолполом в 1739 году и расстался с ними в Женеве. — Ред.

(56) Последнее письмо Грея к Уолполу было датировано 17 марта 1771 года; оно содержало следующий поразительный отрывок: — «У него должен быть очень крепкий желудок, чтобы переварить crambe recocta (разогретую капусту) Вольтера. Атеизм — это гнусное блюдо, хотя все повара Франции объединяются, чтобы сделать к нему новые соусы. Что касается души, возможно, у них на Континенте ее нет; но я действительно думаю, что у нас в Англии такие вещи есть; Шекспир, например, я полагаю, имел несколько на свою долю. Что касается евреев (хотя они не едят свинину), они мне нравятся, потому что они лучшие христиане, чем Вольтер». Сочинения, том IV, стр. 190. — Ред.

(57) Английский перевод книги появился в 1773 году под названием «История путешествия на Малуинские, или Фолклендские острова, совершенного в 1763 и 1764 годах под командованием месье де Бугенвиля; и двух путешествий в Магелланов пролив, с описанием патагонцев; переведено из Исторического журнала дона Пернети, написанного на французском языке». В том же году был опубликован перевод «Путешествия вокруг света» Бугенвиля. Этот знаменитый кругосветный мореплаватель ушел со службы в 1790 году. Впоследствии он был сделан графом и сенатором Наполеоном Бонапартом, стал членом Национального института и Королевского общества в Лондоне и скончался в Париже в 1811 году в возрасте восьмидесяти двух лет. — Ред.

Письмо 33 Преподобному мистеру Коулу. Париж, 12 августа 1771 г. (стр. 53)

Я чрезвычайно потрясен, прочитав в газетах, что мистер Грей умер! Умоляю Бога, чтобы вы могли сказать мне, что это неправда! И все же в этой мучительной неопределенности я должен оставаться несколько дней! Никого из моих знакомых нет в Лондоне — я не знаю, к кому обратиться, кроме вас — увы! Боюсь, напрасно! Слишком много обстоятельств говорят, что это правда! — подробности точны; — вторая газета прибыла с той же почтой и не опровергает это — и, что еще хуже, я видел его всего за четыре или пять дней до того, как приехал сюда: он был в Кенсингтоне ради воздуха, жаловался на подагру, блуждающую по нему, на ощущения ее в желудке: я, действительно, думал, что он изменился и что он выглядит больным — все же у меня не было ни малейшего представления о том, что он в опасности — я вскочил со своего кресла, когда прочитал этот абзац — пушечное ядро не удивило бы меня больше! Шок прошел лишь для того, чтобы уступить место моему беспокойству; и мои надежды слишком плохо обоснованы, чтобы смягчить его. Если ни у кого нет милосердия написать мне, моя тревога должна продолжаться до конца месяца, ибо я отправляюсь в обратный путь 26-го; и если вы не получите это письмо достаточно рано, чтобы ваш ответ покинул Лондон 20-го числа вечером, я не смогу получить его, пока не найду его на Арлингтон-стрит, куда я прошу вас его направить.

Если событие, увы, слишком правдиво, прошу вас, добавьте к этой печальной услуге ту, что расскажете мне любые обстоятельства его смерти, которые вам известны. Наша долгая, очень долгая дружба и его гений должны сделать для меня дорогим все, что с ним связано. Какие сочинения он оставил? Кто его душеприказчики?(58) Я искренне хотел бы, если он предназначал что-то для публики, напечатать это в моей типографии — это сделало бы мне честь и дало бы возможность выразить то, что я чувствую к нему. Мне кажется, по мере того как мы стареем, наше единственное дело здесь — украшать могилы наших друзей или копать свои собственные! Прощайте, дорогой сэр! Искренне ваш.

P. S. Я услышал эту печальную новость только вчера вечером; и мне только что сказали, что лорд Эдвард Бентинк спешно отправляется завтра в Англию; так что вы получите это письмо гораздо раньше, чем я ожидал: все же я должен попросить вас направлять ответ на Арлингтон-стрит, как самый верный способ доставки мне.

(58) Его душеприказчиками были поэт Мейсон и преподобный д-р Браун, магистр Пембрук-холла. «Он пожелал, — писал д-р Браун д-ру Уортону, — быть похороненным рядом с матерью в Стоке, близ Виндзора, и чтобы один из его душеприказчиков увидел его положенным в могилу; печальная задача, которая должна выпасть на мою долю, ибо мистера Мейсона здесь нет». Сочинения, том IV, стр. 206. — Ред.

Письмо 34 Графу Страффорду. Париж, 25 августа 1771 г. (стр. 59)

Я провел здесь свои двухгодичные шесть недель, мой дорогой лорд, и готовлюсь вернуться, как только погода позволит мне. Некоторое утешение для патриотической добродетели, зависти, найти этот климат хуже нашего. В конце прошлого месяца было четыре очень жарких дня, которые, как вы знаете, у нас, северных людей, составляют лето: полмесяца шли дожди, а последние три дня был потоп, шторм и сильный холод. И все же эти люди дрожат в шелках и сидят с открытыми окнами до ужина. Действительно, топливо очень дорогое, а набобы — большая редкость. Экономия и сокращение — слова в моде, и они основаны на чем-то большем, чем каприз. Я не слышал ни одного примера роскоши, кроме мадемуазель Гимар, любимой танцовщицы, которая строит дворец: вокруг salle a manger (столовой) есть окна, которые выходят в теплицы, которые должны давать цветы всю зиму. Это достойно *****. Есть танцовщица получше, которую мистер Хобарт собирается пересадить в Лондон; мадемуазель Эйнель или Ингл, фламандка.(59) Она высокая, идеально сложенная, очень красивая и обладает набором поз, скопированных с классики. Она движется так грациозно медленно, как статуя Пигмалиона, когда она оживала, и двигает ногой так незаметно, как будто танцует в зодиаке. Но она не Дева.

Они здесь не больше делают из роспуска парламентов, чем английская толпа из разбивания окон. Жаль, что люди так плохо подобраны. Если бы этот король и наш могли поменяться местами, Людовик XV распустил бы наш парламент, если бы Полли Джонс только сказала ему слово. У них здесь вошла в такую привычку, что вы подумали бы, что парламент — это полип: они разрезают его пополам, и к следующему утру половина его становится целым собранием. Это буквально произошло в Безансоне.(60) Лорд и леди Барримор, которые пользуются высочайшим расположением в Компьене, смогут привезти рецепт.

Каждый чувствует по-своему. Мое горе — видеть разрушительное состояние дворцов и картин. Вчера я был в Лувре. Благородная галерея Лебрена, где находятся битвы Александра и для которой он спроектировал потолок и даже ставни, засовы и замки, находится в худшем состоянии, чем старая галерея в Сомерсет-хаусе. На картины капает дождь, хотя там есть запасы гораздо более ценных произведений, чем работы Лебрена. Кучи великолепных работ Рафаэля и всех великих мастеров свалены в кучу и столь же заброшены в Версале. Их забота не менее разрушительна в частных домах. Картины герцога Орлеанского и принца Монако были очищены и покрыты лаком так густо, что вы можете увидеть свое лицо в них; а некоторые из них были перенесены с доски на холст, по частям, и швы заполнены краской; так что через десять лет они не будут стоить и шести пенсов. Это делает меня таким раздражительным, как будто я — потомство! Надеюсь, работы вашего лордства прослужат дольше, чем эти работы Людовика XIV. Славы его si`ecle (века) быстро приближаются к своему концу, и мало что останется, кроме славы его авторов.

(59) «Именно в это время, — говорит д-р Берни, — танец, казалось, впервые одержал верх над музыкой благодаря превосходным талантам мадемуазель Эйнель, чья грация и исполнение были настолько совершенны, что затмили все другие достоинства. Толпы собирались в Оперном театре больше для удовлетворения глаз, чем ушей; ибо ни изобретение нового композитора, ни таланты новых певцов не привлекали публику в театр, который был почти заброшен до прибытия этой дамы, чье необычайное достоинство получило необычайное вознаграждение; ибо, помимо шестисот фунтов жалованья, назначенных ей достопочтенным мистером Хобартом как управляющим, она была одарена регало (подарком) еще в шестьсот фунтов от клуба Маккарони. "E molto particulare", — сказал Кокки, композитор; "ma quei Inglesi non fanno conto d'alcuna cosa se non ben pagata": Это очень необычно, что англичане не ценят ничего, кроме того, за что платят непомерную цену». — Ред.

(60) Парламенты Безансона, Бордо, Тулузы и Бретани были последовательно полностью подавлены Людовиком XV. Вместо них были собраны новые суды; большинство бывших членов были отправлены в изгнание. — Ред.

Письмо 35 Достопочтенному Г. С. Конуэю. Арлингтон-стрит, 7 сентября 1771 г. (стр. 61)

Я прибыл вчера,(61) через час или два после того, как вы уехали, что чрезвычайно огорчило меня: Бог знает, когда я увижу вас. Вы так активны и так заняты, и отливаете пули(62) и строите мосты, являетесь pontifex maximus (верховным жрецом), и, подобно сэру Джону Торолду или Кимону, торжествуете над землей и волнами, что с вами никогда нельзя перемолвиться словом. И все же я вполне стою уха генерала или политика. Я был глубоко посвящен во все секреты Франции и был доверенным лицом некоторых руководителей обеих партий. Я знаю, что есть и что будет, хотя я не священник и не колдун — и слышал массу разговоров о расформировании карабинеров и гренадеров; хотя, как обычно, смею сказать, я дам прискорбный отчет о том и другом. Самое худшее то, что из-за ужаснейшего угнетения и несправедливости их финансы очень скоро будут в порядке — если только какой-нибудь банкрот не превратится в Равальяка, что меня не удивит. Ужас, который нация испытала к королю и канцлеру, делает вероятным, что последний, по крайней мере, будет принесен в жертву. Кажется, он не лишен опасений и изъял из королевской библиотеки рукописный процесс канцлера, который был приговорен к повешению при Карле VII. Что касается короля, qui a fait ses epreuves (который прошел свои испытания), и не в свою честь, вы не удивитесь, что он живет в ужасе.