«Журнал негритянской истории, Том 4, 1919»

Фракция, выступающая за рабство, однако, успешно утверждала, что партия эмансипации не имеет четкого плана эмансипации, поскольку те, кто был в округе Вашингтон и других округах, были разделены в своих идеях по этому предмету. Было около тридцати меморандумов, помимо того, что был из этого округа, половина из них просила, чтобы все дети, рожденные в штате после 1835 года, были свободными и чтобы все рабы были освобождены в 1855 году и высланы из штата. Другая половина меморандумов выступала за то, чтобы сделать рабов свободными в 1866 году и колонизировать их. На самом деле, Теннесси действительно освободил своих рабов на три года раньше этой даты. Комитетом Тринадцати эти заявления были приведены, чтобы показать, что не может быть никакой добродетели в действиях в соответствии с пожеланиями мемориалистов, поскольку они были безнадежно разделены в своих рекомендациях. Отчет комитета был отложен, но дебаты отнюдь не закончились. Дальнейшие детали не нужны нам здесь, кроме как указать, что голосования по этому вопросу не было и что Стивенсон горько упрекал конвент в целом, заявляя, что он не предпринял усилий, чтобы ответить на молитву мемориалистов. Обзор этой затянувшейся и бесполезной борьбы показывает, насколько разделены были жители Теннесси по вопросу отмены рабства. [40]

Позже на конвенте произошли некоторые инциденты, которые проливают свет на ситуацию с негром. Билль о правах в измененной конституции, сек. 26, гласил: «Что свободные белые люди этого штата имеют право хранить и носить оружие в целях своей собственной защиты». [41] Делегат от округа Севьер возразил против слова «белые» и предложил вычеркнуть его из записи. Другой член от округа Грин предложил вставить слово «граждане» вместо «свободные белые люди», но это было отклонено голосованием 19 против 30, при этом Стивенсон и другие из Восточного Теннесси голосовали «за», а Комитет Тринадцати вместе с другими отклонил это предложение. Затем делегатом от округа Дайер была выдвинута резолюция, направленная на запрещение генеральной ассамблее иметь право принимать законы об освобождении рабов без согласия владельцев. [42] Немедленно сторонник мемориалистов предложил отложить это до января 1835 года. Его попытка провалилась, и резолюция была принята. Таким образом, день был полностью выигран фракцией противников эмансипации.

Было значительное обсуждение статуса свободных цветных людей, и хотя одно положение конституции, казалось, давало право голоса всем свободным людям, все же существовало ограничение, ограничивающее привилегию голосования теми, кто был «компетентными свидетелями в суде против белого человека». [43] Один комментатор этого необычного положения отмечает, что нельзя сказать, сколько негров имели право голоса по этому положению. [44] Но что бы ни думали современные студенты, членами этого конвента было признано, что свободный негр не имеет права голоса, ибо ближе к концу конвента была представлена резолюция, предусматривающая, что, поскольку «свободным цветным людям было отказано в избирательном праве конституцией», распределение сенаторов и представителей от их соответствующих округов должно основываться только на белом населении. [45] Пересмотренная конституция содержит это положение, но с другой формулировкой.

Общая тенденция всей совокупности правовых актов в период 1834-65 гг. была направлена на все большее ограничение раба и в то же время на устранение элемента, известного как свободные негры. Вероятно, это повлияло на процент свободных негров в общей численности населения, как это видно в 1820 и 1850 годах. Национальный процент для этих рассматриваемых лет в каждом случае составлял шесть десятых одного процента. [46] Но поскольку общее негритянское население увеличивалось, несмотря на миграцию на юг из Теннесси, соотношение для Теннесси в 1820 году составляло 3 процента, а для 1850 года — 2,4 процента, период больших репрессий, показывающий снижение, хотя и очень незначительное.

Общий закон 1839 года запрещал рабу действовать как свободному человеку, то есть нанимать свое собственное время у своего хозяина или иметь товарную собственность и торговать ею. [47] Беглые рабы должны были наказываться принуждением к труду на улицах или в переулках городов, а также тюремным заключением. Несколько законов показывают тенденцию классифицировать свободных негров с рабами, заявляя, что все тяжкие преступления для рабов были также тяжкими преступлениями для свободных негров. [48] Другой прямо предусматривает, что все преступления, ставшие тяжкими в кодексе того времени для рабов, должны также быть тяжкими для «свободных цветных лиц». [49] Далее, «ни одно свободное цветное лицо не могло содержать бакалейную лавку или питейное заведение» под страхом тяжелого штрафа. Будет видно, что отношение таким образом было явно все более враждебным к свободному негру. Акт 1842 года сделал возможным внесение поправок во все законы, касающиеся «свободных цветных лиц», и это свободно делалось. [50]

Свободные негры «хорошего характера», либо проживавшие в штате до 1836 года, либо переехавшие в штат до этого года, и предпочитающие в своих соответствующих окружных судах прошения остаться в оных, могли это сделать, но в противном случае должны были покинуть штат под суровыми наказаниями тюремного заключения и каторжных работ, как это предусмотрено законом 1831 года, до новой конституции. Субъекты этого правового положения должны были возобновлять это судебное разбирательство каждые три года под тем же наказанием за невыполнение возобновления. [51] Законы о регистрации свободных негров поддерживались в силе и делались, если не сказать больше, более жесткими. Одним из положений этих актов было то, что в регистрационных документах должно было быть указание любых «особых физических отметин на теле» такого зарегистрированного лица. [52] Эта практика, защищаемая законом, чрезвычайно интересна для студента, который сравнивает ее с тем, что давно стало общеизвестным относительно практики покупателей рабов на рынках. И здесь мы имеем меру полного унижения «свободного цветного человека», ибо каждый свободный негр или мулат, проживающий в любом округе штата, был вынужден пройти это обследование перед должностными лицами окружного суда и быть должным образом зарегистрированным впоследствии как свободное лицо. [53]

Как и следовало ожидать, за законом 1831 года последовали акты, строго требующие, чтобы освобождение рабов, когда оно разрешено штатом, сопровождалось тесно связанным с ним удалением освобожденных рабов из штата. Также инструкции по транспортировке определенных негров в Африку были даны в том же кодексе. Те, кто приобрел свободу после 1836 года, или кто должен был сделать это, вместе с рабами, успешно судящимися за свободу, а также свободные негры, неспособные дать залог за хорошее поведение, хотя и имеющие право проживать в штате, — все должны были быть перевезены в Африку, если только они не уезжали в другое место за пределы штата, согласно положению закона. [54]

Слово «мулат» часто встречается в законах этого периода, показывая, что этот тип становился важным фактором в расовых отношениях белых и черных. Насколько известно, нет способа получить даже приблизительную пропорцию белых матерей к белым отцам, но из-за подавляющих доказательств личных свидетельств бывших рабов об отношениях хозяев и надсмотрщиков плантаций к рабыням и соответствующей силы доминирующей расы предотвращать, по крайней мере в значительной степени, подобные физические браки между неграми и женщинами их расы, мы можем справедливо сделать вывод, что пропорция белых матерей цветного потомства к белым отцам была тогда, как и всегда, очень мала. В Мэриленде, согласно Брэкетту, ребенок белого отца и рабыни-мулатки не мог давать показания в суде против белого человека, тогда как ребенок белой матери и черного мужчины был бы дисквалифицирован в этом отношении только в течение срока его службы. [55] «Свободный мулат был хорошим свидетелем», — говорит он, — «против белого человека». [56] Мулат Теннесси не имел такого социального или правового положения, как указывают оба этих случая, хотя здесь опять же личные свидетельства выявляют заметные исключения социального поведения индивидов в определенных местностях, где этот тип, то есть цветное потомство от белой матери, рассматривался как отдельный класс, выше обычного цветного человека. [57]

Вполне вероятно, что в Восточном Теннесси было значительное распространение такого смешения африканских и шотландско-ирландских расовых запасов с белым материнством. [58] Причины были в значительной степени экономическими. Многие из белых, которые приехали жить на нижние фермерские земли со своих первых владений на каменистых склонах и бесплодной почве, были вытеснены с этих более продуктивных низменностей богатыми белыми землевладельцами, которые предпочитали иметь большие плантации с огромным количеством чернокожих для выращивания урожая, а не сдавать в аренду или продавать мелким фермерам. Для этих более бедных белых соседей не было иного выхода, кроме как уйти в горы и возделывать там менее желательные земли. Жизнь, которую они должны были вести, была неизбежно очень грубой и тяжелой; их основным рационом была кукуруза, и часто каменистая почва давала им только это неохотно и скудно. Они часто вступали в контакт с рабами, и последние, как известно, воровали провизию из кладовых своих хозяев и приносили этим людям из холмистой местности аппетитные дополнения к их скудным запасам. И рабы также, как известно, общались с ними на стегальных работах, лущении кукурузы, строительстве амбаров и других сельских празднествах, будучи, несомненно, желанными гостями. Не требуется чрезмерного воображения, чтобы заявить здесь о вероятности большого расового смешения, поскольку мы знаем из свидетельств о более чем нескольких конкретных случаях, и у нас есть, таким образом, довольно странный отчет о социальном общении и тайных подарках чернокожих людей, которые посещали эти горные дома.

Уильям Ллойд Айс.

Филадельфия, шт. Пенсильвания.

Примечания:

[1] Compendium, U. S. Census (1870), стр. 13-15.

[2] The Nashville American, буклет «City of Nashville», стр. 20.

[3] Garrett and Goodpasture, History of Tennessee, стр. 249 и сл.

[4] Там же, стр. 245-246.

[5] Proceedings of the Anti-Slavery Convention, Лондон, 1843.

[6] Там же, стр. 300.

[7] См. доклад Э. Э. Хосса, Историческое общество Теннесси, Нэшвилл.

[8] Greely, Horace, The American Conflict, стр. 79, Нью-Йорк, 1864.

[9] Journal of The Constitutional Convention, штат Теннесси, 1834.

[10] Journal of Constitutional Convention, 1834.

[11] Haywood and Cobb, Statute Laws of Tenn., 1779, гл. 5.

[12] Там же, 1741, гл. 21.

[13] Там же, 1788, гл. 7.

[14] Там же, 1799, гл. 9.

[15] R. T. Q., Jr., Государственные архивы, Библиотека Капитолия, Теннесси.

[16] Это, разумеется, наиболее естественно, но вставлено для того, чтобы подчеркнуть абсолютный характер собственности, поскольку хозяин нес ответственность за поступок так, как если бы он совершил его сам, а рабы были морально безответственны. Однако за другие нарушения общественного порядка раб становился непосредственной жертвой наказания, будучи, таким образом, одновременно рабом и человеком, собственностью и человеческим существом.

[17] Statute Laws of Tenn., 1819, гл. 35.

[18] Acts, 2d Session Gen. Assembly (Ноксвилл), 1809.

[19] Statute Laws, 1813, гл. 135.

[20] Там же, 1826, гл. 22, разд. 1.

[21] Там же, 1801, гл. 27, разд. 1.

[22] Acts of Gen. Assembly (Теннесси), 1822, гл. 102.

[23] Ср. 1 и 2.

[24] Statute Laws, 1831, гл. 102, разд. 2.

[25] Там же, разд. 2.

[26] Statute Laws, 1826, гл. 22, разд. 6.

[27] Там же, 1741, гл. 24, разд. 23.

[28] Proceedings of the Anti-Slavery Convention, Лондон, 1843.

[29] Acts of the Gen. Assembly, Tennessee, 1821, гл. 26.

[30] Statute Laws, Tenn., гл. 6, разд. 2. Законы 1787 г.

[31] Statute Laws, Tenn., гл. 6, разд. 2, Законы 1787 г.

[32] Там же, 1833, гл. 4, разд. 1.

[33] Tenn. Constitutional Convention Journal, 1834.

[34] Tenn. Constitutional Convention Journal, стр. 31-40.

[35] Там же, стр. 53.

[36] Southern Statesman (вырезка из Knoxville Register, октябрь 1831 г.).

[37] Tenn. Constitutional Convention Journal, 1834, стр. 102-104.

[38] Там же, стр. 125-126.

[39] Journal Const. Conv., op. cit., стр. 214 и сл.

[40] Tennessee Constitutional Journal, 1834, стр. 126 и сл.

[41] Там же, стр. 184 и сл.

[42] Там же, стр. 200, стр. 209.

[43] Конституция Теннесси, 1834, ст. 3, разд. 1.

[44] Code of Tenn. '57, '58, разд. 3809.

[45] Stephenson, Race Distinctions in American Law, стр. 284. Tenn. Const. Conv. Journal, 1834, op. cit., стр. 209.

[46] Бюро переписи населения, «A Century of Pop. Growth», стр. 82. Вашингтон, 1909.

[47] Acts of Tenn., 1846, гл. 47 (Николсон).

[48] Code of 1858, Tenn., ст. IV, разд. 2725.

[49] Там же, разд. 2725.

[50] Там же, разд. 2728.

[51] Nicholson, Acts of Tenn., 1846, гл. 191, разд. 1.

[52] Code of Tenn., op. cit., разд. 2714.

[53] Там же, разд. 2793-2794. Ср. Statute Laws здесь.

[54] Statute Laws, Tenn., 1846, гл. 191.

[55] Brackett, «The Negro in Maryland», Johns Hopkins Studies, гл. V, стр. 191.

[56] Там же, стр. 191-192.

[57] Личные свидетельства, B. S.; J. P. Q. E.; E. S. M. Нэшвилл, 1912.

[58] {Примечание транскрибатора: текст сноски отсутствует в оригинале.}

ЖИЗНЬ И ИСТОРИЯ НЕГРОВ В НАШИХ ШКОЛАХ

Изучение этнологии и истории негров до сих пор не вышло далеко за рамки хладнокровных исследований. До Гражданской войны немногие американцы всерьез задумывались об изучении негров в том смысле, чтобы направить свои усилия на получение знаний о расе как об одной из частей человеческой семьи; и эта область не была более привлекательной для европейцев, поскольку превращение негра в инструмент эксплуатации началось именно в Европе. Раса, правда, привлекала внимание псевдоученых, некоторые историки указывали на возможности исследований в этой области, а другие представляли определенные интересные очерки о выдающихся неграх, демонстрирующих наличие желательных качеств, присущих другим расам.

После Гражданской войны для негров в истории наступил новый день. Этот раскол нации был таким потрясением, что американские историки с готовностью занялись изучением довоенного периода, чтобы объяснить экономические, социальные и политические причины, приведшие к этой борьбе. В своем рассмотрении рабства и аболиционизма им пришлось уделить неграм некоторое внимание. Поэтому в некоторых случаях историки того времени иногда отходили от научных стандартов, чтобы дать личные очерки о неграх, в некоторой степени отражающие чувства, мысли и стремления всей расы. Писатели, глубоко интересовавшиеся неграми в то время, создавали панегирические биографии выдающихся негров и белых людей, посвятивших свою жизнь возвышению презираемой расы. Отношение в большинстве случаев заключалось в том, что негры были очень угнетенным народом и что их порабощение было позором, за который вся страна должна была чувствовать стыд. Поскольку именно народу Юга приходилось нести бремя этой критики, а они в то время не были достаточно просвещены, чтобы выдвинуть историков уровня Хилдрета, Бэнкрофта, Прескотта, Редпата и Паркмана, мир в значительной степени принял мнения тех историков, которые сочувствовали ранее преследуемым неграм.

Однако в последней четверти девятнадцатого века в отношении американской науки произошел сдвиг, вызванный в значительной степени политическими движениями. Из-за непопулярности и ошибок южных штатов, реконструированных на основе всеобщего избирательного права и в основном под диктовку белых авантюристов с Севера, большинство влиятельных людей страны пришли к выводу, что с южным белым человеком, несмотря на его недостатки как рабовладельца, обращались несправедливо. Этот неудовлетворительный режим, следовательно, был быстро свергнут, а освобожденный раб постепенно был низведен до статуса свободного негра, существовавшего до Гражданской войны, на том основании, что было доказано, будто он не является белым человеком с черной кожей.

Сразу же после этого наступил новый день для образования на Юге. Многие из его амбициозных молодых людей отправились на Север, чтобы учиться в ведущих университетах, которые в то время уделяли много внимания подготовке ученых для научных исследований. Исследователи с Юга направили свое внимание прежде всего на оправдание плантационного строя и свержение правительств Реконструкции. В результате появилось множество исследований о рабстве и Реконструкции. Вся эта работа не была выполнена только южанами и не ограничивалась исключительно университетами, но, несомненно, в значительной степени стала результатом импульса, данного ей в этих центрах, особенно в университетах Джонса Хопкинса и Колумбийском. На нее в значительной степени повлияло отношение южных ученых. Ингл, Уикс, Бассетт, Кули, Штайнер, Манфорд, Трекслер, Брэкетт, Баллаг, Тремейн, Маккрэди, Генри и Рассел направили свое внимание на изучение рабства. С работами Дина, Мура, Нидлса, Харриса, Уошберна, Данна, Беттла, Дэвидсона, Хичкока, Пельцера, Моргана, Нортропа, Смита, Райта и Тернера, посвященными рабству на Севере, изучение этого института по штатам можно считать почти завершенным. В общем плане тема рабства была рассмотрена А. Б. Хартом, Г. Э. фон Хольстом, Джоном У. Берджессом, Джеймсом Фордом Роудсом и У. Б. Филлипсом.

Изучение Реконструкции продолжалось с новой силой и, наконец, по-видимому, было исчерпано в манере, свойственной недавним исследователям. Среди этих исследований — работы Мэтьюза, Гарнера, Фиклена, Экенрода, Холлиса, Флэка, Вулли, Рэмсделла, Дэвиса, Гамильтона, Томпсона, Рейнольдса, Берджесса, Пирсона и Холла, большинство из которых получили вдохновение в университете Джонса Хопкинса или Колумбийском университете. Тот же период был рассмотрен в общем плане У. А. Даннингом, Джоном У. Берджессом, Джеймсом Шулером, Дж. Б. Макмастером, Джеймсом Фордом Роудсом и У. Л. Флемингом. Большинство этих исследований касаются социальных и экономических причин, а также политических, и некоторые из них по-своему хорошо выполнены. Однако из-за предвзятости в некоторых из них Джон Р. Линч и У. Э. Б. Дюбуа попытались ответить на определенную неблагоприятную критику в отношении деятельности негров в период Реконструкции.

Говоря в общем, однако, в большинстве этих работ не находишь ничего, кроме записей научных исследователей о фактах, которые сами по себе не дают обычному читателю большого представления о том, кем был негр, как негр развивался от периода к периоду и какова была реакция расы на то, что происходило вокруг нее. Мало усилий направлено на то, чтобы изложить, что раса думала, чувствовала и делала в качестве вклада в накопление знаний в мире и благополучие человечества. Хотя то, что говорят большинство этих авторов, может во многих отношениях быть правдой, они заинтересованы в том, чтобы подчеркнуть прежде всего влияние этого движения на белого человека, чье отношение к негру было отношением торговца или производителя к материалам, с которыми он работал, и, к сожалению, чье отношение является отношением многих из этих джентльменов, пишущих историю, в которой негры играли роль людей, а не угля и железа.

Умножение этих работ, критически настроенных по отношению к негритянской расе, вскоре принесло желаемый результат. Поскольку один белый человек легко влияет на другого, заставляя его изменить свое отношение к негру, северные преподаватели истории и смежных предметов за последнее поколение приняли мнение южного белого человека о негре и стремятся внушить его своим студентам. Их позиция, по-видимому, заключается в том, что, поскольку американский негр за пятьдесят лет не достиг того, чего господствующий класс достиг за пятьдесят веков, от расы нельзя ожидать удовлетворительного выполнения функций гражданства, и поэтому к ней следует относиться как к исключению, подобно тому, как это было задумано в содружествах Юга. Это изменение настроений было ускорено также южными учителями, которые обосновались в северных школах и получили частичный контроль над северной прессой. Появившись в то время, когда многие негры устремились на Север, эта ересь имела общий эффект, способствуя росту расовых предрассудков до такой степени, что Север стал почти таким же беззаконным, как Юг, в своем отношении к неграм.

После умножения исследований по Реконструкции появилось множество других работ спорного характера. Среди них можно упомянуть работы А. Г. Стоуна и Томаса Пирса Бэйли, критикующие негров, и работы более мягкого характера, созданные Эдгаром Гарднером Мерфи и Уолтером Хайнсом Пейджем. Затем есть труды Уильяма Пикенса и У. Э. Б. Дюбуа. Эти работы обычно включаются в список литературы для классов, изучающих жизнь негров, но они проливают очень мало света на положение негров в Соединенных Штатах или за рубежом. Фактически, вместо того чтобы прояснить ситуацию, они глубоко запутывают ее. Главная ценность такой литературы заключается в предоставлении фактов о настроениях людей, которые в будущем будут полезны исследователю, когда страна достаточно избавится от расовых предрассудков, чтобы искать истину относительно всех аспектов ситуации.

Таким образом, негр, к сожалению, уже некоторое время является незначительным фактором в мышлении большинства историков, если его и упоминают, то только для того, чтобы осудить. Более того, что касается истории негров, эта область уже некоторое время в значительной степени оставлена тем, кто склонен к сочувствию, но не имеет научной подготовки. Историки нашего времени не только не смогли написать книги о неграх, но эта история в целом не была удостоена даже кратких очерков, подобных статьям, появляющимся в исторических журналах. Например, American Historical Review, ведущий журнал такого рода в Соединенных Штатах, издаваемый ежеквартально с 1895 года, содержал очень мало материалов в этой области. Просматривая подшивки, находишь «Slavery and Conversion in the American Colonies» Джернагана, «Underground Railway» Сиберта, «The Question of Arming the Slaves» Стивенсона, «Reconstruction and its Benefits» Дюбуа и несколько экономических исследований плантаций и «черного пояса» А. Г. Стоуна и У. Б. Филлипса. Однако было объявлено, что Институт исторических исследований Карнеги в будущем направит внимание на эту запущенную область.

В школах сегодня, к сожалению, сохраняется то же положение. Высшие учебные заведения южных штатов, несомненно, исходя из того, что они и так слишком много знают о неграх, до сих пор не сделали многого для того, чтобы убедить белых в том, что одна раса должна знать больше о другой. Поэтому их учебные программы, как правило, не содержат курсов, касающихся жизни и истории негров.

На Севере, однако, ситуация не столь обескураживающая. Несколько лет назад классы истории в северных колледжах и университетах проводили детальное изучение рабства и аболиционизма в связи с регулярными курсами по американской истории. За последнее поколение в этой области наблюдалось много пренебрежения, поскольку многие преподаватели истории на Севере были обращены в веру в справедливость угнетения негров, но все еще существуют некоторые спорадические попытки прийти к лучшему пониманию вклада негров в историю Соединенных Штатов. Об этом свидетельствует тот факт, что Университет штата Огайо предлагает на своем историческом факультете курс «Slavery Struggles in the United States», а Университет Небраски — курс «Negro Problem under Slavery and Freedom».

Это изучение в северных университетах получает некоторое внимание на факультете социологии. Стэнфордский университет предлагает курс «Immigration and the Race Problems», Университет Оклахомы — другой, известный как «Modern Race Problems». Университет Миссури и Чикагский университет предлагают «The Negro in America»; Университет Миннесоты — «The American Negro»; а Гарвардский университет — «American Population Problems: Immigration and the Negro». Это изучение расовой проблемы, однако, во многих случаях не принесло желаемых результатов по той причине, что вместо попыток прийти к какому-то пониманию того, как негров можно улучшить, работа часто вырождалась в обсуждение расы как угрозы и оправдание превентивных мер, введенных белыми.

Несколько негритянских школ, достаточно продвинутых, чтобы серьезно заниматься изучением социальных наук, имели курсы социологии и истории, касающиеся негров. Таскиги, Атланта, Фиск, Уилберфорс и Говард предприняли серьезную работу в этой области. Однако они были ограничены нехваткой учителей, подготовленных для выполнения продвинутой работы, и нехваткой беспристрастной литературы, адекватной желаемому просвещению. Работа в этих обстоятельствах, следовательно, находилась под угрозой превращения в такое обсуждение расовой проблемы, которое можно было бы ожидать от непрофессионалов, высказывающих мнения без данных для их подтверждения. В ходе реконструкции, которую сейчас проходят эти школы, истории и социологии отводится видное место, и существует тенденция поручать эту работу хорошо информированным и научно подготовленным инструкторам. Эти школы, более того, теперь не только изучают то, что было написано, но и предприняли подготовку ученых для проведения исследований в этой запущенной области.

Потребность в этой работе также является заботой просвещенного класса южных белых. Видя, что лучшее понимание рас теперь необходимо для поддержания того консерватизма, который предотвратит разрыв этой страны на части социализмом и большевизмом, они сейчас прилагают усилия для установления более тесных отношений между черными и белыми путем интенсивного изучения негров. К счастью, это также настойчиво рекомендуется группой восходящих ученых нового Юга. Для выполнения этой работы ряд профессоров из различных южных университетов организовали то, что называется Университетской комиссией по вопросам южной расы. Они обращают внимание Юга на всемирную реконструкцию, последовавшую за Мировой войной, которая неизбежно повлияет на страну особым образом. Они указывают на тот факт, что почти 400 000 негров были призваны на военную службу, а тысячи других — в промышленные центры Севера. Зная также, что демобилизация негров и белых в армии вернет домой большое количество переделанных людей, которые должны быть заново адаптированы к жизни, они призывают к общему сотрудничеству белых по всему Югу в интересах негров и благополучия страны.

Эти джентльмены направляют это исследование на необходимость заставить Юг осознать ценность негра для общества, привить симпатию к неграм и дать возможность белым понять, что расу нельзя судить по недостаткам нескольких представителей группы. Они призывают страну и особенно ученых мужей Юга к большей справедливости и честной игре по отношению к неграм, учитывая тот факт, что, несмотря на радикальных чужаков, которые начали работать среди негров, чтобы подорвать их лояльность, негры сохранили свой моральный дух и поддержали войну. Людей мысли тогда смело призывают участвовать в этом движении ради большой меры вдумчивости и внимания, ради контроля над «небрежными привычками речи, которые причиняют ненужную обиду, и ради практики справедливых отношений. Стремиться всеми практическими средствами культивировать более терпимый дух, более щедрую симпатию и более широкую степень сотрудничества между лучшими элементами обеих рас, подчеркивать лучшие, а не худшие черты межрасовых отношений, обеспечить большую гласность для тех, чьи взгляды основаны на разуме, а не на предрассудках — это, по их мнению, существенные части программы Реконструкции, с помощью которой надеются принести в мир новую эру мира и демократии. Поскольку от людей с университетским образованием справедливо ожидают, что они будут формировать общественное мнение, Комиссия настойчиво призывает их внести свой вклад в виде талантов и энергии в доведение этой программы до ее завершения».

Среди них: Джеймс Дж. Достер, профессор педагогики, Университет Алабамы; Дэвид И. Томас, профессор политологии и истории, Университет Арканзаса; Джеймс М. Фарр, профессор английского языка, Университет Флориды; Р. П. Брукс, профессор истории, Университет Джорджии; Уильям О. Скроггс, профессор экономики и социологии, Университет штата Луизиана; Уильям Л. Кеннон, профессор физики, Университет Миссисипи; Э. К. Брэнсон, профессор сельской экономики, Университет Северной Каролины; Джозайя Морс, профессор философии, Университет Южной Каролины; Джеймс Д. Хоскинс, декан Университета Теннесси; Уильям С. Саттон, профессор педагогики, Техасский университет; и Уильям М. Ханли, профессор экономики и политологии, Вирджинский военный институт.

К. Г. Вудсон.

ОЧЕРК ГРЕГУАРА ОБ АНДЖЕЛО СОЛИМАНЕ

Историческим фоном этого очерка является жизнь самого автора. Аббат Грегуар родился в 1750 году и умер в 1831 году. Он получил образование в иезуитском колледже в Нанси. Затем он стал кюре и учителем в иезуитской школе в Понт-а-Муссоне. На этой должности он имел возможность посвятить себя учебе и вскоре достиг некоторого признания как ученый. В 1783 году он был увенчан Академией Нанси за свой «Éloge de La poésie», а в 1788 году — Академией Меца за «Essai sur la Régénération physique et morale des Juifs». На протяжении всей своей карьеры он демонстрировал широту взглядов и интерес к человеку, находящемуся в самом низу. Поэтому, когда разразилась Французская революция, он легко стал фактором потрясений, но всегда стремился удержать людей от ярости и вандализма. В 1789 году он был избран духовенством бальяжа Нанси в Генеральные штаты, где сотрудничал с группой депутатов янсенистских или галликанских симпатий.

Он был одним из первых представителей духовенства, присоединившихся к третьему сословию, и внес значительный вклад в объединение трех сословий. Он принял активное участие в отмене привилегий дворянства церкви, и по новой конституции он был одним из первых, кто принес присягу. Заняв такую позицию, однако, он потерял поддержку большинства своих собратьев-церковников, которые, в отличие от аббата Грегуара, не считали, что католическая религия совместима с современными концепциями политической свободы. Из-за переменчивой судьбы революционеров аббат Грегуар в конце концов часто оказывался покинутым и иногда почти доведенным до нищеты.

До конца своей карьеры, однако, он сохранял свое отношение доброжелательности к угнетенным. Сильно отличаясь от большинства белых людей, которые, хотя и готовы принять радикальные меры, чтобы сделать демократию безопасной для себя, неохотно распространяют ее блага на цветных, аббат Грегуар искренне трудился в Учредительном собрании, чтобы добиться эмансипации негров во французских колониях. Его интерес к лицам африканского происхождения, более того, не ограничивался простой отменой рабства, потому что это было пятном на характере белых, но он стремился также возвысить рабов до полного статуса гражданства. Во многом благодаря его усилиям цветные люди во французских колониях вскоре после своей эмансипации были допущены к тем же гражданским и политическим правам, что и белые в этих зависимых территориях.

Он предпринял, более того, попытку повлиять на общественное мнение в пользу негров в других странах. Прочитав в «Заметках о штате Виргиния» Джефферсона его ссылки на так называемую неполноценность негров, Грегуар послал ему экземпляр своей книги «De la Litterature des Nègres». Отвечая на послание, передавшее эту публикацию, Джефферсон выразился в дипломатических и лестных выражениях, по-видимому, указывая на то, что он выразил мнение о неполноценности с большой нерешительностью и что аргумент для обоснования этой доктрины был, в конце концов, довольно слабым. Написав несколько дней спустя Джоэлу Барлоу, Джефферсон, несомненно, выразил свое истинное мнение о том, что он думает о неполноценности негра и доказательствах Грегуара об обратном. Брошюра, несомненно, имела некоторый эффект, ибо, «Что касается епископа Грегуара», — говорит он, — «я написал ему очень мягкий ответ. Невозможно было выразить сомнение более нежно или нерешительно, чем это было в «Заметках о Виргинии», и ничто не было и не является более далеким от моих намерений, чем записаться в защитники твердого мнения там, где я лишь выразил сомнение».

В более поздние годы, однако, книга аббата Грегуара «De la Litterature des Nègres» попала в руки более сочувствующего человека. Это был Д. Б. Уолден из Бруклина, Нью-Йорк, тогдашний секретарь миссии в Париже. Заинтересованный в отмене работорговли и благополучии черных, Уолден перевел «De la Litterature des Nègres» Грегуара, чтобы друзья расы, не знающие французского языка, могли иметь дополнительную информацию о том, что сделал негр, чтобы доказать, что раса интеллектуально не уступает другим. Этот перевод, однако, неудачен из-за многочисленных ошибок по всей работе и во многом из-за пропусков. Почему именно переводчик не пожелал представить американской публике все факты, изложенные в этой книге, так и не было точно выяснено. Говорят, однако, что опущенные факты были слишком благоприятны для негритянской расы, чтобы быть принятыми американской публикой в то время. Вся работа должна быть переведена, как только какой-нибудь ученый сможет направить на нее свое внимание, но в отсутствие таких усилий я представляю здесь перевод самого поразительного пропуска, пятой главы, которая дает интересный очерк карьеры Анджело Солимана.

БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК О НЕГРЕ АНДЖЕЛО СОЛИМАНЕ

Хотя Анджело Солиман ничего не опубликовал [1], он заслуживает, благодаря своей обширной эрудиции и еще более благодаря морали и превосходству своего характера, одного из первых мест среди негров, отличившихся высокой степенью культуры.

Он был сыном африканского принца. Страна, подвластная последнему, называлась Гангусиланг; семья — Магни-Фамори. Помимо маленького Ммади-Маке (это было имя Анджело в его родной стране), у его родителей был еще один младший ребенок, дочь. Он помнил, с каким уважением относились к его отцу, окруженному большим количеством слуг; у него, как и у каждого ребенка принца той страны, были определенные знаки, отпечатанные на обеих ногах, и долгое время он надеялся, что его будут искать и узнают по этим знакам.

Даже в старости воспоминания о детстве, о его первой практике в стрельбе из лука, в которой он превосходил своих товарищей, память о простых обычаях и красивом голубом небе его родной страны часто возвращались к нему с удовольствием, не лишенным печали. Он не мог петь, не будучи глубоко тронутым, те песни своей родной земли, которые его хорошая память очень хорошо сохранила.

Из воспоминаний Анджело следует, что его племя уже имело некоторую цивилизацию. Его отец владел многими слонами и даже некоторыми лошадьми, которые были редкостью в тех странах; деньги были неизвестны, но торговля путем обмена велась регулярно и через аукцион. Поклонялись звездам; обрезание было обычным делом. В стране жили две белые семьи.

Некоторые писатели, опубликовавшие отчеты о своих путешествиях, говорят о постоянных войнах между некоторыми племенами Африки, целью которых была иногда месть или грабеж, иногда самый постыдный вид алчности, потому что победитель отвозил пленных на ближайший невольничий рынок, чтобы продать их белым. Однажды, когда мальчик, которому тогда было семь лет, стоял рядом со своей матерью, кормившей его сестру, война такого рода, опасности которой его отец не подозревал, разразилась против племени Ммади-Маке. Внезапно послышался ужасный лязг оружия и вой раненых. Дед Ммади-Маке, охваченный страхом, вбежал в хижину с криком: «Там враг». Фатума, испугавшись, встала. Отец поспешно искал свое оружие; а маленький мальчик, в ужасе, убежал так быстро, как стрела. Его мать громко звала: «Куда ты идешь, Ммади-Маке?» Ребенок ответил: «Куда Бог пожелает, чтобы я пошел». В старости он часто размышлял о великом значении этих слов. Когда он вышел из хижины, он оглянулся и увидел, как его мать и многие люди его отца пали под ударами врага. Он съежился с другим мальчиком под деревом. Охваченный страхом, он закрыл глаза руками. Бой продолжался. Враги, считая себя уже победителями, схватили его и подняли высоко в знак радости. При этом зрелище соотечественники Ммади-Маке подбодрили свои силы и сплотились, чтобы спасти сына своего короля. Бой начался снова, и пока он длился, мальчика все еще держали поднятым вверх. Наконец враги были победителями, и он был определенно их добычей. Его хозяин обменял его на прекрасную черную лошадь, которую дал ему другой негр, и ребенка отвезли к месту посадки. Там он нашел многих своих соотечественников, всех, как и он сам, пленных, всех приговоренных к рабству. С печалью они узнали его, но ничего не могли для него сделать. Им даже запретили разговаривать с ним.

Когда пленные, которых везли на небольших лодках, достигли морского берега, Ммади-Маке с удивлением увидел несколько больших судов, на одном из которых его приняли вместе с его третьим хозяином. Он предполагал, что это испанское судно. Пережив шторм, они высадились на побережье, и хозяин пообещал ребенку, что отвезет его к матери. Последний, обрадованный, быстро увидел, как его надежда исчезла, обнаружив вместо матери жену своего хозяина, которая, более того, приняла его очень хорошо, поцеловала его и отнеслась к нему с большой добротой. Ее муж назвал его Эндрю и приказал ему отвести верблюдов на пастбище и присматривать за ними.

Невозможно сказать, какой национальности был этот человек или как долго Анджело, который умер двенадцать лет назад, жил у него дома. Эти короткие мемуары были недавно записаны со слов его друзей. Но известно, что после довольно долгого пребывания хозяин объявил ему о своем намерении перевезти его в страну, где ему будет лучше. Ммади-Маке был очень доволен этим. Его хозяйка рассталась с ним с сожалением. Они сели на корабль и прибыли в Мессину, где его привели в дом богатой дамы, которая, по-видимому, ожидала его прибытия. Она относилась к нему по-доброму, дала ему инструктора, чтобы научить его языку страны, который он выучил с легкостью. Его добрый нрав завоевал ему дружбу многочисленных слуг, среди которых он выделил негритянку по имени Анджелина из-за ее мягкости и доброго отношения к нему. Он опасно заболел; маркиза, его хозяйка, окружила его материнской заботой, вплоть до того, что сидела с ним часть ночи. Были вызваны самые искусные врачи, и его кровать была окружена толпой людей, которые ждали его распоряжений. Маркиза давно хотела, чтобы он крестился. После неоднократных отказов однажды, во время выздоровления, он сам попросил о крещении. Его хозяйка, очень обрадованная, приказала сделать самые тщательные приготовления. В гостиной над величественной кроватью был воздвигнут богато вышитый балдахин. Присутствовала вся семья и все друзья дома. Ммади-Маке, лежа на этой кровати, спросили о имени, которое он желает иметь. Из-за благодарности и дружбы к негритянке Анджелине он пожелал называться Анджело. Его желание было исполнено, и в качестве фамилии ему дали фамилию Солиман. Он привык благочестиво праздновать день своего вступления в христианство, одиннадцатое сентября, как если бы это был его день рождения.

Его доброта, его любезность и его чувство справедливости сделали его дорогим для всех. Принц Лобковиц, находившийся тогда на Сицилии в качестве имперского генерала, часто посещал дом, где жил этот ребенок. Он испытал к нему такую привязанность, что настойчиво просил отдать его ему. Из-за своей привязанности к Анджело маркиза не могла легко удовлетворить его просьбу. Она наконец уступила соображениям выгоды и благоразумия, которые побудили ее сделать этот подарок генералу. Как она плакала, когда расставалась с маленьким негром, который с отвращением поступил на службу к новому хозяину.

Обязанности принца не позволяли долго оставаться в этой стране. Он любил Анджело, но его образ жизни и, возможно, дух времени заставляли его уделять очень мало внимания его образованию. Анджело стал диким и раздражительным. Он проводил свои дни в праздности и детских играх. Старый стюард принца, осознавая его доброе сердце и отличные качества, несмотря на его легкомыслие, нашел для него учителя, у которого Анджело за семнадцать дней научился писать по-немецки. Нежная привязанность ребенка и его быстрый прогресс во всех отраслях обучения вознаградили доброго старика за его хлопоты.

Так Анджело вырос в доме принца. Он сопровождал его во всех поездках и делил с ним опасности войны. Он сражался бок о бок со своим хозяином, которого однажды вынес раненым на своих плечах с поля битвы. Анджело отличился в этих случаях не только как слуга и верный друг, но и как бесстрашный воин, как опытный офицер, особенно в тактике, хотя у него никогда не было воинского звания. Фельдмаршал Ласси, который высоко ценил его, перед группой офицеров произнес весьма похвальную речь о его храбрости, подарил ему великолепную турецкую саблю и предложил ему командование ротой, от чего он отказался.

Его хозяин умер. По своему завещанию он оставил Анджело принцу Венцесласу де Лихтенштейну, который долгое время желал иметь его. Этот человек спросил Анджело, доволен ли он этим соглашением и готов ли он прийти в его дом. На это Анджело согласился и сделал приготовления к изменению, необходимому в его образе жизни. Тем временем император Франц I призвал его к себе и сделал то же предложение на очень лестных условиях. Но слово Анджело было священным. Он остался в доме принца Лихтенштейна. Здесь, как и в доме генерала Лобковица, опекуна несчастных людей, он привык передавать принцу просьбы тех, кто желал получить какую-либо милость. Его карманы всегда были полны записок и прошений. Никогда не будучи в состоянии или желая просить милости для себя, он с равным усердием и успехом выполнял эту обязанность в пользу других.

Анджело следовал за своим хозяином в его путешествиях и во Франкфурт, во время коронации императора Иосифа как короля римлян. Однажды, по наущению своего принца, он испытал удачу в азартной игре и выиграл двадцать тысяч флоринов. Он сыграл другую партию со своими противниками, которые снова проиграли двадцать четыре тысячи флоринов; играя вторую партию, Анджело сумел так тонко организовать игру, что проигравший вернул последнюю сумму. Эта прекрасная черта Анджело вызвала к нему восхищение и принесла ему многочисленные поздравления. Мимолетная благосклонность случая не ослепила его; напротив, опасаясь его непостоянства, он больше никогда не рисковал большой суммой. Он развлекался шахматами и имел репутацию одного из лучших игроков в эту игру своего времени.

В возрасте —— он женился на вдове, мадам де Кристиани, урожденной Келлерман, бельгийского происхождения. Принц не знал об этом браке. Возможно, у Анджело были причины скрывать его. Более позднее событие оправдало его молчание. Император Иосиф II, который проявлял живой интерес ко всему, что касалось Анджело, и который, как знак отличия, даже ходил под руку с ним, однажды, не предвидя последствий, сообщил принцу Лихтенштейну о секрете Анджело. Последний вызвал Анджело и допросил его. Анджело признался в своем браке. Принц объявил, что изгонит его из своего дома и вычеркнет его имя из своего завещания. Он намеревался подарить ему бриллианты значительной стоимости, которыми Анджело привык украшать себя, когда следовал за своим хозяином в праздничные дни.

Анджело, который так часто просил милости для других, не сказал ни слова за себя. Он покинул дворец, чтобы жить в отдаленном пригороде, в небольшом доме, купленном давно и переданном его жене. Он жил с ней в этом уединении, наслаждаясь семейным счастьем. Самое тщательное образование его единственной дочери, мадам баронессы де Хойхтерс-леён, которой уже нет в живых, возделывание его сада, общение с несколькими учеными и достойными людьми были его занятиями и его удовольствиями.

Примерно через два года после смерти принца Венцесласа Лихтенштейнского его племянник и наследник, принц Франциск, увидел Анджело на улице. Он приказал остановить свою карету, велел ему войти в нее и сказал ему, что, будучи убежден в его невиновности, он решил исправить несправедливость своего дяди. Вследствие этого он назначил Анджело доход, переходящий после его смерти к мадам Солиман. Единственное, о чем принц просил Анджело, — это присматривать за образованием его сына, Людовика Лихтенштейнского.

Анджело пунктуально выполнял обязанности своего нового призвания и ежедневно ходил в дом принца, чтобы присматривать за учеником, рекомендованным его заботе. Принц, видя, что долгая прогулка может быть трудной для Анджело, особенно в ненастную погоду, предложил ему резиденцию. Там снова Анджело поселился, во второй раз, во дворце Лихтенштейнов; но он взял с собой свою семью. Он жил там в уединении, как и раньше, в компании некоторых друзей, в компании ученых и посвящал себя «изящной словесности», которую он постоянно культивировал с усердием. Его любимым предметом изучения была история. Его отличная память очень помогала ему. Он мог цитировать имена, даты, год рождения всех выдающихся личностей и примечательные события.

Его жена, которая долгое время болела, прожила еще несколько лет благодаря нежной заботе мужа, который осыпал ее всей помощью науки; но в конце концов она умерла. С того времени Анджело сделал несколько изменений в своем хозяйстве. Он больше не приглашал друзей обедать с ним. Он никогда не пил ничего, кроме воды, в качестве примера для своей дочери, чье образование, тогда законченное, было полностью его работой. Возможно, также он хотел строгой экономией обеспечить состояние этой единственной дочери.

Анджело, уважаемый и любимый везде, все еще много путешествовал в преклонном возрасте, иногда в интересах других, иногда чтобы заниматься своими делами. Люди вспоминали его добрые дела и милости, которые он оказывал. Обстоятельства привели его в Милан, где покойный эрцгерцог Фердинанд, бывший там губернатором, осыпал его проявлениями дружбы.

Он обладал до конца своей карьеры крепким телосложением; его внешний вид почти не показывал признаков старости, что вызывало несколько ошибок и дружеских споров; ибо часто люди, которые не видели его двадцать или тридцать лет, принимали его за его сына и обращались с ним в соответствии с этой ошибкой.

Перенеся апоплексический удар на улице в возрасте семидесяти пяти лет, люди поспешили оказать ему помощь, которая была бесполезна. Он умер 21 ноября 1796 года, оплакиваемый всеми своими друзьями, которые не могут думать о нем без волнения и без слез. Уважение всех значимых людей последовало за ним в могилу.

Анджело был среднего роста, стройный и хорошо сложенный. Регулярность его черт и благородство его осанки образуют своей красотой контраст с неблагоприятным мнением, обычно бытующим относительно негритянской физиономии. Необычайная гибкость во всех телесных упражнениях придавала его осанке и его движениям грацию и легкость. Сочетая со всей тонкостью добродетели хорошее суждение, облагороженное обширными и глубокими знаниями, он знал шесть языков: итальянский, французский, немецкий, латинский, богемский и английский, а кроме того, особенно свободно говорил на первых трех.

Как и все его соотечественники, он родился с пылким темпераментом. Его неизменное спокойствие и добрый нрав были, следовательно, тем более достойны восхищения, что они были результатом тяжелой борьбы и многих побед, одержанных над самим собой. Он никогда не позволял, даже когда кто-то раздражал его, сорваться с его губ неприличному выражению. Анджело был благочестив, не будучи суеверным. Он тщательно соблюдал все религиозные обряды, не считая, что ниже его достоинства подавать таким образом пример своей семье. Его слово и решения, к которым он приходил после тщательного обдумывания, были неизменны, и ничто не могло отклонить его от его намерения. Он всегда носил костюм своей страны. Это был своего рода очень простой наряд в турецком стиле, почти всегда ослепительной белизны, который выгодно подчеркивал черный и блестящий цвет его кожи. Его портрет, выгравированный в Аугсбурге, находится в художественной галерее Лихтенштейна.

Ф. Харрисон Хаф.

Сноски:

[1] Я выполняю свой долг, раскрывая публике имена лиц, которым я обязан биографией этого достойного африканца, о котором первым заговорил со мной доктор Галль. По просьбе моих сограждан, д'Отефора, атташе посольства, и Дюдона, первого секретаря французской миссии в Австрии, они поспешили удовлетворить мое любопытство. Две почтенные дамы из Вены, г-жа Штиф и г-жа Пиклер, работали над этим с большим усердием. Все подробности, предоставленные друзьями покойного Анджело, были тщательно собраны. Из этого материала был написан интересный отчет, который следует ниже. Во французском переводе он теряет в изяществе стиля, ибо г-жа Пиклер, которая записала его на немецком языке, обладает редким талантом писать одинаково хорошо как прозой, так и стихами. Я с большим удовольствием выражаю этим добрым людям свою искреннюю благодарность.

ДОКУМЕНТЫ

ПИСЬМА НЕГРИТЯНСКИХ МИГРАНТОВ 1916-1918 ГГ. [1]

Исход негров во время Мировой войны, самое значительное событие в нашей недавней внутренней истории, можно с пользой изучить, читая письма различных мигрантов. Исследователю посчастливилось найти письма от негров всех слоев общества почти из всех частей Юга, и эти письма основаны практически на каждой теме, волнующей человечество. Эти документы послужат руководством для понимания мотива, доминирующего в умах этих беженцев, и реальной ситуации во время потрясений. В целом, эти письма проливают много света на все аспекты жизни негров и, излагая причины беспорядков на Юге, рисуют характер белых, с которыми чернокожим приходилось иметь дело.

Эти письма представляют дополнительную ценность для получения информации о неграх на Севере. Из этих надежных источников студент может узнать, где поселились негры, чем они занимались и как они приспособились к новой ситуации. Здесь можно увидеть последствия потерь, вызванных отсутствием иммигрантов из Европы, конфликт трудовых элементов, свидетельства расовых проблем и угрозу господства толпы.

Письма с запросами информации о Севере

Галвестон, Техас, 24 мая 1917 г.

Сэр: Пожалуйста, сообщите мне о ситуации, ответьте, пожалуйста, заполнять или нет, чтобы я знал. Ответьте сразу.

Даллас, Техас, 23 апреля 1917 г.

Уважаемый сэр: Получив информацию через газету «Чикаго Дефендер» о том, что я могу получить сведения от вас. Я постоянный читатель «Дефендер» и подумываю о том, чтобы уехать отсюда в какое-нибудь место на севере. Имея в виду ваш город, я решил навести у вас справки об условиях работы, жилье, заработной плате и всем необходимом. В настоящее время я работаю чернорабочим в строительном цехе, проработал в фирме пять лет.

Я три года занимался складированием автомобилей для упаковочной компании «Армор», также заявляю, что немного знаю о производстве конфет, гожусь почти на все ради честного заработка. Мне 31 год, у меня очень трудолюбивая жена, детей нет. Если есть возможность для работы любого рода, дайте знать. Любая информация, которую вы можете мне предоставить, будет высоко оценена.

Саванна, Джорджия, 24 апреля 1917 г.

Сэр: Я видел объявление в «Чикаго Леджер», где говорилось, что вы вышлете билеты всем желающим приехать туда. Я женатый человек, с нами только жена, мне 38 лет, и у нас обоих пока отличное здоровье, и мы бы очень хотели приехать туда, при условии, что сможем получить хорошую работу в соответствии с объявлением.

Уинстон-Сейлем, Северная Каролина, 23 апреля 1917 г.

Уважаемый сэр: Цветное население этого места, которое знает вас по вашей великой газете «Эйдж» и другим источникам, желает получить от вас информацию о рабочих местах с лучшими возможностями для них и лучшими преимуществами.

Вы окажете нам большую услугу, если ответите нам заранее.

Мобил, Алабама, 11 июня 1917 г.

Уважаемый сэр: Не могли бы вы прислать мне название общества в Чикаго, которое заботится о цветных эмигрантах, приезжающих на север в поисках работы. Некоторое время назад я видел название этого общества в «Дефендер», но в последнее время оно не появляется в газете, поэтому я любезно прошу вас попытаться узнать название этого общества и прислать его мне в этот город.

Мобил, Алабама, 27 апреля 1917 г.

Сэр: Ваше объявление, появившееся в «Чикаго Дефендер», побудило меня написать вам без промедления. В течение семи предыдущих лет я имела репутацию первоклассной прачки в Сельме. У меня большой опыт работы со всеми машинами в этой прачечной. Эта прачечная известна своей искусной работой, аккуратностью и т. д. Мы выполняем пробные работы для различных прачечных соседних городов, а именно: Монтгомери, Бирмингема и Мобила один или два раза в год. В настоящее время я занимаюсь домашней работой, но хотела бы связаться с чикагским... У меня есть огромное желание получить четкую информацию, как устроиться на хорошую должность. У меня есть письменная рекомендация от мастера, на которую я в значительной степени полагаюсь как на помощь. Вы окажете мне благородную услугу, ответив в кратчайшие сроки с описанием всей работы.

Джексонвилл, Флорида, 25.04.17.

Уважаемый сэр: читая экземпляр «Чикаго Дефендер», заметил, что если я свяжусь с вами, вы поможете мне с трудоустройством. Я сейчас работаю в дорожном отделе железной дороги Флориды Восточного побережья, и я, и мои друзья были бы очень рады связаться с вами как с рабочими. Мы были бы более чем рады сделать это и высоко оценили бы, если бы вы посоветовали, где мы можем получить работу, довольно хорошую заработную плату, а также возможно ли, чтобы мы могли получить транспорт до места назначения. Мы рабочие люди с семьями. Пожалуйста, ответьте сразу, я ваш покорный слуга. Мы не привередливы насчет электрического освещения и всего остального, я хочу только довольно хорошую заработную плату и постоянную работу.

Пенсакола, Флорида, 28 апреля 1917 г.

Уважаемый сэр: Я видел в «Чикаго Дефендер», что в небольших городах недалеко от Чикаго требуются люди на справедливую заработную плату. Поскольку я хочу обосноваться на севере, я посчитал очень необходимым проконсультироваться с вами по поводу этой работы, надеясь получить от вас полные подробности, жду ответа.

Атланта, Джорджия, 30 апреля 1917 г.

Сэр: Я был бы очень благодарен, если бы вы объяснили мне, как получить работу и на каких условиях. Я приезжаю в Чикаго этой весной и хотел бы знать, что именно делать, был бы благодарен и признателен за письмо от вас в ближайшее время с ответом на то, что я хочу знать.

Виксберг, Миссисипи, 5 мая 1917 г.

Сэр: Просто хочу, чтобы вы дали мне несколько слов информации о ситуации с рабочей силой в вашем городе или на зерновых фермах Южной Дакоты, каковы их предложения и их адрес. Буду благодарен за любую информацию по этому поводу.

Фуллертон, Луизиана, 28 апреля 1917 г.

Уважаемый сэр: Я читал, что вам требовалась рабочая сила в девяноста милях от Чикаго, как называется это место и какая железная дорога туда идет, я хочу приехать на север и хочу постоянную работу там, сколько вы платите в день, я ничего не знаю о формовочных работах, но 10 лет работал с техникой. Дайте знать, сколько вы платите за такую работу, и можете ли вы дать мне работу такого рода или работу чернорабочего, и дайте знать ваши расценки и сколько часов в день.