«Интимные письма Эстер Пиоцци и Пенелопы Пеннингтон, 1788–1821»

Интерес миссис Пиоцци к «малышке Сесилии» в некоторой степени объясняется тем фактом, что она была ее крестницей; но ее портрет работы Лоуренса, нарисованный в этом году, безусловно, предполагает замечательного и развитого не по годам младенца. Она была единственной из дочерей миссис Сиддонс, пережившей свою мать.

СЕСИЛИЯ СИДДОНС

Р. Дж. Лейна по сэру Томасу Лоуренсу

Brynbella, 10 Jan. 1798.

Прежде чем долгожданный пластырь будет наложен на мою правую руку, я использую ее еще раз, чтобы заверить моего очень нежно вспоминаемого друга, что она никогда не была забыта ни на мгновение. Но я написала такое чрезвычайно длинное письмо Харриет Ли давным-давно, на ненавистную тему себя и семейных дел, и она ответила мне так холодно и сухо, что я подумала, что никому не понравится переписка такого рода; и почувствовала себя неспособной пробовать другие, более занимательные. Желание увидеть наше место и наших знакомых привело нас сюда для трехмесячного развлечения 10 октября — я имею в виду августа прошлого года, и первое, что мы услышали, было то, что миссис Мостин [вернулась домой] — без сомнения, сказала я, чтобы ее мог осмотреть мистер Мур, который был так любезен и внимателен, когда она была в той же местности, прикованная болезнью семь лет назад, и дорогая мисс Уэстон предложила поехать с нами в Лиссабон после того, как Хейгарт сказал, что ее здоровье требует континентального воздуха. Мы послали и поехали, и были приняты вежливо, и не нелюбезно; так что я подумала, что мы на условиях, как это называется, и слуга ежедневно отправлялся узнавать, как она поживает. Мисс Трейл, которая была с ней, всегда возвращалась с ответом, что все идет как нельзя лучше. Так что мы вышли, как обычно, навестить наших соседей, и в доме одной леди услышали внезапно и случайно не только о ее болезни, но и о ее крайней опасности. Мистер Мур был в комнате, где мы это услышали; ее осматривали люди из Честера и Рутина, которых ни она, ни я никогда не видели, но хотя так странно отброшенная в сторону, мистер Мур, чтобы успокоить мою тревогу, побежал узнать подробности, а я сидела в агонии внизу города Денби, пока лакей скакал вперед, чтобы просить о моем допуске. В нем было отказано. Катастрофические сцены... последовали; и мистер Пиоцци пролил слезы при рассказе о ее тяжелых страданиях. В должное время я была допущена и предупреждена сделать мой визит коротким, и так я и сделала. Визит был холодно, но не нелюбезно, в течение 3 месяцев, возвращен — и все прошло тихо. Судебный процесс по взысканию денег, потраченных на Сесилию, пока она оставалась с нами, продолжался, конечно; и на днях почти мастер вынес отчет против мистера Пиоцци, который, по его словам, не мог принудить к оплате, но что Мостин должен быть странным человеком (было его выражение), чтобы так стараться выжать необходимые расходы своей жены из кармана тестя; и добавил — «Я могу сказать вам, джентльмены, что если бы вы пришли ко мне как Джон Уилмот, а не как мастер в канцелярии, я бы решил совсем иначе, действительно». Адвокаты с обеих сторон просили его даже теперь встать между нами и канцлером и действовать как арбитр. «Если ваши клиенты пожелают», — ответил он, — «так я и сделаю». Мистер Пиоцци написал, чтобы выразить свое согласие, но когда мы спросили мисс Трейл относительно решения ее брата и сестры, она сказала, что это тема, которая никогда не занимала их умы даже на мгновение. Я попросила ее напомнить им об этом, и ночью пришла записка с «надлежащими поклонами; мистер Мостин возьмет время на размышление». И так он и делает, ибо это было две недели назад.

Вот и все о превосходстве, с которым обращались с вашим бедным униженным и сильно смиренным другом; теперь о домашних утешениях. 20 октября мой господин лег в постель с яростным приступом подагры в груди, боку, спине и ключице, но вскоре закрепившись в одной пятке и одном пальце ноги, она разорвала их в самые ужасные язвы, которые я или бедный мистер Мур когда-либо видели. Там подагра грызла и кусала в течение 12 полных недель, в течение которых поистине несчастный пациент переносил мучения невыразимые, и, я полагаю, редко переносимые: его письма из Италии раздражали даже эту боль рассказами о том, что братья, сестры, друзья и т. д. терпят от алчности этих подлых французов — лживых, как они жестоки, и наглых, как они успешны. Его собственный город был непосредственной сценой бедствия, и все они полностью и неизбежно разорены. Поблагодарим Бога, что их еще не позвали сюда, они не причинят нам вреда, пока их не позовут. Именно наших собственных предательских гадюк я боюсь — не французов: и налогов я не боюсь, кроме как в том, что это дает повод для злоупотреблений тем, кто возражает против всего предложенного и не предлагает ничего сам.

Мы на дырявом корабле, мы должны качать или утонуть, и те — величайшие враги всеобщей безопасности, кто кричит: «О, не утомляйте бедных людей у насосов такой тяжелой работой; посмотрите, как вы жестоки, чтобы подгонять их так сверх их сил!» Совсем не жестоко; давайте качать сейчас с духом, и судно может еще добраться до гавани, но сейчас не время для всеобщего расслабления.

Когда я переходила Альпы с мистером Пиоцци, вид ужасного обрыва напугал меня, и я сказала, что пойду пешком: это было очень поздно прекрасным летним вечером. «Сиди смирно», — крикнул мой господин. «Я не могу сидеть смирно», — ответила я, — «остановись, остановись!» «Ты беспокоишь кучеров, ты заставишь их перевернуть нас, пожалуйста, сиди смирно». Нет, я не хотела сидеть смирно, я хотела идти пешком. «Ну, иди тогда», — сказал мистер Пиоцци, — «если ты хочешь идти; там стаи волков бродят по горам сейчас, мне сказали об этом на последнем постоялом дворе; они найдут свою добычу в одно мгновение». О, вы не можете представить после этого, как тихо и смирно я сидела в карете. Британия в подобной ситуации должна действовать как Э. Л. П. Она должна оставить кучера в покое, и он избежит обрыва; она не должна подвергать себя этой стае волков.

Но моя ревматическая рука болит даже от такого количества писанины, и сердце мое болит от моих собственных душевных страданий и телесных мук моего мужа; моя верная душа также болит из-за общего давления на нашего храброго Короля и искусного Министра; но хотя Сесилия и отказывается вернуть 1400 фунтов, которые она должна мистеру Пиоцци, я не буду жалеть о налогах, и он не будет пытаться уклониться от них. Мы вырастили двух щенков, которых я собиралась утопить, чтобы они тоже могли быть записаны.

Мать мистера Мостина, с которой наша высокомерная Сеси обошлась не намного лучше, чем со мной, продала одно из своих поместий за 10 000 фунтов и отдала деньги своей дочери. Она уехала жить в Бат, как мне сказали...

Когда мистеру Пиоцци станет лучше, мы намерены отправиться в Стретем-парк, уладить наши дела, вернуться сюда, жить скромно и отложить достаточно денег, чтобы оплатить наши справедливые долги и похоронить нас. Если бы мы могли прожить еще 3 года, наш доход был бы свободен от всяких обременений, и я бы опубликовала еще один сборник шуток: но здоровье нас обоих заметно ухудшается. Любите нас, молитесь за нас и пишите снова в скором времени...

Дружелюбным мастером в канцелярии был Джон Уилмот из Берксвелл-холла, член Королевского общества, член парламента от Тивертона и Ковентри, который в 1812 году принял дополнительную фамилию Эрли и был предком нынешнего сэра Джона Эрли-Уилмота, баронета.

«Искусным Министром» был, конечно, Питт, которого втянули в войну вопреки его убеждениям, и хотя он вел ее изо всех сил, он не упускал возможности работать ради мира. Однако теперь это казалось еще более далеким, чем когда-либо, из-за всеобщего страха и ненависти, вызванных планируемым французским вторжением.

Streatham Park, 27 Feb. 1798.

Моей дорогой миссис Пеннингтон будет приятно увидеть письмо, датированное старым Стретем-парком. Мы добрались туда в пятницу, после путешествия, ставшего приятным благодаря частым остановкам по пути... Два дня мы восхитительно провели с отшельницами в коттедже Лланголлен, где, я думаю, вы охотно оставили бы свое сердце в плену. Они покоряют и держат в своем зачарованном замке всех путешественников, проезжающих по той дороге — по крайней мере, всех тех, для кого они расставляют свои сети. Харриет Ли спаслась по какой-то поэтической случайности, но им нравится ее книга. Мы были голодны до удовольствий после столь долгого поста и наслаждались всем с двойным восторгом.

Мои нервы, однако, ужасно расшатаны, и я верю, что мы должны и вернемся домой в Уэльс через Бат и Бристоль, и обнимем нашу дорогую миссис Пеннингтон... Но мы не будем говорить об ухудшении здоровья. Отдельные личности сейчас значат меньше, чем когда-либо, в то время как Нация, Континент, сам Мир, кажется, находятся в своих последних конвульсиях. Можно ли приложить слишком много усилий, чтобы не пустить этих мародеров, этих вредителей общества, которые потрясли такое здание до самого основания? Я думаю, никаких усилий недостаточно, хотя наши Министры, Солдаты и Моряки подают возвышенный пример, конечно; и мы все должны следовать на расстоянии.

Мы дали объявление о сдаче Стретем-парка в аренду на три года: если бы мисс Трейл согласились принять его бесплатно, оплачивая только налоги, они получили бы его даром; но какой-нибудь вельможа, сокращающий свой штат, будет платить нам 500 фунтов в год. Я сочла предложение мистера Пиоцци молодым леди по-отечески добрым, но они отказались с презрением. Они привыкли отказываться от хороших предложений, как мне говорят люди.

Жена мистера Мостина теперь совершеннолетняя и владеет 40 000 фунтов, но мы не можем получить от них ничего, кроме счетов торговцев, у которых Сеси брала товары без нашего ведома или согласия, пока жила в нашем доме; и эти счета Мостин подло отказывается оплачивать, потому что, как долги несовершеннолетней, люди не могут его арестовать. Так устроен мир, стоит ли удивляться, если Господь Бог устал от него? Я сама почти устала от него.

Погода, однако, очаровательная. Вы ошибаетесь, считая Бринбеллу холодным местом. Садовник принес мне два горшка самых прекрасных гвоздик, которые я когда-либо видела в своей жизни, на мой день рождения, 27 января этого года; а у нас нет оранжереи. Склон нашего холма особенно теплый, совсем как кот-роти... Суррей выглядит удивительно скучным и унылым по сравнению с блестящими пейзажами из окон наших гостиных и спален в Уэльсе. Но суета здесь меня забавляет, и мне нравится вид Лондона, похожего на муравейник, внезапно потревоженный палкой.

Я еще не видела дорогую Сиддонс, но искренне радуюсь тому, что слышу о ее счастье. Будучи удачливой любимицей Фортуны, мы заставили ее купить нам лотерейный билет в этом году и выбрать нам номер. «Радость придет вовремя в такой нужный час», как говорит Джульетта. И к слову о Джульетте, мисс Гамильтон кажется совершенно счастливой со своим Ромео. Никто не был так добр, как ее родители. Они отдали ее замуж, они раздевают себя, чтобы обставить ее дом, и теперь добавляют к своей чрезмерной любви к ней свое обожание мистера Холмана, который, я действительно верю, будет вести себя очень мило и достойно со всеми...

Любопытный отчет об открытиях, сделанных во внутренних частях Африки, где, как теперь предполагается, давно проживали большие города и цивилизованные народы, сильно привлекает мое внимание; и много мы будем болтать, когда встретимся, на эти темы и тысячи других...

«И радость приходит вовремя в такой нужный час». — Ромео и Джульетта, III. v. 106.

ДЖОЗЕФ ДЖОРДЖ ХОЛМАН

Гравюра У. Ангуса по оригиналу Додда, 1784 г. Из собрания Британского музея

Знаменитыми леди Лланголлена были леди Элеонора Батлер, сестра Джона, семнадцатого графа Ормонда, которая удалилась от общества примерно двадцать лет назад со своей подругой Сарой, дочерью Чамбра Брабазона Понсонби, кузиной графа Бессборо. Они сняли коттедж в Плас-Ньюидд в долине Лланголлен, где прожили полвека, и их посещали большинство знаменитостей того времени. Примерно за два года до этой даты Анна Сьюард написала в их честь свою поэму «Долина Лланголлен». Леди Элеонора умерла в 1829 году, а ее подруга — в 1831 году.

Джозеф Джордж Холман, член Куинз-колледжа в Оксфорде, хотя он так и не получил степень, дебютировал на сцене в 1784 году в Ковент-Гардене, где играл до 1800 года. Его жена, так часто упоминаемая в письмах, была Джейн, дочь преподобного достопочтенного Фредерика Гамильтона, отпрыска семьи герцога Гамильтона.

В 1795 году Мунго Парк отправился из Гамбии исследовать течение Нигера, а впоследствии посетил штаты на южной окраине Великой Сахары, вернувшись через Америку в 1797 году. Отчет о его экспедиции был составлен для Африканской ассоциации в 1798 году, что, вероятно, и видела миссис Пиоцци, но его собственный подробный отчет был закончен только в 1799 году.

Streatham Park, Tuesday, 27 Mar. 1798.

Моя дорожайшая миссис Пеннингтон — слишком хорошая женщина, чтобы желать, чтобы я давала обещания, которые не могу сдержать, и слишком добрый друг, чтобы не жалеть, что у меня нет уверенности в завтрашнем дне. Если мы сдадим этот дом, как надеемся, мы, возможно, и я надеюсь, сможем провести следующую зиму или весну в Бате, Бристоле и их окрестностях; возможно, мы сможем уговорить вас поехать с нами в прелестную Бринбеллу, где, кажется, окончательно определено наше любимое место жительства. Но все так неопределенно. Англия, Европа, весь мир кажутся такими потрясенными и неспособными судить о своей судьбе на 3 или 4 года вперед, что я абсолютно считаю самонадеянностью, граничащей с безумием, обещать что-либо насчет приезда сюда или поездки туда. Я полагаю, мы все должны делать то, что нам подходит в данный момент.

Дорогой мистер Уолли больше всех подтверждает пророчество о том, что «человек будет стремиться пойти в город, но не сможет». Он сам предлагал отправиться в Ирландию в этот самый день в компании сэра Уолтера Джеймса; но они оба теперь не поедут, я надеюсь, когда целые семьи стекаются оттуда в Уэльс и т. д. в поисках убежища. Мы обедали в его и миссис Уолли компании у миссис Сиддонс на прошлой неделе и ходили с ними вечером на «Эйдуранион», красивое астрономическое шоу. Мария обедала в той же комнате и выглядела (для меня) как обычно, однако все говорят, что она больна, и, по сути, ей пустили кровь в тот самый вечер, пока мы были на лекции. Запереть молодую, получахоточную девушку в одном неизменном воздухе на 3 или 4 месяца — это, я думаю, сделало бы любую из них больной, да еще и раздражительной. Но это новый способ заставлять их вдыхать свой собственный зараженный воздух снова и снова, вопреки старым книгам, старому опыту и здравому старому смыслу. Ах, мой дорогой друг, существует много новых способов — и к ужасному месту они ведут. Вам следует прочитать книгу Робинсона, а мне следовало бы перевести и сократить книгу Баррюэля, если бы я выполняла свой долг перед публикой, но у меня действительно нет времени. Моя собственная долгая, тяжелая работа, которой я занята, отнимает каждую минуту, которую можно уделить семейным делам. Мистер и миссис Мостин, однако, не доставляют мне хлопот, я не видела и не слышала от них ничего уже много месяцев...

Интересно, носят ли у вас прелестные мисс однотонные панталоны и чулки и прически «под Брута», как они делают здесь. Это ужасное зрелище: но никто в этой части света не считается смешным, кроме епископов и лордов, которые приказали танцовщицам оперы снова надеть одежду или покинуть страну. Мои прекрасные дочери заключили союз с домом Сиддонс, что я чувствую, несколько охлаждает меня по отношению к ним. Не беда! Те, кто знает мир, ничему не удивляются: те, кто не знает, должны познать мир или покинуть его. Моя всегда добрая миссис Пеннингтон все еще принадлежит к старой школе и помнит наставление, данное старым отцом Гомером 3 или 4000 лет назад, говорящее, что

A gen'rous friendship no cold medium knows,

Burns with one love, with one resentment glows;

The same our views, our int'rests still should be,

My friend must hate the man that injures me.

Но мы поговорим о народном бедствии, если угодно, оно поглощает, или должно поглощать, частные дела полностью. Я хочу, чтобы вы прочитали «Тру Бритон» от 8 марта. В нем есть письмо из Венеции, которое мы знаем слишком хорошо, чтобы сомневаться в его подлинности. Я сама перевела и напечатала его, чтобы никто не оставался в неведении относительно того, как Франция обращается с теми, кто никогда ее не оскорблял. Чего нам ожидать от французского великодушия? Давайте, как швейцарцы, продадим свои жизни как можно дороже. Они сопротивляются и их рубят на куски. Италия подчиняется, ее грабят и разоряют; как говорит Поуп о знаменитой герцогине Мальборо,

Who breaks with her provokes revenge from Hell,

But he's a bolder man who dares be well.

Я хочу, чтобы они привели свое вооружение в движение; возможно, Господь Бог позволит нам уничтожить его, и тогда Континент может быть избавлен от этого ужасного бича. Их итальянские и голландские подданные вскоре восстали бы, и их бы знатно погоняли. Бедствия дома последовали бы за неудачами за границей, и они закончили бы как один из своих собственных воздушных шаров, охваченный огнем, пылающий, сгорающий и падающий на землю. Это наш единственный шанс — единственная надежда вашей всегда преданной

Э. Л. П.

Исход из Ирландии был вызван опасениями восстания «Объединенных ирландцев», которое тогда готовилось. Главные заговорщики были только что арестованы, когда писала миссис Пиоцци, и вскоре после этого было объявлено военное положение.

Опасения миссис Пиоцци по поводу Марии Сиддонс оказались слишком обоснованными. Вскоре после этого было опробовано изменение лечения, и в июне ее отправили в Клифтон в надежде, что смена воздуха и курс «вод» могут помочь ее недугу. На время она получила облегчение, и, поскольку ее мать не могла быть с ней, миссис Пеннингтон взяла на себя заботу. Но болезнь зашла слишком далеко, и четыре месяца спустя она умерла, до конца окруженная заботой своей сестры Салли и миссис Пеннингтон.

Джон Робинсон, секретарь Королевского общества Эдинбурга и профессор натуральной философии в университете, был важным автором третьего издания «Британской энциклопедии». Упомянутая работа была опубликована в 1797 году под названием «Доказательства заговора против всех религий и правительств Европы, осуществляемого на тайных собраниях масонов, иллюминатов и читательских обществ, собранные из достоверных источников». Книга, которую современные критики описывают как «поспешную продукцию», была в основном посвящена французским и немецким обществам.

Аббат Баррюэль, альмонарий принцессы Конти, написал в 1794 году историю духовенства во время Французской революции. В 1797 году он опубликовал свои «Мемуары по истории якобинства», призванные показать, что Революция была делом рук Вольтера и его друзей и была направлена прежде всего против религии, а лишь во вторую очередь — против правительства. Английское издание, о котором миссис Пиоцци, по-видимому, не слышала, появилось примерно в то же время.

Братья Монгольфье открыли принцип теплового аэростата в 1783 году, и в том же году братья Робер (также французы) наполнили шар водородом. То, что, несомненно, имела в виду миссис Пиоцци, — это трагическая судьба Пилатра де Розье (первого человека, доверившего себя воздуху), который в 1785 году попытался объединить обе системы, с катастрофическими результатами. Шар загорелся, и он вместе со своим спутником погиб.

Унизив Австрию, Бонапарт обратил свое внимание на Англию. Была собрана армия, которая двинулась к Ла-Маншу, чтобы дождаться удобного момента для переправы, когда будет собрано достаточно транспорта. Но более масштабные планы восточной кампании теперь занимали его мысли, и проект вторжения не продвигался энергично. Действительно, возможно, он был задуман скорее для того, чтобы отвлечь внимание от подготовки к его египетской экспедиции.

Стретем-парк, последнее воскресенье апреля 1798 г.

Что ж, дорожайшая миссис Пеннингтон! Мы были в Лондоне с тех пор, как я получила ваше последнее доброе письмо. И что же мы видели в Лондоне? Ну, мы видели некоторые картины, добычу из Италии и Фландрии, которые французы продают тем, кто предложит больше всех; — и мы видели очаровательную Сиддонс, гордость нашей собственной страны, более восхитительную, чем когда-либо, в этой новой пьесе «Незнакомец». Она не холодна к своим старым друзьям, Бог свидетель, но в доме есть некая ледяная атмосфера, которую я не могу описать. Одна из причин может заключаться в том, что, поскольку все сейчас принимают чью-то сторону, и многие ходят туда, кто не на вашей и моей стороне, так оно и должно быть; и я всегда встречаю там мистера Твисса, свирепого человека, который женился на ее сестре, с коричневой прической «под Брута» — я чувствую страх перед всеми мужчинами, которые ее носят.

Видели ли вы мои «Три предостережения», использованные в политических целях в новом памфлете? Он скоро будет в Бристоле, без сомнения, так как, кажется, он популярен у публики.

Мистер Уолли скоро покинет эти шумные сцены ради своего коттеджа, и мы скоро вернемся домой в Бринбеллу, я надеюсь. Мой бедный хозяин слишком хромает, чтобы маршировать на службе Короля, но он хороший лоялист и лучший оптимист, чем его жена, хотя я действительно думаю, что дела поправляются. Люди кажутся напуганными временами, не боясь французов: и это именно тот дух, который я хотела бы, чтобы они проявили. Наши моряки и солдаты верны делу, и вооруженная нация (хотя и небольшая) непреодолима. Если бы Богу было угодно, чтобы высадка произошла сейчас и провалилась, Англия была бы счастливее и, боюсь, гордее, чем когда-либо; ибо не осталось другого места, которое Франция могла бы завоевать, а лорд Бридпорт обещает защищать нас храбро.

Мистера и миссис Мостин пригласили встретиться с нами на короткий обед у мисс Трейл в тот день, когда мы все были приглашены на бенефис дорогой Сиддонс. Так что мы сделали реверансы, улыбнулись, выпили за здоровье друг друга и побежали в свои отдельные ложи в театре, и избежали всех объяснений; и это прошло отлично... Леди Дерби так изменилась, что вы бы ее не узнали — стала такой невероятно толстой, и белой, и ее волосы изменились — но не ее милый характер и приятные манеры, которые остаются по-прежнему превосходно прекрасными. Миссис Холман стала действительно красивой и кажется самой счастливой из людей; так что вот «храбрые перемены», как сказал Шут мистеру Уолли. Мистер Холман — очень приятный и очень непринужденно любезный человек... Ваш старый знакомый мистер Роджерс все еще остается холостым...

Последняя книга Хелен Уильямс прекрасна, но она злая маленькая демократка, и, как мне сказали, живет открыто с мистером Стоуном, чья жена все еще жива. Никто не говорит мне ничего о докторе Муре, но Камберленд продолжает писать пьесы и романы; а я посреди большой книги, дай Бог, чтобы она по этой причине не оказалась скучной; но я сама буду добрым оптимистом. Харриет Ли никогда не присылала мне «Наследство Розелвы» — скажите ей, что я так говорю. Когда выходят следующие «Кентерберийские рассказы»? Люди удивляют меня тем, что так поворачивают головы, чтобы придумывать сочинения — я никогда не могла этого сделать.

Прощайте! Мы сдали это место за 550 фунтов в год на 3 года; и если мы прогоним французов и дела начнут налаживаться, как говорят моряки, мы приедем в Бат и Бристоль в самые первые месяцы следующего Нового года...

«Незнакомец» был зрелищной драмой, адаптированной из трагедии Коцебу, рассказывающей об испанцах и индейцах в Америке, которая имела большой успех в Англии благодаря своим патриотическим настроениям, которые интерпретировались как имеющие отношение к текущей истории. Не менее четырех английских переводов, один из которых «Монаха» Льюиса, появились в течение этого года. Адаптация Шеридана была опубликована только в 1799 году.

Фрэнсис Твисс, сын английского купца в Голландии, женился в 1786 году на Фрэнсис (Фанни), второй дочери Роджера Кембла и сестре миссис Сиддонс, которая тогда ушла со сцены и, помогаемая мужем, держала школу для девочек в Бате. После замужества ее описывали как «большую, как дом»; в то время как ее муж, который принимал «абсолютные облака нюхательного табака», был худым, бледным и сутулым, но очень догматичным. В 1805 году он составил первую конкорданцию к Шекспиру.

Политическая версия поэмы миссис Пиоцци называлась «Три предостережения Джону Буллю перед смертью, от старого знакомого публики», в которой Джона призывают проявить «единодушный дух в содействии правительству, справедливое и мужественное уважение к нашей установленной религии и немедленное исправление нравов». Авторство, по-видимому, не было раскрыто.

Последней работой Хелен Уильямс была «Поездка в Швейцарию, или взгляд на нынешнее состояние правительств и нравов тех кантонов, со сравнительными очерками нынешнего состояния Парижа». Поездка была совершена в компании со Стоуном, который был отправлен туда с миссией французским правительством.

В «Таинственном браке, или Наследстве Розалвы» Харриет Ли представила то, что она заявила как оригинальную черту, а именно женщину-призрака; но это не помогает сюжету, который «Бритиш критик» отбрасывает как «обычный», в то время как персонажи, будь то ангельские или дьявольские, были лишь банальными, а стихи были худшей частью представления. «Критик» признал, однако, что «Кентерберийские рассказы за 1797 год», опубликованные в этом году, показали много изобретательности и фантазии, и выразил надежду на большее.

Пятиактная пьеса Камберленда «Ложные впечатления» появилась в 1797 году в Ковент-Гардене и имела умеренный успех. «Бритиш критик» подводит итог: «только набросок, но набросок мастера, который мог бы быть проработан во что-то гораздо лучшее».

Сама миссис Пиоцци, очевидно, теперь приступила к «Ретроспекции», своей самой амбициозной и, вероятно, наименее успешной работе, которая была завершена только в 1801 году.

Shrewsbury, Thursday, rejoycing day, 1798.

Мой очень дорогой друг, — ваш милый сердечный ответ должен был получить благодарность раньше, хотя теплее я не имею, но я действительно боялась сказать, что мы не можем приехать; так много огорчений и комбинаций произошло, которые, как я часто думала, помешают нам. Мы, однако, так далеко на нашем пути... Пятка моего хозяина очень плоха, но мы приедем, прихрамывая; и мистер Пеннингтон чрезвычайно любезен, сделав нам такое щедрое приглашение. Вы будете делать с нами все, что пожелаете, в течение одной целой недели, а затем мы, если возможно, поселимся в хорошем доме в Бате, где вы нанесете ответный визит на месяц.

А теперь, чтобы дела могли выглядеть, могли действительно выглядеть так, как они привыкли, Аллен вернулась ко мне на службу... Ни одна из нас не была хорошо устроена или счастлива с тех пор, как мы расстались, поэтому мы снова вместе. Горничная, которая сменила Аллен на моем месте, была леди из хорошей семьи и с приятными навыками; но я верю, что ни она не нравилась мне, ни я ей. К моему большому изумлению и смятению, за три дня до того, как мы уехали из дома, две недели назад, эта леди вышла замуж за нашего валлийского садовника... В этот момент, однако, у меня есть утешение видеть себя снова со своей старой служанкой, которая, прожив семь лет в моем доме, ненавидела всякую другую... Она будет рада снова увидеть дорогую мисс Уэстон, но чья радость может быть подобна моей? Прошло семь лет с тех пор, как я была в Сомерсетшире, и шесть лет с тех пор, как мы обняли нашу дорогую Софию. Дай Бог нам счастливой встречи! но мой бедный хозяин хромает, как дерево...

[П.М. «Денби»]

Я напишу очень длинное письмо дорогой миссис Пеннингтон 1 августа 1798 года, вопреки мисс Оуэн, которая говорит, что приехала сюда ради моей компании и не хочет терять ни ее части. Она должна потерять немного, однако, ибо я не расстанусь со старыми друзьями из-за отсутствия общения пером и чернилами. Если бы Богу было угодно, чтобы мы встретились в следующем году, мы бы много болтали — и я не буду отчаиваться... Я действительно думаю, что мы встретимся — и обсудим ложные и угасающие надежды, которые, как мы видим, люди питают относительно мирного восстановления Европы после всех этих потрясений...

О моей тяжелой работе я могу дать лучший отчет на словах, чем в письме; вы увидите ее, если мы приедем на Запад. Но что касается перевода Баррюэля, мое сердце желало сделать это двадцать раз, только кто-то всегда вступал передо мной каким-то образом и делал мои хлопоты ненужными.

У вас есть книга Робинсона, без сомнения, и странное совпадение между ней и французской должно обязательно убедить весь мир в тех ужасных истинах, которые они обе утверждают. Люди должны быть начеку в такие времена огромного нечестия. Вы читали жизнь покойной леди мистера Годвина? Вот мораль, достойная новых огней философской религии: умоляю, прочитайте ее.

Книга Хелен Уильямс не лишена опасности. Она вливает свой яд в такой сладости стиля и в таких умеренных количествах; я думаю, ни одна порча не имеет лучшего шанса распространиться.

Две Эмили восхитительны. Всегда на грани невозможности, очаровательное перо Софии заставляет читать дальше и убеждать себя на мгновение, от строки к строке, что женщина, сделанная совершенно уродливой, должна быть способна вдохновить нежнейшую страсть и иметь силу, кроме того, удержать мужчину от наслаждения всеми теми удовольствиями, на которые его ранг и ранг их детей дают ему право. Это может быть так, но история Лотера о скелете ближе к моей вере. Чудо на десять минут, от которого сердце не восстает, будь оно хоть сколько угодно вопреки природе и опыту, чудо на десять лет — это действительно чудо. Развязка, однако, изысканно управляема, и то возвращение к теме, как называют это музыканты, которое отмечает все последние страницы, возвращая первые к вашему воспоминанию, кажется мне шедевром искусства и мастерства. Это очень красивая книга.

Я думаю, мисс Сьюард никогда не пишет сейчас. Леди-отшельницы в Лланголлене, которые собирают каждую редкость в литературе, являются ее большими поклонницами. Вы в переписке с ней сейчас?

Вот моя бумага исчерпана, и ни слова о политике. Но что это значит? Есть только два пути. Либо вы должны ползать перед французами, как другие нации, либо вы должны тратить все свои деньги, чтобы противостоять им. Я бы не колебалась за себя; я предпочла бы быть обложенной налогами, пока не была бы вынуждена копать картофель и варить его, чем видеть аббата Сийеса в королевской гостиной: и я надеюсь, Его Величество предпочел бы быть убитым, сражаясь во главе своих верных подданных против этих атеистов, чем принять их в свое доверие, тех, кто недостоин стоять перед его глазами. Он один, кроме короля Неаполя, отказался быть иллюминатом. Вы увидите, они продержатся дольше всех...

СОФИЯ ЛИ

By Ridley after Sir Thos. Lawrence, 1809

Из коллекции А. М. Бродли, эсквайра.

Переписка с Анной Сьюард прекратилась в 1791 или 1792 году, когда «Лебедь» почувствовала своим долгом написать миссис Пеннингтон, как она говорит миссис Пауис, «с искренностью с моей стороны, которую я считала необходимой для ее благополучия, но которую ее дух был слишком высок, чтобы стерпеть». Разрыв в их дружбе не был исцелен до 1804 года.

Уильям Годвин, автор «Исследования о политической справедливости», познакомился с Мэри Уолстонкрафт после того, как она была брошена Имлеем в 1796 году, и в марте 1797 года они поженились, хотя церемония была несовместима с мнениями, которые они оба исповедовали. Она умерла в сентябре того же года, вскоре после рождения их единственного ребенка Мэри, второй жены Перси Биши Шелли. «Мемуары автора „Защиты прав женщины“» были опубликованы ее мужем в 1798 году, как и ее собственные посмертные работы. Впоследствии он сделал предложение Харриет Ли, но получил отказ.

Эммануэль Жозеф, граф Сийес, каноник Трегье, приняв принципы Революции, стал депутатом от Парижа, помогал сформировать Национальное собрание и был одним из тех, кто голосовал за смерть короля. Он отказался от места в Директории в 1797 году, но принял его два года спустя и вместе с Бонапартом спланировал переворот 18 брюмера.

Бринбелла, пятница 24 сентября 1798 г.

Моя дорогая миссис Пеннингтон была очень добра, думая о старых друзьях, когда так много текущих дел, да еще и таких важных, заполняли и ум, и время. Пусть все закончится к лучшему!

Я не могу больше угадать, где на самом деле миссис Сиддонс, чем где Бонапарт. Газеты объявляют ее в Друри-Лейн, играющей для семьи Палмера. Письмо от друга из Брайтхельмстоуна рассказывает, как она играет миссис Беверли для развлечения принца Уэльского, леди Джерси, леди Дирхерст и леди Лейд; и как она живет там в доме, где я часто жила до того, как имела удовольствие знать ее. То, что вы говорите, заставляет меня верить, что она в Хот-Уэллсе. Где бы она ни была, там лучшее собрание красоты, талантов и осмотрительности, которое когда-либо украшало женский характер. Ей придется много страдать, боюсь, но она будет страдать с кротостью и покорностью, приличием и терпением. Вы, мой дорогой друг, будете иметь свое сознание добрых дел, чтобы поддержать вас в этой тяжелой сцене: но мое сердце обливается кровью за вас, и мое лучшее утешение заключается в надежде, что мы встретимся вскоре после Рождества...

Между тем, почти чудо, что 400 парусников могли так ускользнуть незамеченными от адмирала Нельсона и его флота наблюдения. Епископ Сент-Асафа говорит, что пока мы смотрим на них в Леванте, придут вести, что они на побережье Ирландии. Он может быть прав, насколько я знаю; вещи случаются так далеко от всякого ожидания. Вы помните встречу в Тире, где тот, кто первым увидел восходящее солнце, должен был быть провозглашен королем. Все смотрели на восток, конечно, кроме одного человека, и он, повернувшись спиной к остальным, первым заметил лучи, стреляющие вверх против высокой башни, в противоположном направлении. Мы будем приветствовать нашего епископа как мудрейшего из предсказателей, если Бонапарт попытается захватить Сестринское Королевство; но я не сочту захватчиков мудрыми в том, что они так долго откладывают свое вторжение. Они теперь дали бы лорду Корнуоллису полный триумф и дали бы нам возможность показать миру, что Франция не производит никакого впечатления на владения короля Георга III.

Читали ли вы несравненную балладу мистера Сиддонса о «Великой нации»? Она действительно превосходна в своем роде...

Если вы все терпимо спокойны на Даури-сквер, спросите, что стало с приятным мистером Крэмптоном, в чьей компании я ужинала прошлой весной на Грейт-Мальборо-стрит, который сказал, что собирается туда, и дал мне первое представление о том, как на самом деле обстоят дела. Я сочла его влюбленным в одну из молодых леди. Пожалуйста, представьте меня им обеим, если они с вами, и заверьте их в моих самых искренних пожеланиях и молитвах (это старомодные вещи); и, моя дорогая миссис Пеннингтон, поддерживайте свой собственный дух, если возможно, ради вашей матери и вашего мужа, и немного ради вашей всегда верной

Э. Л. Пиоцци.

Ясно, что миссис Пеннингтон проинформировала миссис Пиоцци о тяжелом состоянии Марии Сиддонс и дала ей увидеть нечто из тревоги, которую она испытывала; но относительно главной причины этой тревоги и трагедии, которая разыгрывалась перед ее глазами, она, очевидно, хранила строгое молчание — даже перед своим самым близким другом — иначе какое-то упоминание должно было быть сделано в ходе переписки о Томасе Лоуренсе. Этот артистичный, но эксцентричный гений, будучи некоторое время признанным возлюбленным Салли Сиддонс, внезапно перенес свои чувства на Марию, незадолго до ее роковой болезни, и, что самое примечательное, получил согласие всех заинтересованных сторон. Но пока Мария была в Клифтоне, он начал осознавать, что совершил ошибку — что его сердце все-таки принадлежало Салли, и страх, что Мария может потребовать от Салли предсмертного обещания (как это действительно произошло), что она никогда не выйдет за него замуж, на время почти лишил его рассудка. Его взволнованные письма и еще более волнующие интервью во многом добавили тревог миссис Пеннингтон в этот тяжелый период. Вся трагедия, как она раскрывается в письмах наиболее близких лиц, была рассказана нынешним редактором в «Истории любви художника».

Джон Палмер, сын привратника в Друри-Лейн, был актером с некоторой репутацией. Его внезапная смерть в августе 1797 года во время игры в Ливерпуле в «Незнакомце» вызвала большое сочувствие к его семье, и для них были организованы бенефисы в Ливерпуле, Хеймаркете и Друри-Лейн, в последнем из которых, по-видимому, помогала миссис Сиддонс. Письма Салли показывают, что состояние Марии заставило ее оставить свои профессиональные обязательства и поспешить к постели дочери.

Леди Лейд, которая включена в окружение принца, была сестрой Трейла, которая в кризис его дел, как упоминалось во введении, одолжила ему 5000 фунтов, чтобы помочь ему пережить трудности. Фанни Берни описывает ее как «очень красивую, но теперь, я думаю, становящуюся совсем уродливой, по крайней мере, у нее лицо такого типа, которое мне не нравится».

Объяснение побега французского флота от бдительного ока Нельсона заключается в том, что он пошел к северу от Кандии, в то время как он выбрал более прямой курс к югу от острова и поэтому прибыл первым в Александрию, которую он покинул в погоне за французами всего за два дня до их прибытия.

Льюис Багот, епископ Сент-Асафа, более успешный как богослов, чем как пророк, был одним из двух, кого Каупер (в «Тироциниуме») исключает из своего язвительного осуждения епископской скамьи.

"For Providence, that seems concerned t' exempt

The hallowed bench from absolute contempt,

In spite of all the wrigglers into place

Still keeps a seat or two for worth and grace;

And therefore 'tis that, though the sight be rare,

We sometimes see a Lowth or Bagot there."

Brynbella, Oct. 4, 1798.

Ваше письмо, дорожайшая миссис Пеннингтон, пришло за три дня до того, как печатные издания объявили роковые вести. Я не могу дать утешения, конечно; то, что я получаю, исходит из сознания совершенной покорности очаровательного родителя всемогущей воле того, кто распоряжается всем к лучшему; кто вырывает Палмера со сцены жизни средствами, которые наиболее впечатляют человечество, чтобы общее сострадание могло быть возбуждено к его потомству, которое, если бы он умер каким-либо иным образом, было бы полностью забыто миром, хотя и не менее обездоленным, чем сейчас. Та Сила, которая вскоре после этого крадет медленными степенями долго угасающую жизнь Марии Сиддонс у ее друзей средствами, наиболее рассчитанными на то, чтобы утомить их чувства и притупить ту острую скорбь, которая всегда вызывается страданиями юного пациента. Я совершенно уверена, что если бы адмирал Нельсон своей колоссальной победой мог купить мир для Европы, он мог бы через четыре года умереть в своем собственном доме и не быть оплаканным и наполовину так сильно, как прекрасный объект вашего недавнего внимания. Каждое письмо, которое я получаю от каждого существа, наполнено ее похвалой и дышит непритворной скорбью о ее потере. Добродетель, хорошо испытанная через многие очищающие огни, знания, потерянные для мира, который она освещала, и мужество, взятое у острова, защищаемого ее оружием, не вызывают столько скорби, сколько Мария Сиддонс, представленная каждому воображению как милая, нежная и успокаивающая; как молодая, короче говоря, ибо в молодости кроется всякое очарование.

Когда человечество перестанет надеяться и ожидать от поколения, еще не созревшего, того совершенства, которое нельзя найти среди наших собственных современников: по крайней мере, не найти, но с препятствиями такими тяжелыми, что характер едва может их нести? Никогда. Когда Харриет Ли говорит, что нет состояния более завидного, чем состояние бабушки, она имеет в виду, что жизнь не продлится достаточно долго, чтобы разочаровать ожидание счастья от объекта внимания. Но бедная миссис Гамильтон может рассказать другую историю. Она бабушка леди, чей муж — весельчак; ездит вокруг своего собственного бильярдного стола на своем собственном пони и совершает тысячу подвигов, которые могут радовать его собственную бабушку, насколько я знаю (если она у него есть), но пугает предков его жены до смерти.

Что ж! мы встретимся когда-нибудь, я думаю, и обсудим все дела, веселые и грустные. Тем временем скажите дорогой миссис Сиддонс, как искренне я люблю и жалею ее, и примите мое почитающее уважение к той колоссальной дружбе, которую вы проявили через сцены, которые я могу легко представить...

Упоминание о «колоссальной победе» Нельсона показывает, что новости о битве при Ниле, состоявшейся 1 августа, должны были проникнуть в Уэльс, когда писала миссис Пиоцци, хотя депеша Нельсона от 3 августа была опубликована в «Лондон Газетт» только 3 октября.

Следующее письмо было, несомненно, ответом на письмо, дающее более подробный отчет о последних моментах Марии, такие как миссис Пеннингтон посылала нескольким своим корреспондентам, и в которых она довольно долго останавливалась на мужестве и покорности, проявленных Марией в последние дни ее жизни.

Brynbella, 22 Oct. 1798.

Я была чрезвычайно рада, дорожайшая миссис Пеннингтон, когда услышала, что вы освободились. Такие усталости ложатся очень тяжело на такие чувства, но сознание того, на что вы обрекли себя ради друга, будет действовать как сердечное средство через всю вашу жизнь — долгую, я надеюсь и молюсь — и в ее конце вернется теплым и утешительным к вашему собственному нежному сердцу.

Между тем, я не хотела бы вашего потакания фантазии, которая, если не ошибочна, то по крайней мере подвержена грубой ошибке: и моя дорогая София должна быть мудрой и предпочесть сухую мудрость блестящему воображению. Нет никакого реального вывода, который можно сделать из поведения людей в их последние моменты относительно характера, который они поддерживали бы в жизни, если бы их выздоровление было разрешено. Никакого вывода вообще. Великий герцог Мальборо, как известно, проявлял малодушие в час расставания, и люди еще не устали говорить о том, как Сэмюэл Джонсон боялся смерти. Я прочитала однажды в «Медицинских записках» отчет о мистере Беллами, галантерейщике в Ковент-Гардене, его необычайной болезни и спокойной покорности, которые сделали бы честь святому, ученому или герою. Однако дорогой мистер Беллами был совсем обычным человеком, как и следующий человек, и если бы он выздоровел, несомненно, вернулся бы к той же невыдающейся посредственности, в которой он уже прожил 30 лет. Но сама его жалоба стремилась каким-то образом удалить облако с той небесной искры, которая живет во всех; в то время как те расстройства, от которых умерли воин и человек знания, способствовали тому, чтобы эта искра не была видна. Если бы Небеса восстановили всех троих в первозданной силе, они снова сияли бы как солдаты и наставники — люди, которые защищают и приносят пользу своему виду, — другой снова стоял бы за прилавком и продавал шелка по ярдам. Мы не будем оценивать достоинство даже тел, тем более душ, по фигуре, которую они представляют при своем отбытии: ничто не уходит, как мы называем это, ярче, чем огонь из еловых стружек.

Теперь позвольте мне попросить вас, мой добрый, щедрый друг, не считать меня лишенной беспокойства, ни о потерянной Марии, ни о ее выживших поклонниках. Ощущение потери отца не ослабнет так легко, как у нашей выдающейся и теперь вдвойне дорогой миссис Сиддонс. Она должна вернуться к обязанностям и заботам жизни, и в них, как и в своем собственном чистом сердце, найдет лекарство от своего горя. Но его ожидания от красоты дочери, его целенаправленная гордость теми прелестями, которыми, теперь ясно, она обладала, разрушены самым неизлечимым образом. Мне жаль мистера Сиддонса от всей души.

Давайте теперь найдем время, чтобы порадоваться триумфам нашей собственной страны и справедливому наказанию тех вероломных врагов, которые, посеяв семена несчастья в каждой нации, вскоре увидят всех объединенными против них и обязанными своей внутренней безопасностью своим внешним усилиям по их уничтожению; как отравленные принцы в трагедии, которые живут ровно столько, чтобы тиран пал, и заканчивают драму надлежащей катастрофой. В тот момент, когда мы раздавим этих отвратительных французов и добьемся всеобщего мира, в тот же момент яд, который они распространили, начнет свою работу и запустит революцию в каждом королевстве. Но я действительно думаю, что они будут уничтожены первыми...

Я плакала над вашим очаровательным письмом целый час, несмотря на то, что отвечаю на него так холодно, но правда всегда холодна, возможно, оттого, что она нага, и то, что я сказала, — самая правдивая, хотя и не самая красивая вещь, которую вы слышали на эту меланхолическую тему...

Бринбелла, воскресенье 11 ноября 1798 г.

Моя дорожайшая миссис Пеннингтон, — я получила ваше милое письмо и теперь действительно надеюсь, верю и полагаю, что обниму доброго автора 6-го числа декабря следующего месяца или очень близко к нему. Вот наш план, рассказанный ясно, как говорит мой хозяин, и велит мне «scrivere una Lettera» (не помните?) и сказать нашему верному другу, что мы едем.

Так-то вот. Я назначена королевой нашей окружной ассамблеи с лордом Киркволлом, который является королем-консортом. Мы берем это по кварталам здесь, и наш квартал истекает в следующий четверг — полнолуние, — это наша третья и последняя ночь, и я приду домой в пять утра, переоденусь, выпью кофе и отправлюсь в знаменитый коттедж долины Лланголлен, где живут прекрасные и благородные отшельницы, о которых вы так много слышали, леди Элеонора Батлер и мисс Понсонби... Что ж! мы проведем два дня с ними, а затем отправимся к дорогой мисс Оуэн в Шрусбери... 3-го числа, следовательно, мы отправляемся от нее к вам, из Шрусбери в Бристоль, и я полагаю, среда или четверг увидят нашу встречу, до сих пор откладываемую на шесть долгих лет... Мы должны остаться на неделю, не больше, ибо я действительно хочу вод Бата... Я надеюсь, вы приедете в Бат, и та милая Сиддонс встретит нас там; ее муж дает мне надежду на это, и это будет слишком много счастья: увидеть ее там, где я видела ее впервые с восхищением, и теперь увидеть ее снова, с красотой нетронутой, талантами улучшенными; увидеть ее в вашей компании в Бате и назвать ее другом!!! О, тогда я сказала бы, что прилив изменился, как частных, так и общественных дел...

I can talk of nothing else, so will not try.

Call up the Chaises then, make no delay,

Accessible is none but Bristol Way....

ГЛАВА V

Усыновление Джона Солсбери Пиоцци — «Кентерберийские рассказы» — Беспорядки в Бате, 1800 г. — Судебный процесс в Канцлерском суде с мисс Трейл — Восстановление Бах-и-грайга — Публикация «Ретроспекции», 1801 г. — Благдонская полемика — Политическая эпиграмма.

На Рождество Пиоцци были в Бате, когда она пригласила миссис Пеннингтон к ним на квартиру на Новый год. Дата следующего письма указывает на то, что их визит продлился около четырех месяцев.

Brynbella, Sunday, Mar. 10, 1799.

Первая из подруг во всех смыслах этого слова, дорогая и добрая миссис Пеннингтон! Какое прелестное письмо вы мне написали! И как утешительно было получить такую компенсацию — пусть и небольшую — за беседы, о которых я имею столь веские причины сожалеть.

Наше путешествие прошло превосходно, и с каждым этапом нам становилось все лучше, пока солнце не осветило нашу прекрасную долину Клуид, и, поднявшись на последний холм, мы с тех пор не перестаем ей улыбаться.

Я не приступлю к работе до Пасхи, у нас сейчас достаточно дел: осматриваем наше милое поместье и пересчитываем «славные переделки», как сказал Дурак мистеру Уолли...

Не жаль ли вам бедных, обманутых и преданных, но неизменно мужественных неаполитанцев? Из которых счастливейшими оказались те, кто оставил свои бездыханные тела на улицах, защищая свой прекрасный город до самого конца? Везувий, кажется, не прочь избавить эту страну от дальнейшего позора и, возможно, поглотит ее — от французов или вместе с французами; кто знает?

Что ж! Я получила благословение дорогого доктора Рэндольфа и доброе пожатие руки его любезной супруги перед тем, как мы покинули Бат: после чего я решила заниматься своими делами, а публике позволить думать о своих. Впрочем, они так переплетаются с моими, что я не могу отделить их, как это делает Сиддонс. Ее маленькая дочь, в тот день, когда мы обедали у мисс Ли и собирались в путь, казалось, вознамерилась показать мне, насколько хорошо вы сведущи в характере ее семьи. Она, безусловно, не обычный ребенок, не здоровый ребенок и не добродушный ребенок. Если она останется в Бельведер-хаусе, она недолго будет избалованным ребенком; ибо те дамы знают подход и сделают из нее прелестное создание. Мы, родители, тем временем редко думаем, что наших птенцов можно улучшить. Поэтому очень редко (я думаю, никогда) мы чувствуем себя обязанными тем, кто приводит наших детей в то, что мир называет «хорошим порядком». Я бы сочла счастьем для Сесилии остаться там, где она есть, а для мисс Ли — благом вернуть ее домой в апреле...

Миссис Мостин прислала сюда в почтовой карете старую няню, о которой я вам рассказывала, чтобы она увидела Бринбеллу, пока нас не было. «Что за место!» — воскликнула она. — «И что за глупцы эти строители, задумавшие то, что они физически не могут успеть закончить. Но теперь у них есть наследник, я узнала, что он приехал из Италии». Это единственная домашняя новость, которая могла бы вас заинтересовать; и я знаю, что мистер Пеннингтон достаточно добр, чтобы заботиться обо всем, что касается нас и нашего маленького мальчика...

Еще в октябре 1798 года король Неаполя Фердинанд собрал армию для действий под командованием австрийского генерала Мака с целью изгнания французов. Прибытие Нельсона в декабре побудило его предпринять экспедицию против Рима, которая поначалу была успешной; но вскоре французы отбили его и двинулись на Неаполь, который заняли в январе после шестидесяти четырех часов уличных боев с лаццарони, поскольку регулярные войска отсутствовали. Король нашел убежище на корабле Нельсона и бежал в Палермо, генерал Мак и армия были вынуждены капитулировать, и территория на короткое время стала Партенопейской республикой.

Преподобный Фрэнсис Рэндольф, доктор богословия, пребендарий Бристоля, а впоследствии викарий Банвелла, был довольно известным проповедником и некоторое время служил капелланом и учителем английского языка у герцогини Кентской при маленьком дворе Аморбаха, незадолго до рождения принцессы Виктории.

Одним из результатов беспорядков в Италии стал привоз в Англию и усыновление сына брата мистера Пиоцци, Джамбаттисты, купца из Брешии, родившегося в 1783 году и крещенного Джоном Солсбери. В 1813 году он принял дополнительную фамилию Солсбери, а несколько лет спустя, будучи верховным шерифом Денби, был посвящен в рыцари. После его женитьбы миссис Пиоцци отдала ему Бринбеллу и свое валлийское поместье — шаг, который, вероятно, окончательно отдалил от нее дочерей, хотя они были хорошо обеспечены по завещанию отца, а мисс Трейл сама отказалась от этого поместья в качестве приданого.

Brynbella, 5 Apr. 1799.

Письма моей дорогой миссис Пеннингтон всегда восхитительны, а тот маленький лучик солнца, подаренный победой эрцгерцога, так красиво прорезает середину вашего последнего письма! Так похоже на то нежное сияние, что освещает сейчас нашу долину, в то время как вокруг сгущаются мрак и буря...

Видите, догадки [миссис Джексон] насчет пьесы оказались верны. Миссис Рэдклифф признает себя автором, как пишет мне Сьюзен Трейл, и «Джейн де Монфор» выйдет немедленно. О работе мистера Уолли она не говорит ни слова. Господи помилуй, дорогая! Его несчастная племянница, бывшая Фанни Сейдж, прислала мне вчера письмо с просьбой о 20 фунтах; и сказала, что она задержана (полагаю, за долги) в нашем бедном, жалком городке Сент-Асаф, что в двух милях отсюда. Высокий, неприятный мужчина верхом привез письмо, но, надеюсь, не станет мстить за мой отказ на просьбу его дамы, когда Дюмурье даст полную свободу всем диким ирландцам. Я, признаться, была наполовину напугана, но совсем не расположена отдавать то, что осчастливило бы 40 честных крестьян, веселой девице, которую я никогда не любила даже в ее лучшие времена и которая никогда не имела никаких прав на мою дружбу, о которой она теперь так громко разглагольствует.

Что ж! А ваш маленький любимец Джон Солсбери! Сюзанна Трейл, полагаю, специально ездила в Стретем, чтобы удовлетворить свое любопытство и любопытство своей семьи. Итак, она увидела маленького мальчика с моим именем и лицом моего мужа; и я не знаю, что из этого было для нее большей рекомендацией...

Что касается общественных дел, то наши внутренние предатели пугают меня больше всего; но если французская доблесть из-за этой недавней победы дискредитирует себя за границей, возможно, подражать их действиям здесь, дома, станет не так модно, и мы вспомним предсказание Ханны Мор о «журавлином повороте». Если их заставить бежать, то, полагаю, они не найдут места, где их примут. Все честные люди, и женщины тоже, — их естественные враги: и одна девушка-гризонка сказала знакомому мне джентльмену: «Почему, дорогой сэр, мы должны сидеть сложа руки, как фигуры из папье-маше, пока наши дома сжигают, наших родителей калечат, а нашу свободу воли попирают? Лучше выйти вместе с войсками и продать свои жизни по крайней мере как можно дороже». Тот же джентльмен написал сестре, что большие дороги были усеяны женскими трупами, по которым он скакал. Насколько я читала, это новые понятия и новые события...

Победа, несомненно, была одержана над Журданом и французской Рейнской армией значительно превосходящими силами под командованием эрцгерцога Карла при Штокахе. Его депеша датирована 25 марта, но полный отчет дошел до Англии только в апреле.

Информация мисс Трейл о новой пьесе была не совсем точной. «Де Монфор, трагедия ненависти» была одной из серии «Пьес о страстях» Джоанны Бейлли, но она была опубликована анонимно, и в ее авторстве подозревали нескольких известных писателей, включая сэра Вальтера Скотта. В «Записной книжке» миссис Пиоцци есть следующая заметка: «Помню, группа литераторов собралась в доме мисс Ли в Бате и решила — вопреки моему собственному суждению, — что автором должен быть ученый муж; а я, главным образом чтобы поднять настроение компании, настаивала, что это женщина. Просто, сказала я, потому что обе героини — дамы в возрасте, а мужчина и понятия не имеет, как упоминать женщину после двадцати пяти лет. Какой же гусыней должна была быть Джоанна, чтобы раскрыть свой пол и имя! С тех пор ее преследуют злоба и ненависть... Она — зебра, пожираемая африканскими муравьями — термитами-воинами».

Среда, 29 мая 1799 г.

Ни одного дуба в листве.

В тот самый вечер, когда я получила ваше последнее доброе письмо, дорогой друг, я пишу, чтобы поблагодарить за оба. Впрочем, местная почта не сообщит вам ничего приятного, кроме того, что известия о маленьком Солсбери все хорошие: но у бедного дяди вечно болит нога, и, как вы говорите, если бы не утешительные новости из Италии, он был бы совсем подавлен.

Эта ветреная, губительная погода губит нас всех; мои бедные крестьяне больны, в основном лихорадкой и водянкой; а еще у них разбиты сердца, бедняги, когда их лошади падают даже под пустыми телегами, ибо полные они тащить не могут. Наше сено здесь стоило пенни за фунт, говядина — десять пенсов. Это очень близко к голоду, но может быть справедливо названо нехваткой; и тот же ужасный ветер, который замедляет рост всей растительности и сковывает руку трудолюбия на нашем острове, отогнал наш защитный флот из гавани Кадиса и позволил французам и испанцам соединиться.