«Ключ к произведениям сестер Бронте»

Wuthering Heights. Jane Eyre.

Opening scene: A rainy day in Catherine's (Charlotte Brontë's) childhood. She is treated unkindly by the rest of the household. It is impossible to go out on account of the rain. She had been commanded to keep aloof from the family group. This group included in particular, little Catherine tells us with bitter feeling, Hindley Earnshaw (Branwell Brontë), who luxuriated in the warmth of the fire with other members of the family. Opening scene: A rainy day in Jane's (Charlotte Brontë's) childhood. She is treated unkindly by the rest of the household. It is impossible to go out on account of the rain. She had been commanded to keep aloof from the family group. This group included in particular, little Jane tells us with bitter feeling, John Reed (Branwell Brontë), who luxuriated in the warmth of the fire with other members of the family.

Nevertheless, though banished, Catherine (Charlotte

Brontë) makes herself snug in a recess behind a curtain, and believes herself secure, when Hindley Earnshaw (Branwell Brontë), coming up from his paradise on the hearth, makes her come out of the recess precipitantly, after she has hurled the book she was reading. Little Catherine (Charlotte Brontë) sees a tyrant in Hindley Earnshaw (Branwell Brontë). He tells her that he is the master of the house. Nevertheless, though banished herself, Jane (Charlotte Brontë) makes herself snug in a recess behind a curtain, and believes herself secure, when John Reed (Branwell Brontë), coming up from his paradise on the hearth, makes her come out of the recess precipitantly. He hurls the book she was reading. Little Jane (Charlotte Brontë) sees a tyrant in John Reed (Branwell Brontë). He tells her that he is the master of the house, or soon will be.

Later, Catherine complains to herself of her brother Hindley's (Branwell's) tyrannies. He has made her cry and her head ached, she says, as a result of his behaviour. Later, Jane complains to herself of John Reed's (Branwell's) tyrannies. He has made her cry and her head ached, she says, as a result of his behaviour.

Little Catherine (Charlotte Brontë), although she was held to be passionate, and was treated harshly and almost as an outsider by the rest of the household, finds a kind, but apparently unsympathetic, friend in a woman-servant, Nelly Dean, who has a remarkable gift of narrative, like Tabitha Aykroyd, whom Charlotte Brontë loved, and who came to the Haworth parsonage when Charlotte was about nine years of age. But even Nelly Dean (Tabitha Aykroyd) sometimes tasked and scolded Catherine (Charlotte Brontë) unreasonably, and mistrusted her. Little Jane (Charlotte Brontë), although she was held to be passionate, and was treated harshly and almost an outsider by the rest of the household, finds a kind, but apparently unsympathetic, friend in a woman-servant, Bessie, who has a remarkable gift of narrative, like Tabitha Aykroyd, whom Charlotte Brontë loved, and who came to the Haworth parsonage when Charlotte was about nine years of age. But even Bessie (Tabitha Aykroyd) sometimes tasked and scolded Jane (Charlotte Brontë) unreasonably, and mistrusted her.

She even believes that Catherine (Charlotte Brontë) is an actor and feigns in regard to certain fits of frenzy. She even believes that Jane (Charlotte) is an actor and feigns in regard to certain fits of frenzy.

On the occasion of one of these bouts of frenzy, Catherine (Charlotte Brontë) is in a room, the door of which has been locked. On the occasion of one of these bouts of frenzy, Jane (Charlotte Brontë) is in a room, the door of which has been locked.

In a paroxysm of alarm, Catherine (Charlotte Brontë) summons Mrs. Dean (Tabitha Aykroyd) frantically, and with a piercing scream. The latter enters annoyed, and quite unsympathetic. In a paroxysm of alarm, Jane (Charlotte Brontë) summons Bessie (Tabitha Aykroyd) frantically, and with a piercing scream. The latter enters annoyed, and quite unsympathetic.

It is suggested Catherine was only acting, and Catherine overhears this. She had desired Mrs. Dean (Tabitha Aykroyd) to bring her a basin of gruel. It is suggested Jane was only acting, and Jane overhears this. She finds Bessie (Tabitha Aykroyd) at the foot of her bed with a basin in her hand.

Catherine (Charlotte) relates her fears of the locked room: How she thought it haunted; she showed fear of the mirror, and describes excitedly to Mrs. Dean (Tabitha) her terrifying sensations previous to her losing consciousness, and how she supposed she must immediately have had a species of fit. Jane (Charlotte) relates her fears of the locked room: How she thought it haunted; she showed fear of the mirror, and describes excitedly to Bessie (Tabitha) her terrifying sensations previous to her losing consciousness. She supposed she must immediately have had a species of fit.

Mrs. Dean (Tabitha) suggests sleep to Catherine (Charlotte Brontë). Bessie (Tabitha) suggests sleep to Jane (Charlotte Brontë).

Mrs. Dean (Tabitha) believes that to see the apparition of a child is a sign of calamity having befallen some one near akin. One day Mrs. Dean sees a child-apparition, and fears it may be a sign of calamity to Catherine's (Charlotte's) brother, Hindley Earnshaw (Branwell Brontë). He is really in disgrace. Bessie (Tabitha) believes that the apparition of a child is a sign of calamity having befallen some one near akin. Jane dreams of a child-apparition, and fears it may be a sign of calamity, and the day following Bessie's husband brings word of the disgrace of John Reed (Branwell Brontë, Charlotte's brother).

Catherine falls in love with a morose, "sallow-cheeked" individual with deep eyes, that have a singular expression, which makes the narrator associate "hell's light" with them. He has a handsome, erect carry, but is rather negligent in his apparel. His speech is abrupt. (His name is Heathcliffe.) Jane falls in love with a morose, "olive-cheeked" individual with deep eyes, that have a singular expression, which makes the narrator associate "hell's light" with them. He has a handsome, erect carry, but is rather negligent in his apparel. His speech is abrupt. (His name is Rochester.)

But Catherine loved him, and he loved Catherine. Indeed, Catherine likens themselves to a cloven tree by saying that whosoever would come between them to divide them would meet the fate of Mïlo, who, of course, endeavoured to drive asunder a cloven tree held firmly at its base, and was himself trapped by it for his pains. Thus she believes in the "twin-soul" or the elective affinities, and says:— But Jane loved him, and he loved Jane. Indeed, Jane likens themselves to a cloven tree, which is one at the root, but divided by storm. Thus she believes in the "twin-soul" or the elective affinities, and says of Rochester:—

"It would degrade me to marry Heathcliffe now; so he shall never know how I love him; and that not because he's handsome, ... but because he's more myself than I am. Whatever our souls are made of, his and mine are the same."[53] "I feel akin to him.... I have something in my brain and heart that assimilates me mentally to him.... I know I must conceal my sentiments.... Yet, while I breathe and think, I must love him."[53]

However, Heathcliffe and Catherine part, Heathcliffe running away unexpectedly. (Method I., interchange of the sexes of characters.) However, Rochester and Jane part, Jane running away unexpectedly.

Catherine dreams she is in heaven, but broke her heart to come to earth again, upon which the angels flung her out near Heathcliffe's abode, where she awoke sobbing for joy: Catherine preferred her lover to heaven.[54] Jane finds refuge with the Rivers family (the Brontë family at Haworth). She is tempted to take to a religious life:—"Angels beckoned, and Heaven rolled together like a scroll," but she heard Rochester's voice calling, though he was miles away. Jane preferred her lover to heaven.[54]

The two parted lovers, however, meet again, and by Charlotte Brontë's Method I., (interchange of the sexes of characters portrayed), we arrive at another of my sensational and important Brontë discoveries. The two parted lovers, however, meet again, and by Charlotte Brontë's Method I., (interchange of the sexes of characters portrayed), we arrive at another of my sensational and important Brontë discoveries.

The Return of the Runaway Lover Heathcliffe to Catherine.[55] The Return of the Runaway Lover Jane to Rochester.[55]

Wuthering Heights. Jane Eyre.

Chapter X. Chapter XXXVII.

On [an] ... evening ... I was coming from the garden.... It had got dusk, ... the moon causing ... shadows to lurk in the corners of ... portions of the building. I set my burden on the house steps by the ... door and lingered to rest ... my back to the entrance, when I heard a voice behind me say:—

"... Is that you?"

It was a deep voice, and foreign in sound.... Something stirred in the porch; and moving nearer I distinguished a tall man dressed in dark clothes, with dark face and hair. He leant against the side, and held his fingers on the latch as if intending to open for himself.... A ray fell on his features; the cheeks were sallow, and half-covered with black whiskers; the brows lowering, the eyes deep-set and singular. I remembered the eyes. ... I came, just ere dark ... the darkness ... of dusk gathered.... I beheld the house—scarce by this dim light distinguishable.... Entering a portal fastened by a latch, ... I stood.... The windows were latticed, ... the front door was narrow; ... one step led up to it.... I heard a movement—that narrow front-door was unclosing, and some shape was about to issue from the grange. [Charlotte Brontë's Wuthering Heights version of the returned runaway lover, is also staged at "the grange."] It opened slowly: a figure came out into the twilight and stood on the step; a man, ... he stretched forth his hand.... Dusk as it was I had recognized him—it was my master ... Rochester. I stayed my step, almost my breath.... His form was of the same strong and stalwart contour as ever: his port was still erect, his hair was still raven-black: nor were his features altered or sunk.... But in his countenance I saw a change: that looked desperate and brooding—that reminded me of some wronged and fettered wild beast or bird, dangerous to approach in his sullen woe.... He closed the door. I now drew near and knocked: John's wife opened for me.... She started as if she had seen a ghost: I calmed her. To her hurried "Is it really you, Miss, come at this late hour...?" I answered by taking her hand.

"What!" I cried, uncertain whether to regard him as a worldly visitor, and raised my hands in amazement. "What! you come back? Is it really you? Is it?"

"Yes; Heathcliffe," he replied ... "where is she?... Is she here? Speak! I want to have one word with her—your mistress [Catherine]. Go, and say some person ... desires to see her."

"... And you are Heathcliffe. But altered!"

... I could not persuade myself to proceed. At length I resolved on making an excuse to ask if ... [Catherine] would have the candles lighted, and I opened the door. [She] sat ... by a window whose lattice lay back.

"What does he want?" asked Catherine.

"I did not question him," I answered.

... Mr. Edgar inquired ... who it was?

"Some one mistress does not expect," I replied. "That Heathcliffe.... Hush! you must not call him ... names.... She'd be sadly grieved to hear you. She was nearly heart-broken when he ran off. I guess his return will make a jubilee to her."

"Oh, ... Heathcliffe's come back—he is," panted Catherine. "... I'll ... secure my guest. I'm afraid the joy is too great to be real!"

"... Catherine, try to be glad without being absurd! The whole household need not witness the sight of your welcoming a runaway servant."

I ... found Heathcliffe ... and ushered him into the presence of the master and mistress.

... Now, I was amazed [by] the transformation of Heathcliffe;... A half-civilized ferocity lurked yet in the depressed brows and eyes full of black fire, but it was subdued, quite divested of roughness, though too stern for grace.... He took a seat opposite Catherine, who kept her gaze fixed on him, as if she feared he would vanish were she to remove it. He did not raise his to her often; a quick glance now and then sufficed; but it flashed back each time; ... the undisguised delight he drank from hers.... Catherine ... rose and seized Heathcliffe's hands again, and laughed like one beside herself.

"I shall think it a dream to-morrow!" she cried. "I shall not be able to believe that I have seen and touched, and spoken to you once more.... Cruel Heathcliffe! You don't deserve this welcome. To be absent and silent for three years, and never to think of me!"

"... I've fought through a bitter life since I last heard your voice, and you must forgive me, for I struggled only for you!"

"... The event of this evening," said Catherine, "has reconciled me to God and humanity! I had risen in angry rebellion against Providence—oh, I've endured very, very bitter misery.... I can afford to suffer anything hereafter! Should the

meanest thing alive slap me on the cheek, I'd not only turn the other, but I'd ask pardon for provoking it.... I'm an angel!"

(Later on in Wuthering Heights Charlotte Brontë, temporarily neglecting her use of Method I., interchange of the sexes, in this connection, makes Heathcliffe say to Catherine:—

"Why did you betray your own heart, Cathy?... You loved me, then what right had you to leave me?... Because misery and degradation and death and nothing that God or Satan could inflict would have parted us, you of your own will did it."). "... Tell your master ... a person wishes to speak to him."

When she returned, I inquired what he had said.

"You are to send in your name and business," she replied.

She then proceeded to fill a glass of water, and place it on a tray, together with candles.

"Is that what he rang for?" I asked.

"Yes; he always has candles brought in at dusk...."

"Give the tray to me, I will carry it in."

... Mary opened the door for me.... Mr. Rochester turned mechanically.

"This is you, Mary, is it not?"

"Mary is in the kitchen," I answered.

"Who is it? What is it? Who speaks?"

"... I came only this evening," I answered.

"Great God!—what delusion has come over me? What sweet madness has seized me?... Oh! I cannot see.... Whatever—whoever you are—be perceptible to my touch or I cannot live!"

I arrested his hand and prisoned it in both mine.

"Is that Jane?"

"... This is her voice," I added.... "My dear master, ... I am Jane Eyre:... I am come back to you."

"In truth?—in the flesh? My living Jane?"

"You touch me, sir—you hold me. I am not vacant like air, am I?"

"... But I cannot be so blest after all my misery. It is a dream: such dreams I have had.... But I always woke and found it an empty mockery; and I was desolate and abandoned."

... I began ... to withdraw myself from his arms—but he eagerly snatched me closer:—

"No, you must not go. No—I have touched you, heard you; ... my very soul demands you.... Who can tell what a dark, hopeless life I have dragged on for months past? ... feeling but a ceaseless sorrow, and at times a very delirium of desire to behold my Jane again. Yes; for her restoration I longed.... Will she not depart as suddenly as she came? To-morrow ... I shall find her no more.... Cruel, cruel deserter! O Jane, what did I feel when I discovered you had fled and left Thornfield?"

"Jane! ... my heart swells with gratitude to the beneficent God of this earth just now.... I did wrong: I would have sullied my innocent flower: the Omnipotent snatched it from me. I, in my stiff-necked rebellion, almost cursed the dispensation: instead of bending to the decree I defied it.... Of late, Jane, ... I began to experience remorse, repentance; the wish for reconciliation to my Maker.... Now I thank God."

Вышеприведенные параллельные описания, как будет обнаружено, совпадают практически слово в слово. Теперь я приведу суть бок о бок и позволю читателю иметь в виду Метод I Шарлотты Бронте: взаимозаменяемость полов персонажей:—

Catherine and Heathcliffe love each other, but Heathcliffe suddenly disappears.

One evening Heathcliffe as suddenly returns. The narrator of the return of the runaway Heathcliffe tells us that it is evening, and she is outside the house, when in the dim light she distinguishes the figure of a man, a stranger she has not seen for some time. Dusk as it is, she recognizes Heathcliffe. Jane and Rochester love each other, but Jane suddenly disappears.

One evening Jane as suddenly returns. The narrator of the return of the runaway Jane tells us that it is evening, and she is outside the house, when in the dim light she distinguishes the figure of a man, a stranger she has not seen for some time. Dusk as it is, she recognizes Rochester.

In his countenance, however, there is "a transformation, ... a half-civilized ferocity lurked yet in his eyes full of black fire, but was subdued." In his countenance, however, there is "a change—that looked desperate and brooding—that reminded ... of ... some fettered wild beast ... dangerous to approach in his sullen woe."

"What! you come back? Is it really you?" cries the servant, "raising her hands, uncertain whether to regard him as a worldly visitor," addressing the runaway Heathcliffe. "Is it really you, Miss, come at this late hour?" cries the servant, "starting as if she had seen a ghost," addressing the runaway Jane.

"I want to have one word with your mistress," says Heathcliffe to the servant. "Go and tell her some person ... desires to see her." "... Tell your master a person wishes to see him," says Jane to the servant.

But there is a difficulty, and eventually, to accomplish the meeting of the parted lovers, the taking in of the candles is considered as a pretext. But there is a difficulty, and eventually, to accomplish the meeting of the parted lovers, the taking in of the candles is considered as a pretext.

Catherine cries:—"Heathcliffe's come back—he is.... I'm afraid the joy is too great to be real!" Rochester cries:—"... What sweet delusion has come over me? What sweet madness has seized me?"

"I am come back to you," says Jane.

"I shall think it a dream to-morrow. I shall not be able to believe I have seen and touched and spoken to you once more," says Catherine to Heathcliffe. And reproachfully he exclaims:—

"I've fought through a bitter life since last I heard your voice, and you must forgive me, for I struggled only for you."

"Cruel Heathcliffe, you don't deserve this welcome," says Catherine; "to be absent ... and never think of me." "I have touched you, heard you.... To-morrow I fear I shall find [you] no more," says Rochester to Jane. And reproachfully he exclaims:—

"Who can tell what a dark, hopeless life I have dragged on for months past? ... feeling ... but ... a ceaseless sorrow and ... a very delirium of desire to behold my Jane again. Yes; for her restoration I longed.... Cruel, cruel, deserter! O Jane, what did I feel when I discovered you had fled from Thornfield?" says Rochester.

Catherine had risen in angry rebellion against God because of the cruel fate that had divided her and Heathcliffe; but now that he was restored to her, she was reconciled, and was thankful of heart. Rochester had risen in angry rebellion against God because of the cruel fate that had divided him and Jane, but now that she was restored to him, he was reconciled, and was thankful of heart.

———— ————

And thus, from the rainy day incident in Catherine's early childhood to the reconciliation of Catherine and Heathcliffe, we have the main narrative of the heroine and hero of Wuthering Heights, obviously written by Charlotte Brontë from facts in her own life. And thus, from the rainy day incident in Jane's early childhood to the reconciliation of Jane and Rochester, we have the main narrative of the heroine and hero of Jane Eyre, obviously written by Charlotte Brontë from facts in her own life.

Абсолютная зависимость «Грозового перевала», «Джейн Эйр» и «Вильетт» Шарлотты Бронте от ее собственной внутренней жизни в отношениях с Константином Эже доказана свидетельствами в главе о «Семье Риверс», в главах об «Эжене Сю и брюссельской жизни Шарлотты Бронте» и в тех, что озаглавлены «Отдача».

ГЛАВА XII.

ЭЖЕН СЮ И БРЮССЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ.

I.

МАДЕМУАЗЕЛЬ ЛАГРАНЖ И ЕЕ РУКОПИСЬ «КЭТРИН БЕЛЛЬ, СИРОТА».

Когда миссис Гаскелл опубликовала свою биографию Бронте, было обнаружено, что, хотя она смогла с помощью массы обыденной переписки Бронте представить интересную картину домашних условий в хауортском пасторате, она все же не смогла пролить свет на тот эпизод в жизни Шарлотты Бронте, который, как подозревали, был ответственен за необычайные любовные пассажи в произведениях Бронте и настойчивость мисс Бронте в выборе героя каждой из своих книг по одной и той же модели.

Поэтому совершенно чудесно и сенсационно, что после того, как я обнаружил, что «Крупицы в Крейвене» Монтегю были ключом к «Грозовому перевалу» и «Джейн Эйр», я далее открыл то, что, как думал мир, никогда не будет найдено: внешние свидетельства, проливающие свет на реальные отношения мисс Бронте с Эже в Брюсселе, в чей пансион она отправилась в сороковые годы. Это открытие стало темой моей статьи «Снятие вуали Бронте», которую мистер У. Л. Кортни заказал мне написать для «Фортнайтли Ревью». В ней я показал, что Эжен Сю представил всю историю страсти Константина Эже к Шарлотте Бронте и ревности мадам Эже в произведении под названием «Мисс Мэри, или Гувернантка», опубликованном в 1850-51 годах — за семь лет до публикации «Жизни» миссис Гаскелл и до публикации «Учителя» или «Вильетт»; и мы увидели, что Константин Эже знал все литературные секреты мисс Бронте в 1850 году.

Достаточно искусно Эжен Сю в этой истории — первая версия которой выходила серийно в сентябре 1850 года в офисе «Уикли Таймс», Лондон, откуда публиковались многие сериалы господина Сю; [56] вторая, сокращенная и измененная версия для французских читателей, опубликованная в Париже в марте 1851 года — дал две фазы Шарлотты Бронте, нечто похожее на метод, который, как мы видим, использовала сама мисс Бронте в «Джейн Эйр», где она дала две фазы Табиты Эйкройд, одну в начале как Бесси, другую позже как Ханну из семьи Риверс. [57]

Действительно, будет обнаружено, что в этом произведении Эжен Сю также имитировал Метод I Шарлотты Бронте: взаимозаменяемость полов персонажей, срисованных с натуры.

Две фазы мисс Бронте в этом романе — мисс Мэри Лоусон, ирландская гувернантка в заведении де Морвилей; и мадемуазель Лагранж, бывшая гувернантка в том же доме. Мадемуазель Лагранж, однако, всегда упоминается в абстрактном смысле и служит для иллюстрации, по-видимому, мисс Бронте до ее первого отъезда из Брюсселя и возвращения, а также после, ибо она дважды была у Эже. И можно заметить, что Шарлотту Бронте называли «мадемуазель Шарлотта» в пансионе Эже, когда она была там гувернанткой в 1843 году. Конечно, выбор Лагранж для мисс Бронте был уместен: la grange по-французски означает «амбар» и, возможно, был подсказана Эйр из «Джейн Эйр», что для французского уха напомнило бы aire — пол амбара. Мадемуазель Лагранж, которая покинула заведение де Морвилей (по-английски, Мортон. Как мы видели, Мортон из «Джейн Эйр» был Хауортом для Шарлотты Бронте) из-за ревности мадам де Морвиль, которую я идентифицирую как мадам Эже, является непримечательной литературной претенденткой, и она пишет рукопись под названием не совсем Каррер Белль, а «Китти Белль, сирота».

Эта рукопись была отправлена автором для оценки ее достоинств господину де Морвилю, который читает ее вслух своей семье. Это пародия, как бы, на «Джейн Эйр», с имитацией методов Шарлотты Бронте по введению частных биографических фактов. Например, при представлении инцидентов в школе Ловуд она называет школу «Институтом Кендалла», названным в честь «мистера Кендалла, его основателя». Очевидно, писатель слышал, как лишь немногие в это раннее время, что школа Ловуд из «Джейн Эйр» была впоследствии перенесена в Кастертон в союзе Кендал, или слышал, что в некотором роде она была связана с местом с таким названием.

Другие необычайные факты, с которыми он показывает знакомство, это: что у Шарлотты Бронте была сестра Элизабет в этой школе; что Хелен Бернс была ее сестрой; что в школе была вест-индская девочка; что Шарлотта Бронте родилась 21 апреля или около того; что ее могли называть Китти (Каррер) Белль дома, но ее должны называть Кэтрин (Кэтрин Эрншо); что мисс Бронте была дочерью-гувернанткой ирландца; что прототип Джона Рида был ее братом и не был героем, и проявлял странные признаки безумия в течение последних года или двух, как теперь известно, он проявлял в то время; что родственница предоставила мисс Бронте деньги на пансион; что кожные заболевания, а также сыпной тиф были распространены в школе дочерей духовенства (в частном письме мисс Бронте упоминала золотуху в этой школе); что прототип мистера Рочестера был иностранцем и жил за границей, бывшим солдатом и был женат на даме, которая не была красивой, хотя «la vivacité, l'agrément de sa physionomie expressive, suppléaient à la beauté qui lui manquait»; что Шарлотта Бронте имела в своем владении с детства старую копию «О подражании Христу» на английском языке; что мисс Бронте называли синим чулком в пансионе; что составить мнение о ее характере по оценке мадам Эже ее нрава было бы совершенно ошибочным; что Константин Эже имел обыкновение читать фельетоны вслух; что религиозные различия существовали между ней и другими в заведении, где была Шарлотта Бронте; что соперницей Кэтрин (Кэтрин Эрншо) была Изабелла (жена Хитклиффа — мадам Эже с улицы Изабель); что мисс Бронте путешествовала одна в Брюссель и к ней приставали deux jeunes gens — сравните открывающие главы «Мисс Мэри» с прибытием Люси Сноу в Вильетт, очевидно, в некотором роде основанные на фактах, касающихся этих двух молодых людей. См. также «Учитель», глава VII.

Но вернемся к «Рукописи мадемуазель Лагранж», псевдо-«Джейн Эйр», которая, конечно, сразу идентифицирует своего автора, мадемуазель Лагранж, как Шарлотту Бронте; я нахожу в ней все инциденты школы Ловуд — сыпной тиф, инцидент со стрижкой волос, смерть чахоточной Хелен Бернс и т. д., дополненные биографическими добавлениями. Например, возьмем инцидент со стрижкой волос из «Джейн Эйр», как он представлен в «Рукописи Лагранж»:—

Мастер выкрикнул:—

«Элизабет——»

...Тем временем все Элизабеты в школе, должно быть, почувствовали когти тигра на своих шеях, ибо кто мог сказать, которая из них это?...

«Суперинтендант Института Кендалла! вы знаете, мадам, одно из правил этого заведения предписывает вам коротко стричь волосы каждой новой девочке.... И все же что я вижу? Шесть девочек с длинными волосами....»

Последняя из них не была в институте и недели. Это была девочка четырнадцати лет, очень смуглая... с тонким оттенком креолки на лице. Как хорошо, подумала я, Изабелла Хатчинсон со своей темной, вест-индской головой смотрелась рядом со светловолосой йоркширской девочкой, Софией Ли, чьи бледные, соломенного цвета локоны выглядели еще бледнее рядом с той темной копной волос, чернее крыла ворона...[!]

Мы видели в главе о «Семье Риверс или Бронте в «Джейн Эйр»», что Шарлотта Бронте изобразила в персонаже Джулии Северн, которая впервые упоминается в связи с инцидентом со стрижкой волос, свою сестру Элизабет, и весьма знаменательно, что господин Сю обыграл имя Элизабет в этой связи. Что касается упоминания вест-индской девочки в школе Ловуд и ее сопоставления со светловолосой йоркширской девочкой, важно отметить, что в «Джейн Эйр» нет упоминания о вест-индской девочке в этой школе. Действительно удивительно, как много господин Сю знал о частной жизни Шарлотты Бронте. Здесь мы находим, как он рассказывает миру в 1850 году о вест-индской девочке, бывшей с Шарлоттой Бронте в школе дочерей духовенства, и только семь лет спустя миссис Гаскелл узнала от преподобного Патрика Бронте — Шарлотта Бронте тогда уже умерла — что девочка из Вест-Индии была подругой Шарлотты в этой школе. Ее имя, как он думал, было Меллани Хейн, насколько он мог вспомнить, как произнести его. Как ни странно, слова «Вест-Индия» или «вест-индская» в этой связи были удалены из более поздних изданий «Жизни Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл. См. второе издание.

«Рукопись Лагранж» имеет значительную длину и интерес и может быть использована в будущих изданиях «Ключа к произведениям Бронте». Часто она следует параллельно «Джейн Эйр», но как пародия, перемежающаяся биографическими деталями, которые должны были предназначаться главным образом для самой Шарлотты Бронте, так как вряд ли кто-либо еще мог в то время понять уместность этих ссылок. [58] Возьмем инцидент с Хелен Бернс, с помощью которого господин Сю показывает, что он знает, что она была сестрой Бронте, старше Шарлотты — Марией Бронте, которая умерла от чахотки:—

Но неумолимая рука... была на Агнес Джонс [Хелен Бернс]. День за днем я видела, как ее хорошенькие щечки становились все тоньше и тоньше, ее глаза все глубже западали в голову, ее маленький ротик становился все более синим и пепельным, ее длинные, тонкие пальцы — все более прозрачными. Ее голос, всегда такой кроткий и тихий, свелся к тому тонкому и крошечному звуку, который мы слушаем как нечто отсутствующее — уже ушедшее — нечто, что исходит сверху или снизу нас — что не живет среди нас — не дышит, как мы дышим — отступающее эхо, а не живой голос — вздох, а не звук.... Не многому я научилась от Агнес [Хелен] с тех пор, как была в институте; но никогда до тех пор я не знала ее дух таким добрым, ее сердце таким любяще убедительным; благотворные уроки тех дней, горящие, как свечи внутри меня, с тех пор хорошо вели меня по жизни: она говорила со мной как пророк, а я слушала ее как верующая. О, я могла бы жить вечно в той комнате, и Агнес [Хелен] могла бы быть для меня миром! Как часто, когда наши щеки лежали друг против друга, я желала, чтобы я тоже была больна, чтобы я тоже могла умереть, как она умирала, в своей невинности!... Однажды вечером... как раз в тот приятный час сумерек, когда два Божьих чуда — ночь и день — пересекают друг друга, как корабли в море, Агнес [Хелен] сказала: — «У жизни есть своя святость, как и у смерти, Кэтрин [Джейн]; и ты можешь жить в мире так же чисто и справедливо, как те, кто умирает в колыбели».

«Мир полон искушений?»

«Так оно и есть, но в этом и заключается заслуга, дорогая моя; борись с искушением и делай то, что правильно... ты не должна позволять моей смерти сильно огорчать тебя, так как я радуюсь ей.... Если ты думаешь обо мне, думай обо мне живой, а не мертвой. Думай о своей подруге по играм в саду; думай о своей старшей сестре, которая жила с тобой шесть лет».

Мария Бронте, старшая сестра Шарлотты и прототип Хелен Бернс, умерла, когда Шарлотте было восемь или девять лет. Это действительно сенсационно, что господин Сю таким образом идентифицировал Хелен Бернс за семь лет до публикации «Жизни Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл. Смерть этого персонажа в «Рукописи Лагранж» находится в полном согласии с таковой Хелен Бернс. Я помещу их бок о бок:—

Jane Eyre. "Kitty Bell, the Orphan."

Chapter IX.

By Currer Bell. By the Mademoiselle Lagrange, of Eugène Sue's

Miss Mary ou L'Institutrice.

The death of Helen Burns. The death of Agnes Jones.

———— ————

That forest dell, where Lowood lay, was the cradle of ... fog-bred pestilence, which ... crept into the Orphan Asylum, breathed typhus through [it] ... and transformed the seminary into a hospital.... One evening ... Mr. Bates came out, and ... a nurse.... I ran up to her.

"How is Helen Burns?"

"Very poorly," was the answer.... Two hours later ... I reached ... Miss Temple's room, ... I looked in. My eye sought Helen, and feared to find death.... "Helen!" I whispered softly; "are you awake?"

... I got on to her crib and kissed her: her forehead was cold, and her cheek both cold and thin, and so were her hand and wrist, but she smiled as of old.

"Jane, ... lie down and cover yourself with the quilt."

I did so: she put her arm over me, and I nestled close to her.

... I clasped my arms closer round Helen; she seemed dearer to me than ever; I felt as if I could not let her go; I lay with my face hidden on her neck. Presently she said:—"... Don't leave me, Jane; I like to have you near me."

"I'll stay with you, dear Helen; no one shall take me away."... She kissed me, and I her; and we soon slumbered. When I awoke it was day; an unusual movement roused me.

A day or two afterwards, I learned that Miss Temple, on returning to her own room at dawn, had found me laid in a little crib; my face against Helen Burn's shoulder, my arms round her neck. I was asleep, and Helen was—dead. The Master of the Kendall Institution ... had ... been very much shocked by the ravages of typhus fever, and since the reports of Agnes's health had become serious, had sent several times to ascertain how she was.... "Miss Bell, I am come to inquire after our friend, Miss Jones."

"... Agnes is always calm and easy-minded.... This is very kind of you."

... As I was preparing to lie down in the room, Agnes called to me:—

"Catherine, my dear, I feel rather cold to-night; will you sleep with me?"

Of course I complied, and we lay talking in each other's arms until the sweet dove fell asleep. Poor Agnes, she was indeed cold; a strange chill came through me as I lay by her side.... I still heard my sister orphan breathe and pant.... Why did I listen ... so greedily? Why—when the poor thing turned round once in the night, and said: "Another kiss, Catherine!"—why did I feel in giving it her, as if a hundred steel arrows had gone through my heart? How long I lay awake and thinking—wondering at the cold emerging from the pure body at my side, I know not! I must have slept, too; for I remember opening my eyes with the first dawn, before the bells rang.

"Agnes!" said I, softly; "are you awake?"

But there was no answer!... I called again—then a third, and a fourth time! But still ... no reply! Wondering at this silence, ... I listened for that hard breathing I knew so well. But nothing—not a sound could I hear! Alarmed, but unwilling to trust my fears, I felt for her hand. Oh, God! it was cold as ice, and rigid as stone! Wild with affright, ... I started up ... and rushed out to call the Superintendent [Miss Temple]. I found her preparing to come to us.... When we entered the chamber, we found no Agnes there! No; her spirit had fled, and all we saw was the lifeless body of a poor houseless girl.

Другой биографический пассаж встречается там, где Кэтрин Белль впервые видит мисс Темпл из «Рукописи Лагранж», которая сама, под именем Эштон (Эштон), [59] временами является мисс Бронте, которая взяла имя прототипа мисс Темпл (Эванс) для себя в фазе Фрэнсис Эванс Анри в «Учителе», произведении, не опубликованном, заметим, до смерти Шарлотты Бронте:—

«Я люблю вас, мадам», — сказала я.

«Ваше имя, я полагаю, Кэтрин Белль, не так ли?»

«Китти Белль, если позволите, мадам», — ответила я.

«Китти Белль дома, дорогая моя, но здесь мы должны называть тебя Кэтрин; ибо школа, знаешь ли, это место, где нужно соблюдать многие формы. Сколько тебе лет?»

«Мне будет десять в следующий день рождения, мадам».

«И когда это будет?»

«23 апреля».

«День Шекспира, заявляю я!»

Вышесказанное, конечно, не в «Джейн Эйр». В последнем предложении есть нотка сарказма. По-видимому, Каррер Белль игриво передвинула свой день рождения на два дня вперед в своем частном разговоре с тем, от кого господин Сю почерпнул информацию — а это мог быть только сам Константин Эже. Шарлотта Бронте, как Люси Сноу, в «Вильетт», глава XLI, говорит нам, что господин Поль Эмануэль (Константин Эже) сказал:—

«Я хотел доказать мисс Люси, что я могу хранить секрет. Как часто она упрекала меня в отсутствии достойной сдержанности и необходимой осторожности! Сколько раз она дерзко намекала, что все мои дела — это секрет Полишинеля!» И это, несомненно, имело отношение к некоторым таким нескромностям, которые привели к тому, что господин Сю, находясь в Брюсселе (а он публиковал «Гордыню» из Брюсселя в 1844 году, в январе которого Шарлотта Бронте вернулась домой из бельгийской столицы), узнал литературные секреты «Джейн Эйр» и, возможно, «Грозового перевала».

Дальнейшее упоминание литературных стремлений Каррер Белль — в духе насмешек мадемуазель Рейтер в «Учителе» над литературными амбициями мадемуазель Анри — встречается в фельетоне господина Сю в другой версии инцидента с гаданием из «Джейн Эйр»:—

«Вот, — сказала я коричневой, загорелой девице... — возьми этот шиллинг и скажи мне, когда я буду императрицей Марокко?»

Я протянула руку.... Девушка посмотрела на нее... затем сомнительно покачала головой:—

«Ваша жизнь, леди, будет беспокойной — полной надежд и страхов!»

«Так я и предполагаю; жизни большинства людей довольно хорошо разделены таким образом».

«Но не так сильно, как ваша будет.... Во-первых, вы без отца или матери?... Без состояния тоже?»

«Правда, что еще?»

«Вы будете замужем и не замужем».

«Это невозможно. Что вы можете иметь в виду под замужем и не замужем?»

«Это заслуживает еще одного шиллинга!»

«Нет; я хочу только на шиллинг... этого хватит на сегодня».

«Рукопись мадемуазель Лагранж» была переплетена в синюю сафьяновую кожу, и термин «Императрица Марокко» может иметь отношение к литературной амбиции, как и пассаж «День Шекспира, заявляю я!».

Для конструктивных целей вест-индская девочка, или креолка, в «Рукописи Лагранж» заставляет занять место миссис Рочестер из «Джейн Эйр», которая там представлена как креолка:—

Я делала все возможное [продолжает Кэтрин Белль], чтобы подружиться с ней, но безрезультатно. Какова бы ни была причина, она невзлюбила меня с самого начала. [«Я убеждена, что она не любит меня», — писала Шарлотта Эмили о мадам Эже.] Я интуитивно чувствовала, что она мой враг.... Если бы мы были вместе, когда я была ребенком [!] я бы, вероятно, подошла ей... ибо в то время я сама была немного склонна к лести. Но это было до того, как я узнала, как много есть вещей лучше, чем просто красота.... Возможно... я предпочитала более солидные преимущества, потому что мое тщеславие уверяло меня, что они у меня есть, в то время как моя внешность была незначительной по сравнению с ее. Я, конечно, любила говорить о том, что знала, что очень хорошо срабатывало с теми, кто знал столько же, и было довольно приятно тем, кто знал больше. [Константин Эже, кажется, находил удовольствие в своих интеллектуальных беседах с Каррер Белль], но Изабелле [это, как я сказал, имя соперницы Кэтрин в «Грозовом перевале», которая была замужем за Хитклиффом] это было ненавистно. Она воображала, что я хочу разоблачить ее невежество.

Я привел некоторые биографические факты относительно мисс Бронте, воплощенные в истории мадемуазель Лагранж, и перед закрытием этой главы, посвященной этой необычайной рукописи, я напечатаю еще один или два отрывка из нее. Открытие выглядит следующим образом:—

«КИТТИ БЕЛЛЬ, СИРОТА».

Мне было не больше четырех лет, когда умерла моя мать, а мой отец сошел в могилу двумя годами ранее.... О, это печальная, печальная вещь — быть сиротой!... Моя маленькая голова была разбита не одним падением, и кровь текла по моей шее. Но никому не было дела.... Это была только Китти Белль.... Не было любящего сердца, которое могло бы принять меня к себе и успокоить.... Меня забрала домой какая-то родственница моей матери... вдова [миссис Берк], и хотя она обращалась со мной с большой строгостью, она смягчилась на смертном одре.

Она заперта в комнате, где умерла миссис Берк, по манере того же инцидента в «Джейн Эйр», и писатель использует возможность вставить самую отличительную черту «Джейн Эйр», призрака, несущего свет, оригинал которого, как я показал, Шарлотта Бронте нашла в «Крупицах в Крейвене» Монтегю:—

Внезапно через замочную скважину пробился луч света... и теперь я могла слышать короткие, тяжелые шаги на лестнице — он поднимался.... Луч пронзил замочную скважину в третий раз, с тройным сиянием. Но что я видела?... Было ли это видение? был ли это призрак? Это была высокая фигура в белом, как саван, с отвратительным лицом и шарами сверкающего огня там, где должны быть глаза. Зрелище ошеломило и свалило меня почти как удар по виску.... Я не могу сказать, как долго я оставалась в этом обмороке, но когда я начала приходить в себя, я была в своей собственной постели.

Она получила медицинское лечение, узнает она, как и Джейн Эйр в аналогичном инциденте. «Призрак», однако, был всего лишь Джорджем Берком — Джоном Ридом из «Джейн Эйр». Отсюда выбор имени Берк по причине его связи с Хэром из ассоциации Берка и Хэра, писатель этим выбором показывает свое знакомство с тем фактом, что в реальной жизни Риды и Джейн Эйр были родственниками. После этого инцидента история некоторое время занята мелкими событиями, связанными с этой сиротой, которой «еще не было девяти лет». Тетя Берков [? Тетя Брэнуэлл] приезжает жить с ними, «бедная, тихая, пожилая старая дева, которая платила небольшое жалованье, чтобы сохранить свою независимость и поддерживать свое достоинство.... Я не должна пытаться описать ее... она была ростом полностью шесть футов». Это явно антитетично: мисс Брэнуэлл не была высокой. И именно эта тетя предоставляет деньги Кэтрин Белль на школу. Под видом представления школы Ловуд в «Рукописи Лагранж» господин Сю часто дает нам пансион Эже. Тетя Брэнуэлл предоставила Шарлотте Бронте деньги, которые позволили ей отправиться к Эже.

Я приведу в параллельных колонках прибытие Шарлотты Бронте в Институт дочерей духовенства, как оно описано в «Рукописи мадемуазель Лагранж», и в «Джейн Эйр» оригинал:—

Jane Eyre. "Kitty Bell, the Orphan."

By Currer Bell. By the Mademoiselle Lagrange, of Eugène Sue's Miss Mary ou L'Institutrice.

The first days at the Institution. The first days at the Institution.

———— ————

The coach door was open and ... a servant was standing at it: I saw her ... by the light of the lamps.

"Is there a little girl called Jane Eyre here?" she asked. I answered "Yes," and was lifted out, my trunk was handed down. We got to Kendall House.... I had been sitting near my trunk on the outside of the coach, and my legs were numb with cold. I was quite unable to move, so the coachman lifted me down along with my box. The door was open when the coach stopped; a servant was standing there with a lamp. "Are you Catherine Bell we expects down here to-day?" she asked me.

"My name is Kitty Bell, if you please," replied I.

The servant led me ... into a room, with a fire, where she left me alone.... I stood and warmed my numbed fingers over the blaze; ... there was no candle. The girl returned no answer, but having ushered me into a spacious room with a fire in it, she left me there by myself; ... there was no candle. I stood ... warming my numb hands and limbs. I heard the door open ... and I saw a face ... I never can forget. My heart told me directly it was Miss Ashton [Eshton]. Dear, noble girl! her face was rather large, but accurately oval—just as you see them in the fine sacred pictures of Murillo—those pictures of grand female beauty.

Everything in that face was great, open, frank, truthlike, ... and yet there was a grave ... melancholy overspreading that regal countenance.... It was singular to see a woman acting as the manager of a benevolent institution and living apart from the world who might have shone in any court in Europe and ... perhaps had no equal on any throne ... [!] She advanced towards me stately, but kindly, touched my cheek with her finger, and then seeing me smile, she smiled in return, and, after scanning my features a moment, she lifted me up and kissed me.

The door opened, and an individual entered, ... a tall lady with dark hair, dark eyes, and a pale and large forehead [Miss Temple. Her real name was Miss Evans], her countenance was grave, her bearing erect.

She considered me attentively for a minute or two.

... "Are you tired?" she asked, placing her hand on my shoulder.

... "A little, ma'am." "I love you, madam," I said. Then she set me down ... and, putting her hand upon my head, she asked me:—

"Your name is Catherine Bell, is it not?"... [Here follows the "Shakespeare's Day" reference I have already given.]

I have not ... alluded to the visits of Mr. Brocklehurst [Rev. Mr. Carus Wilson]; his absence was a relief to me.... One afternoon (I had ... been three weeks at Lowood) ... I recognized almost instinctively that gaunt outline, ... it was Mr. Brocklehurst.

After some lines we have the hair-cutting incident I have quoted already from "Lagrange's Manuscript." This incident comes after and not before Catherine (Jane) has been commanded to stand before the class. I had been at the Kendall Institute about three weeks without seeing Mr. King [Mr. Brocklehurst] the master or registrar.... One morning when I woke up I heard the bells in the dormitories ringing louder than ever....

I knew without being told this strange man was Mr. King.

"Catherine Bell!" called out Miss Ashton.

... "Fetch that stool," said Mr. Brocklehurst.... "Place the child upon it."

And I was placed there.

"Miss Temple, ... children, it becomes my duty to warn you that this girl ... is a little castaway, ... this girl is—a liar!... Let her stand ... on that stool." On hearing my name I left my place in the rank, and advanced....

"So! this is Catherine Bell, is it?" cried Mr. King. "I have heard her kind friends at home speak of Catherine Bell, and they tell me she is a naughty, vicious, headstrong child—very ungrateful to those for whose generosity she ought to have so much respect and gratitude! Is this true, Catherine Bell?"

"No, sir; not a word of it."

"What, child!... Are you a little liar as well as an ingrate? Stand here!"

What my sensations were no language can describe.... I mastered the rising hysteria ... and took a firm stand on the stool. The passions and feelings of a child are only known to children. Grown-up people seem to have forgotten them.[60] I stood there with cheeks burning with shame, indignation, and anger.... My pride had been savagely assailed. I did not want pity. I wanted ... a refutation of the cruel charge; I was not a liar; and those who taxed me with ingratitude had no gratitude to claim from me. Great God! what emotions there were raging in my breast! and how my little heart did swell!

Часто «Китти Белль, сирота» мадемуазель Лагранж загадочна в своих намеках. Как когда Кэтрин Белль говорит, что ей не нравится французская учительница. Инцидент с кексом с семенами из главы VIII «Джейн Эйр», который подробно изложен в «Рукописи Лагранж», здесь снова обыгран:—

«Мне не нравится мадам Дюбуа....»

«Почему так? она очень хорошая женщина».

«Может быть, но она нюхает табак....»

«Что это значит для тебя или для меня, Кэтрин Белль? Конечно, это не наше дело?»

«Иногда это так, хотя.... Я дала ей кусочек своего кекса с семенами вчера, и она вернула мне половину его».

«Это показало хороший нрав у бедной мадам Дюбуа; не так ли?»

«Да; но когда я собиралась съесть его сама, меня охватил приступ чихания, который я не забуду в спешке, обещаю вам!»

«Ты нюхала табак тогда, Кэтрин Белль, в первый раз в своей жизни?»

«Все в — все в — в школу!» — кричали учителя и примеры в тот момент.

Следующее — отрывок, имеющий дело со сценами лихорадки в «Джейн Эйр»:—

Лихорадка и чахотка поселились под большой крышей Института Кендалла, смерть кралась со своей мягкой, волчьей походкой, чтобы питаться этими бедными детьми. Первые симптомы, которые я помню, которые напугали меня, были определенные холодные дрожи и внезапные приступы пота без тепла, которые охватили младших детей. Затем тошнота и рвота, сразу за которыми последовала рвота. [Господин Сю был хирургом.] ... О, как жестоко, как горько было нам, когда мы видели первый маленький гроб, выносимый из школы!... И теперь мы начали слышать, впервые, мрачное слово «тиф», произносимое здесь и там шепотом по всей школе.... Когда мы ходили в церковь по воскресеньям и видели множество маленьких холмиков свежей черной земли, лежащих над нашими невинными подругами по играм вчерашнего дня, наши головы опускались на грудь, и мы плакали очень горестно.

Верная своей модели, «Рукопись Лагранж» вводит Изабеллу, креолку, как соперницу Кэтрин Белль, и таким образом о муже креолки Кэтрин пишет:—

Невольно, и совершенно неизвестно мне самой, я стала объектом его восхищения — нет, его явного предпочтения; но я с негодованием отвергла поклонение привязанности, которую он поклялся другой, и которую его священным долгом было сохранить незапятнанной.... В надежде преодолеть мою настойчивость в отказе от его так часто предлагаемой и так же часто отвергаемой любви, он подталкивал всеми мыслимыми средствами окончательное решение, которое в глазах людей должно было позволить второй брак, виновный в глазах Бога. С естественным инстинктом прорицания, свойственным женской ревности, его жена догадалась, кто был божеством, на чьем алтаре капитан возжигал свой фимиам.... Не задумывалась она и о том, поощряла ли я его или упрекала. Она подозревала, она шпионила, она верила и бесцеремонно вовлекла меня в ненавистную месть, которую она поклялась совершить как над своим мужем, так и надо мной.

Для портрета мадемуазель Лагранж, которая, как автор этой версии «Джейн Эйр», конечно, подразумевается как Шарлотта Бронте, мы обращаемся к самому фельетону:—

Тем временем мы упустили из виду нашу подругу-синий чулок, мадемуазель Лагранж ['Сама мадам считала меня настоящим синим чулком', — говорит Люси Сноу о мадам Бек (мадам Эже) в «Вильетт»] ... ее характер... остается описать. Теперь, составить какое-либо мнение о нем по оценке мадам де Морвиль [мадам Эже] нрава той девушки было бы совершенно ошибочным. Лагранж не была лишена интеллектуальных способностей; она обладала воображающим умом, слишком склонным к романтике и слишком мало к практическим истинам; но, прежде всего, хитрость и амбиции составляли основную базу ее характера: она поднялась из ничего и хотела стать чем-то. Проникнутая идеями, распространенными среди низших слоев [Рассказывала ли Шарлотта Бронте историю своего отца Эже? У нее были «взгляды» на деньги. Господин Сю, однако, никогда, кажется, не забывал о ранге своих собственных крестных родителей], она считала своим правом и долгом сосредоточить всю силу своих способностей на цели, о которой она вздыхала, — богатстве и имени. Так она проявила все ресурсы своей тонкой натуры, чтобы заставить каждое обстоятельство служить удовлетворению своих амбиций. Каким же тогда было ее средство успеха? Брак? — да, эта вечная мечта девиц, и мечта, которая слишком часто заканчивается вечным кошмаром. Но задача была нелегкой, ибо, как было сказано, красота была забыта Дамой Природой среди немногих даров, которые она даровала ей. [61] То, в чем внешность не удалась, ум должен был любой ценой восполнить [!]. Это стало ее правящим желанием. Отсюда рукопись ['Кэтрин Белль, сирота'], которую мы уже читали, была первым тяжеловесным умствованием ее ищущего удачи воображения: ее хвалили за эту первую попытку ее друзья, а также один или два выдающихся критика. [62] Это был уже достигнутый пункт и поощрение ее литературным склонностям.

Настолько фаза мадемуазель Лагранж Каррер Белль согласно Эжену Сю, и до публикации «Учителя», «Вильетт» и «Жизни Шарлотты Бронте» миссис Гаскелл. Следующая глава будет иметь дело с рассказом Эжена Сю о ней как о «Мисс Мэри», ведущем персонаже этого необычайного фельетона, благодаря чему будет окончательно доказано, что в своих работах Шарлотта Бронте писала из своей собственной жизненной истории.

ГЛАВА XIII.

ЭЖЕН СЮ И БРЮССЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ ШАРЛОТТЫ БРОНТЕ.

II.

ОБВИНЕНИЯ И ПРОТЕСТЫ!

Я сказал, Эжен Сю, в «Мисс Мэри, или Гувернантка», дал две фазы Шарлотты Бронте. С одной, как мадемуазель Лагранж, я разобрался в предыдущей главе, а теперь я пишу о той, в которой мисс Бронте открыто представлена как ирландская гувернантка в заведении де Морвилей. [63] Легко признать, что этот персонаж — фаза Шарлотты Бронте, но, как ее ученица Альфонсина прямо выражается, описывая ее, она — «мадемуазель Лагранж, с красотой в придачу» — Шарлотта Бронте, с преувеличенными красотой и добродетелями. Следующий инцидент я нахожу только в фельетоне (не в сохранившемся томе), обстоятельства которого подтверждают его как историю, касающуюся дней подавленности мисс Бронте в брюссельском пансионе. Его следует читать в свете строк в главе XIX «Учителя», где она, как Фрэнсис Эванс Анри, говорит Кримсворту, очевидно, Константину Эже, что он заметил, что ее devoir много останавливались на стойкости в перенесении горя. Вечером Альфонсина, дочь господина де Морвиля, которая говорит много вещей, которые, как мы знаем, должны были исходить из уст Константина Эже — (это в явной имитации Метода I Шарлотты Бронте, взаимозаменяемости полов персонажей, срисованных с натуры. Для дальнейшего использования этого метода см. также конец главы XII и в других местах «Учителя», и мои записи о «Грозовом перевале» и «Джейн Эйр») — наносит визит в комнату ирландской гувернантки:—

«Вы не читали?... Я вижу книгу на вашем рабочем столе. Можно мне посмотреть?... «О подражании Христу»!» — воскликнула Альфонсина, прочитав титульный лист. «О! это прекрасная книга, не так ли?»

«Поистине прекрасная!» — ответила Мэри; «обложка старая, страницы изношены во многих местах. Вы не должны удивляться этому: с того возраста, как я начала читать, я не думаю, что я когда-либо проводила три ночи, не прочитав хотя бы одну главу этого замечательного произведения».

«О подражании Христу» на английском языке была книгой, которой Шарлотта Бронте придавала большое значение, когда ей было всего девять лет. [64] Ее экземпляр был тогда старым. Очевидно, она взяла книгу с собой в Брюссель и читала ее в пансионе. По-видимому, Константин Эже, которого она обучала английскому языку, попросил прочитать произведение в этом английском переводе:—

«Скажите, какую главу вы читали?» — продолжает Альфонсина. — «Мне бы так хотелось, чтобы вы почитали её мне: я изредка читала страницу из «Подражания», но всегда по-французски; теперь, если бы вы были так добры почитать медленно и произносить очень отчётливо, я думаю, я могла бы понять это благочестивое сочинение на вашем языке».

Она прочла:

«О необходимости смиренного подчинения».

«Пусть совесть ваша будет чиста, и Бог непременно будет знать, как защитить вас... Учитесь страдать в молчании, без ропота, и вы... получите помощь от Него».

«Какой правдивый, умиротворяющий урок!» — заметила Альфонсина. — «Вы будете читать мне каждый вечер какой-нибудь отрывок из вашего «Подражания», не так ли? Английская речь звучит так сладостно для моего слуха, когда вы говорите. Мы начнём завтра вечером, n'est ce pas?»