«Эссе Дугласа Джерролда»

20 июня 1484 года, как записано, дьявол явился «в Хамонде, в Саксонии», в облике деревенского дудочника и увел сто тридцать детей, «которых больше никогда не видели!» Я мог бы заполнить фолианты проделками и злобными ужимками злого духа, причем все они должным образом засвидетельствованы самыми почтенными свидетелями, но я немедленно оставлю демонов философов ради духов драматургов, дьяволов мира — ради дьяволов сцены.

Почему это в девяти случаях из десяти ваш театральный черт — скорее шут, чем ужасное создание? Я подозреваю, что это проистекает из бравады врожденной порочности. Мы пытаемся уклониться от всех мыслей, всех воспоминаний о его ужасных атрибутах, наделяя его гротескными наклонностями. Мы стремимся рассмеяться, чтобы избавиться от страха: мы делаем паяца из того, что на самом деле является нашим ужасом, и решительно стараемся отсмеяться от своих опасений. Безусловно, какое-то чувство подобного рода должно лежать в основе всех наших десяти тысяч шуток за счет дьявола — того ликования и наслаждения, с которыми дьявола встречают в театре; где до появления мистера Виланда он был лишь банальной нелепостью, скучным повторением самой скучной шутки.

Виланд, очевидно, изучил атрибуты принципа зла; с истинно немецкой глубиной он измерил их длину, глубину и ширину, он знает дьявола до кончиков пальцев и по праву заслуживает великолепные серебряные с позолотой рога и хвост (изготовленные фирмой «Ранделл и Бриджес»), врученные ему несколько вечеров назад труппой Английского оперного театра; врученные с речью театрального антрепренера, которая, если меня не ввели в заблуждение, вызвала слезы на глазах самих рабочих сцены.

Может ли кто-нибудь забыть черта Виланда в «Дочери Дуная»? Никогда не было более изящного кусочка адской натуры. Он живет в моей памяти, как одна из сказок Гофмана, воплощение героя кошмара, существо, находящееся в почти ужасающем родстве с человеческими страстями. Как он смотрел на наяд, как смеялся и строил глазки, как изнеможенно приближался, а затем кружил вокруг объекта своих демонических привязанностей! А потом, как он бросался в действие! Как он прыгал, скакал, кружился и, посмеиваясь над своей собственной непобедимой натурой, вертелся, как волчок, от меча своего сбитого с толку противника! А его зевок и чихание! В них была абсолютная поэзия — самая высокая поэзия комического: тонкое воображение — создать такие звуки как часть странного, дикого, гротескного фантома — дать ему голос, который, когда мы слышали его, мы чувствовали, был единственным голосом, который могло иметь такое существо. В чертях Виланда есть тонкая правда. Мы чувствуем, что они живут и существуют в царстве фантазии; они не стереотипные банальности, а самые редкие и деликатные монстры, принесенные из воздуха, земли или воды; и откуда бы они ни были, они несут в себе тончайшие характеристики своих таинственных и фантастических мест обитания.

Последний черт Виланда, в опере, носящей его грозное имя, не совсем такой изящный малый, как его старший брат с Дуная, чья меланхолия так расположила к нему наши симпатии, чье вялое поведение так покорило нашу человеческую слабость. В «Опере дьявола» герой больше пантомимист, чем мыслящее существо; он не созерцателен, а весь в действии; он не удаляется, подобно прежнему демону, в глубины своего адского разума, чтобы размышлять о любви и судьбе, а непрестанно ухмыляется, прыгает, кувыркается; поэтому он менее интересен для медитативной части публики, хотя, возможно, более привлекателен для большинства театралов, которые, кажется, взяли «принцип зла» под свое особое покровительство, смеясь, крича и улюлюкая при каждой подлой проделке, которую он проделывает с бедным, беззащитным человечеством; хотя, благодаря смелому замыслу автора, дьявол в опере становится союзником любви и добродетели против слепой тирании и глупого суеверия. Дьявол изменен, связан, он раб доброй и почтенной части dramatis personae, к посрамлению глупых и злых. Это, безусловно, использование «принципа зла» с самой первой выгодой. Лучший триумф высочайшего благородства, несомненно, состоит в том, чтобы превратить господствующего демона в трудящегося вассала, и в новой опере эта слава достигнута совершенно недвусмысленно.

Мы в большом долгу перед Виландом за то, что он реформировал «адские силы» театра; за то, что спас театрального беса от вульгарного, банального характера, в котором он слишком долго отличался, или, я должен скорее сказать, выставлял себя напоказ; ибо в нем не было никакой тайны: он был чертом с вывески, жалкая мазня, без единой из тех эманаций глубокой, неземной мысли — ни малейшего приближения к той тонкости окраски, тому смягчению света в тень и тени в свет, которые отличают черта Виланда. Нет: в нем мы видим злого духа, лишенного всех его вульгарных атрибутов ярмарки Варфоломея; его рога, хвост, глаза навыкате и когти-крючки — это самая малая его часть; это лишь случайные принадлежности его природы, а не сама его природа; мы имеем дьявола в абстракции и вынуждены с некоторым вниманием отнестись к популярной и милосердной пословице, которая гласит, что он не так черен, как его малюют живописцы.

По редчайшей случайности я получил некоторые сведения о рождении и детстве Виланда. По-видимому, он немец по рождению, младший из шести сыновей Ганса Виланда, бедного и весьма любезного мастера кукол, гражданина Хильдесхайма. Когда ребенку было всего четыре года, он потерялся в горах Гарца, куда его отец и несколько соседей отправились на отдых. Ребенок с колыбели проявлял величайшую склонность к комическому; его восторгом было расставлять куклы отца в самых нелепых позах, делая это с серьезностью, с важностью, странно контрастирующей с его занятием. Профессору Тойфельскопфу, частому посетителю лавки старого Виланда, который заказывал профессору игрушки, которым еще предстоит поразить мир — а именно мужчину, жену и четверых детей, сделанных целиком из грушевого дерева и при этом столь изысканно сконструированных, что они могли есть и пить, плакать и платить налоги с пунктуальностью и приличием, не уступающими многим машинам из плоти и крови, — так вот, по мнению профессора Тойфельскопфа, юному Виланду суждено было сыграть большую роль среди людей, мнение, которое, как мы рады сказать, ежевечерне иллюстрируется интересным героем этих мемуаров. Однако нам нужно рассказать о его приключениях, когда ему было всего четыре года, в горах Гарца. Целый месяц ребенок отсутствовал, к мукам родителей и глубокому сожалению всех граждан Хильдесхайма, для которых маленький Георг был особым любимцем. Горы были прочесаны различными отрядами в поисках несчастного маленького бродяги, но безуспешно. Было ясно, что мальчика утащил какой-то дух шахт, которыми изобилуют эти чудесные края, или, может быть, его унес на самую вершину Брокенберга король гор, чтобы он стал его пажом и виночерпием. Самые серьезные люди Хильдесхайма качали головами, и более двух человек заявляли, что никогда не думали, что Георг вырастет и станет мужчиной — он был таким странным, таким необычным, таким фантастическим, таким непохожим на любого другого ребенка. Отчаяние Ганса Виланда быстро переходило в глубокую меланхолию, и он почти потерял всякую надежду, когда однажды осенним вечером, сидя у камина, его жена — она отошла от него не более чем на минуту, чтобы подняться наверх — издала пронзительный крик. Ганс бросился от камина и в одно мгновение присоединился к жене, которая, лишившись дара речи от восторга и изумления, указала на нишу в комнате, где обычно спал маленький Георг, и где в это время, но как он туда попал — никогда, никогда не было известно, — мальчик лежал в глубочайшем сне; во всем остальном тот же пухлый, симпатичный ребенок, если не считать того, что его щеки были более чем обычно раскраснелись. Ганс Виланд и его жена упали на колени и рыдали, вознося благодарения.

Я не могу останавливаться на эффекте, произведенном этим таинственным возвращением ребенка на жителей Хильдесхайма. Лавка Ганса Виланда была переполнена людьми, жаждущими узнать от самого ребенка полный отчет о его странствиях, о том, как он умудрился заблудиться, что он видел и каким образом был возвращен. На все эти вопросы, хотя в других отношениях он был весьма послушным младенцем, Георг хранил самое упорное молчание; несколько церковных властей, полдюжины профессоров, да что там, сам великий Тойфельскопф допрашивали ребенка; но все тщетно, Георг был решительно нем. Однако было ясно, что он был товарищем по играм, любимцем сверхъестественных существ; и хотя не может быть почти никаких сомнений в том, что его друзья и дьяволы, как они показаны на сцене, — не что иное, как верные копии гротескных оригиналов, в этот самый момент резвящихся в окрестностях Брокенберга, мистер Виланд, как я достоверно осведомлен, хотя и является мягким и любезным человеком в других отношениях, склонен раздражаться, даже проявлять насилие, если его назойливо расспрашивают о предмете его ранних странствий. Однако, когда мы размышляем о больших преимуществах, полученных мистером Виландом от того, что теперь следует считать самым счастливым случаем его детства, мы должны признать, что ему полагается несколько меньше похвалы, чем если бы он предстал перед нами как великий оригинал. С тех пор как я начал эту статью, я был проинформирован мистером Далландри из «Мокрой тряпки», что гоблин в «Дочери Дуная», актерская работа, в которой мистер Виланд собрал венок из раскаленных лавров, отнюдь не является тем, за что его приняли, — плодом тонкого изобретения со стороны актера, а имитацией, самой рабской копией настоящего духа, который унес Георга от отца и друзей, искушая маленького прогульщика горстью самых вкусных черных вишен и глотком киршвассера. Что каждый жест, каждое движение, да что там, насмешливый взгляд глаз и «злодейское отвисание нижней губы», чихание, кашель, вздох, молниеносная скорость,

“Infernal beauty, melancholy grace,”

все атрибуты ума и тела того самого деликатного демона Брокенберга были переданы в гоблине Дуная. Следовательно, если мистер Виланд не является, как мы думали, великим оригиналом, он, безусловно, первый из мимов и обратил опасность своего детства в золотую цель. Далландри заявляет, опираясь на лучший авторитет — несомненно, свой собственный, — что дьявол Брокенберга, когда маленький Георг плакал, желая вернуться домой к отцу и матери, брату и сестре, утешал ребенка, играя на дьявольской скрипке, струны которой были из волчьих кишок, а смычок — из снежных волос ведьмы Альп, при этом танцуя и дьявольской магией музыки вызывая из каждой трещины в скалах, каждой расщелины в земле и из каждого ручья их сверхъестественных обитателей, чтобы те скакали и веселились на потеху бедному похищенному сыну кукольника из Хильдесхайма. Если это правда, а когда говорит Далландри, трудно сомневаться, ибо его слова — жемчужины без пятен и изъянов, — если это правда, мы здесь берем на себя смелость сообщить мистеру Виланду, что с этой минуты мы отзываем от него большую часть того восхищения, с которым мы всегда вспоминали судорожное подергивание его локтя, самодовольство в его глазах и челюстях, возвышенный вид сознания силы, топот ногой и неисчерпаемую энергию поклонов, которые отмечали его «Черта на двух палках», — все такие грации и квалификации, будучи, как следует из слов Далландри, теперь оригинальной собственностью дьявола Брокенберга. Однако вернемся к нашему повествованию, которое, как я готов показать, в наши дни смелых спекуляций обладает неоценимым очарованием истины, чтобы рекомендовать его самому строгому вниманию моих читателей.

Маленький Георг оставался чудом для добрых граждан Хильдесхайма, немногие из которых, по определенным соображениям благоразумия, больше не позволяли своим детям играть с ним; опасаясь, и вполне обоснованно, какого-то зла от контакта с ребенком, который был явно любимцем духов гор Гарца. Однако это решение не повлияло на Георга, который больше, чем когда-либо, предавался уединенным прогулкам, становясь день ото дня все серьезнее и молчаливее. Его маленькая головка — как проницательно заметил профессор Тойфельскопф — была наполнена формами и тенями, преследующими Брокенберг. Многочисленны были просьбы, сделанные Тойфельскопфом и конкурирующими профессорами Гансу Виланду, позволить взять маленького Георга и воспитать его философом, алхимиком, фактически кем угодно и всем чем угодно, так как мальчик проявлял способности, как все заявляли, которые можно найти только у младенца Фауста. Ко всем этим мольбам Ганс Виланд был глух. Он решил воспитать сына для честного и полезного занятия кукольным делом; по возможности оберегая его голову от паутины и пыли школ и делая его достойным служителем простых и невинных удовольствий маленьких девочек, а не соглашаясь на его возвышение в качестве головоломщика и загадочника среди людей. Таким образом, наш герой, отказанный схоластическим стремлениям великого Тойфельскопфа, сидел дома, соединяя суставы кукол и помогая делать так, чтобы их глаза открывались и закрывались, когда — если бы у его отца было истинное достойное честолюбие — мальчик был бы введен в знание, которое могло бы дать ему сверхъестественную власть над живой плотью и кровью, сгибая и связывая ее для своих собственных высоких, философских целей. Ганс Виланд, однако, был простой, честной душой, с великим и, следовательно, правильным чувством красоты и пользы искусства кукольного дела. Я также рад сообщить, что маленький Георг, при всей своей мечтательности, оставался самым послушным, добродушным мальчиком; и его можно было видеть, по крайней мере семь часов из двадцати четырех, сидящим на трехногом табурете, подгоняющим руки и ноги деревянных надежд маленьких девочек Хильдесхайма, в то время как его мысли, может быть, были далеко-далеко, с играющим на скрипке гоблином Брокенберга, празднующим с множеством духов в горах Гарца.

9. Один из самых трогательных примеров «материнского инстинкта», как его называют, у детей, попался мне на глаза несколько месяцев назад. Несчастная женщина с младенцем на руках, мать и ребенок в лохмотьях, просила милостыню у няни, проходившей мимо с ребенком, одетым самым роскошным образом, обнимающим большую восковую куклу. Мать следовала за девушкой, умоляя о помощи, «чтобы купить хлеба для своего ребенка», в то время как сам ребенок, глядя на сокровище в руках дитя процветания, плакал: «Мамочка, когда ты купишь мне куклу?» Я встречал мало вещей более трогательных, чем контраст между обездоленной родительницей, просящей хлеба (страдание казалось реальным), и ребенком нищенки, просящим у своей матери «куклу!»

«Утешал ребенка, играя на дьявольской скрипке»

Эта умственная отстраненность маленького Георга слишком часто навязывалась вниманию достойного Ганса, так как юный кукольник постоянно придавал лицам и телам кукол взгляды и конечности гоблинов, предназначенных отцом для удовлетворения спроса на домашних кукол того же степенного и чопорного вида, с той же пропорцией членов, что и куклы, которые в течение двухсот лет успокаивали и радовали маленьких девочек Хильдесхайма. Это факт, доселе неизвестный в Англии, что в Музее Хильдесхайма — красивом, хотя и несколько тяжеловесном здании саксонского ордера — есть одиннадцать или двенадцать (я думаю, двенадцать) кукол-демонов, сделанных юным Виландом, и по сей день показываемых любопытным — хотя обстоятельство это, как ни странно, осталось незамеченным авторами путеводителей — как верные портреты сверхъестественных обитателей гор Гарца. Мне говорят, однако, что в течение последних трех лет одна из фигур была перенесена в отдельную комнату и ее можно увидеть только по специальному распоряжению городского совета вследствие ее прискорбного воздействия на нервы определенной немецкой принцессы, которая была настолько потрясена выставкой, что все княжество — простирающееся по территории по крайней мере на милю с четвертью и содержащее не менее трехсот двадцати подданных — всерьез опасалось, что территория перейдет к младшему брату, или, что еще хуже, станет ареной ужасной революции, так как для консолидации династии требовался прямой наследник. Это прискорбное событие, хотя, возможно, и фатальное для будущего мира упомянутого княжества, тем не менее является ярким примером мощного воображения или, скорее, цепкой памяти юного Виланда. Кукла, как и все остальные, является верной копией с дьявольской натуры. Как болезненная история, связанная с ней, ускользнула от всех иностранных корреспондентов всех газет, является делом поразительного изумления.

Мы подошли к важному изменению в жизни нашего героя. Его отец получил щедрый заказ на три куклы от принца Готеолеога, великого покровителя изящных искусств во всех их многочисленных отраслях. Куклы предназначались принцем — он был лучшим и самым снисходительным из отцов — в подарок своим дочерям; и поэтому на них не жалели ни сил, ни средств. По прошествии трех месяцев заказ был выполнен; и юный Виланд, тогда на седьмом году жизни, был одет в свой праздничный костюм, и — куклы нес Петер Шнихт, случайный помощник Ганса Виланда — он направился к дворцу принца. Было около половины первого, когда он прибыл туда, и погода была чрезвычайно душной, Георг сел на дворцовые ступени, чтобы отдохнуть и собраться с силами, прежде чем решиться постучать в ворота. Он пробыл там недолго, когда к нему обратился высокий, величественного вида человек, одетый в охотничий костюм и несущий двуствольное ружье, оружие, используемое в окрестностях Хильдесхайма при охоте на кабана, который, спросив нашего героя о его имени и деле, был поражен необычайной готовностью ответов мальчика и, более всего, определенным взглядом дьявольского почтения, выглядывающим из его глаз, и странными улыбками, играющими вокруг его рта. Незнакомец постучал в ворота, отдал ружье слуге и велел маленькому кукольнику следовать за домашним, который проводил его в роскошные апартаменты. Читатель готов найти в человеке с ружьем не кого иного, как самого принца Готеолеога, который через несколько минут вновь появился перед Георгом, задал ему в самой снисходительной манере различные вопросы относительно его успехов в чтении и письме и, наконец, отпустил его с десятью грошами за его необычайный интеллект. Шесть месяцев спустя принц Готеолеог был назначен послом при дворе Сент-Джеймса, и юный Виланд сопровождал его в скромной, но весьма почетной должности пажа. Это назначение Ганс Виланд, в своей простоте, считал, эффективно отучит его романтического сына от бродячих привычек, вылечит его от мечтательности, погрузив его по уши в дела этого мира. Увы! Это имело прямо противоположный эффект на дипломатичного кукольника. С того момента, как он обнаружил себя связанным, пусть даже в малейшей степени, с политикой, скрытое желание играть дьявола вырвалось наружу с неугасимым пылом. Чувство долга — сыновнее уважение к предрассудкам отца — на время удерживало его от того, чтобы бросить свое весьма прибыльное и многообещающее положение в доме принца Готеолеога, и держало его в непрестанном труде, несмолкаемой каторге дипломатической жизни; но однажды, в злополучную ночь получив доступ на галерею Палаты общин во время дебатов по определенному вопросу, на который я не буду более подробно ссылаться, и там увидев и услышав определенного члена, чье имя я не буду уточнять, который раскачивал и потрясал сенат, Георг решил с того момента играть дьявола, и ничего, кроме дьявола, до конца своих дней. Он немедленно удалился в Беллами и написал свое прошение об отставке принцу Готеолеогу, полагаясь, с уверенностью истинного гения, на удачу, на свою собственную силу характера, или, что более вероятно, ни разу не подумав о средствах или случайностях, чтобы достичь цели своих непреклонных стремлений — появления в качестве дьявола. Непревзойденный, как Виланд, в качестве представителя демона во всех его тысячах обликов — конечно, великие преимущества образования нашего героя в горах Гарца не следует забывать — все же остается сожалеть, что он когда-либо

“To the playhouse gave up what was meant for mankind.”

Это есть и всегда должно быть предметом печали не только для его доброжелателей, но и для друзей мира в целом, что те высокие качества, те превосходящие силы дьявольской флегмы, живости и наглости, которые сделали чертей мистера Виланда beau idéal адского, не были позволены созреть в благодатном климате дипломатии. В полном сиянии моего восхищения его дьявольскими красотами — то есть с тех пор, как факты, изложенные выше, оказались в моем распоряжении — я часто едва сдерживал вздох, думая о том, какой великий посол был принесен в жертву театральному демону. Действительно, ничто не может быть более поистине дипломатичным, чем сверхъестественные уловки Виланда. Если бы он действовал во Франции, во времена Наполеона, он был бы похищен со сцены и, nolens volens, сделан полномочным представителем.

Это болезненная тема — останавливаться на борьбе скромного и, следовательно, неподдерживаемого гения. Поэтому я, по крайней мере на данный момент, подавлю очень длинный и подробный отчет об испытаниях, которые подстерегали нашего героя в его попытках сделать известными чудеса, которые были в нем. Я не буду рассказывать, как его высмеивал один антрепренер, отчитывал другой, насмешливо улыбался третий; как, наконец, он получил опору в театре, но был осужден играть второстепенные беззакония, в то время как менее одаренные люди продвигались играть самого дьявола. Во всех этих испытаниях, однако, во всех этих разочарованиях и случайных душевных болях гений нашего героя продолжал созревать. Его рога все еще пробивались, а хвост подавал признаки большого обещания; и, наконец, он ворвался в город, с головы до пят, intus et in cute, совершенный и самый изящный дьявол. Как бы ни был велик его успех, я не стал бы так долго останавливаться на нем, если бы не был убежден в его будущем росте. В Виланде есть великие тайны — часть его младенческих странствий в Гарце — которые еще предстоит раскрыть. Я уверен, исходя из демонического разнообразия его юмора, что есть легион духов, фантастических и новых, которые еще предстоит показать нам; все они — старые знакомые младенчества нашего героя, все из того же подлинного источника романтики, что и его «Черт на двух палках», его «Черт Дуная» и его «Черт оперы».

Обсудив профессиональные достоинства мистера Виланда, читатель, возможно, почувствует любопытство относительно частных привычек человека, столь отличающегося своими сверхъестественными эмоциями. Я в состоянии, и с немалым удовлетворением признаюсь в этом, удовлетворить похвальную тревогу читателя, и из тех же аутентичных материалов, которые снабдили основную часть этого уведомления.

Мистер Виланд — джентльмен самых уединенных и простых манер. После самых суровых репетиций нового черта он, как известно, отдыхал в ограде Сент-Джеймсского парка; и далее, чтобы проиллюстрировать свои созерцательные и благожелательные привычки, бросал различным водоплавающим птицам в канале — кстати, в подражание великому королевскому авторитету — кусочки пирожных и печенья. Его одежда самого простого покроя, обычно это сюртук цвета табака, застегнутый до шеи; белый галстук, палевые кюлоты и палевые гетры до колен. Золотая трость, как говорят, находившаяся во владении Корнелия Агриппы, иногда находится в его руке. Его иногда склоняют принять щепотку табака, но никогда не видели курящим. Его лицо так же хорошо известно в Британском музее, как и Элгинские мраморы, так как мистер Виланд в течение нескольких лет работал над новым изданием Талмуда. Хотя немец по рождению, мистер Виланд говорит по-английски с удивительной чистотой, имея преимущество раннего обучения нашему языку от британского драматурга, который, изгнанный со сцены нашествием французских пьес, стремился заработать свой ненадежный хлеб в качестве подмастерья кукольника у мистера Виланда-старшего. Мы могли бы вдаться в дальнейшие подробности, но совершим насилие над собой и здесь закончим то, что, как мы надеемся, отныне послужит моделью для всех театральных биографов.

Любознательный читатель, возможно, пожелает узнать, как мы стали обладателями ценных документов, из которых собрано вышеприведенное повествование. На это мы смело отвечаем; мы не краснеем, когда признаемся, что наш дорогой друг Далландри имеет самую небрежную привычку носить свои самые ценные сообщения для «Мокрой тряпки» в кармане своего пальто; и что только в прошлый четверг мы настигли его, когда его бумаги выглядывали из своего убежища, когда — когда, одним словом, искушение было слишком велико для нас, и следствием этого является то, что читатель имеет «несколько слов о театральном черте».

Почему все драматические истины должны быть ограничены беспристрастными и оригинальными страницами «Мокрой тряпки»?

Святая Пэтти

СВЯТЫЕ У ОЧАГА

СВЯТАЯ ДОЛЛИ

В раннем возрасте святая Долли проявила сладость своей натуры своей нежной любовью к своему овдовевшему отцу, пекарю, жившему на Пай-Корнер, с большой семьей маленьких детей. Случилось так, что из-за плохих урожаев хлеб стал таким дорогим, что, конечно, пекари разорялись из-за высоких цен. Мельник набросился на отца Долли и вымел лавку своим золотым пальцем. Ни одной кровати не осталось для пекаря или его маленьких детей. Святая Долли спала на мешке с мукой, помолившись, чтобы добрые ангелы помогли ей помочь отцу. Теперь, спящая, она видела во сне, что печь зажжена, и она чувствовала, как на нее дождем падают изюм, смородина, миндаль, лимонная цедра, мука, с тяжелыми каплями бренди. Затем во сне она увидела, как феи собирают падающие вещи и замешивают их в пирог. Они поставили пирог в печь и, танцуя вокруг, феи исчезли, крича: «Вынимай пирог, Долли — Долли, вынимай пирог!» И Долли проснулась и вынула пирог, и, behold, это был первый двенадцатый пирог, посыпанный сахаром сверху и несущий изображения Веры, Надежды и Милосердия. Теперь этот пирог, выставленный в окне, дошел до ушей короля; и король купил пирог, посвятил пекаря в рыцари и выдал Долли замуж за своего главного сокольничего, которому она оказалась верной и любящей женой, родив ему дюжину прекрасных детей.

СВЯТАЯ ПЭТТИ

Святая Пэтти была сиротой и жила в хижине с кислой старой теткой. Случилось так, что в лютый холод пришли три охотника и попросили мяса и питья. «Убирайтесь!» — сказала кислая тетка, — «нет у вас здесь ни мяса, ни питья». «Ни мяса, ни питья», — сказала Пэтти; «но что-то получше». И она побежала и принесла немного молока, яиц и муки, и, взбив их, вылила тесто на сковороду. Затем она взяла сковороду и перевернула пирог; и тут малиновка опустилась на окно и продолжала петь эти слова — Одно доброе дело заслуживает другого. И Пэтти переворачивала и переворачивала пироги; и охотники наелись досыта и ушли. А на следующий день охотник-барон пришел с почестями в хижину; и затрубили трубы, и глашатаи закричали — Одно доброе дело заслуживает другого; в знак чего Пэтти стала женой барона, а блины ели на Масленицу с тех пор всегда.

СВЯТАЯ НОРА

Святая Нора была бедной девушкой и приехала в Англию на службу. Добродушная и нежная, она, казалось, любила все, к чему обращалась. И она молилась святому Патрику, чтобы он дал ей хороший дар, который сделал бы ее не гордой, а полезной: и святой Патрик, по своей собственной инициативе, научил святую Нору, как варить картофель. Печальная вещь, и достойная сожаления, что секрет дошел до столь немногих.

СВЯТАЯ БЕТСИ

Святая Бетси была замужем за рыцарем, который плавал с Рэли и привез домой табак; и рыцарь курил. Но он думал, что святая Бетси, как и другие знатные дамы двора, хотела бы, чтобы он курил на улице, а не портил табачным дымом гобелены. На что рыцарь искал свой сад, свой фруктовый сад и в любую погоду курил sub Jove. Теперь случилось так, что когда рыцарь курил, святая Бетси подошла к нему и сказала: «Мой лорд, прошу вас, войдите в дом». И рыцарь пошел со святой Бетси, которая отвела его в недавно отделанную кедром комнату и сказала: «Я прошу, мой лорд, отныне курите здесь: ибо не стыдно ли, что вы, который являетесь фундаментом и опорой вашего дома, не имеете места, куда можно было бы сунуть голову и покурить?» И святая Бетси подвела его к креслу и собственными пальцами набила ему трубку; и с того времени рыцарь сидел в кедровой комнате и курил свою травку.

СВЯТАЯ ФИЛЛИС

Святая Филлис была девственницей благородного происхождения, но при этом такой же простой, как любая пастушка творога и сливок. Она вышла замуж за богатого лорда и имела много денег на булавки. Но когда другие дамы носили бриллианты и жемчуг, святая Филлис носила в волосах только красную и белую розу. Тем не менее, ее деньги на булавки приносили лучшие украшения в счастливых глазах бедняков вокруг нее. Святая Филлис была вознаграждена. Она дожила до восьмидесяти лет и все еще носила красную и белую розу на своем лице, и оставила их аромат в своей памяти.

СВЯТАЯ ФИБА

Святая Фиба рано вышла замуж за своенравного, но при этом добросердечного мужа. Он был купцом и приходил домой кислым и угрюмым с биржи. На что, после долгих раздумий, святая Фиба в своем терпении принялась за работу и, молясь при этом, сделала из крашеной овечьей шерсти дверной коврик. И случилось так, что с того времени муж никогда не касался этого коврика, чтобы он не очищал его характер вместе с его обувью, и он садился рядом со своей Фибой таким же кротким, как ягненок, по чьей шерсти он ступал. Таким образом, кротость может делать чудесные дверные коврики!

СВЯТАЯ САЛЛИ

Святая Салли с детства была известна своей глубочайшей любовью к истине. О ней говорили, что ее сердце находится в хрустальном святилище, и весь мир мог видеть его. Более того, когда другие женщины отрицали или старались скрыть свой возраст, святая Салли говорила: «Мне тридцать пять». На что в следующий день рождения муж святой Салли, на празднике всех их друзей, подарил ей ожерелье из тридцати шести опаловых бусин; и на каждый день рождения добавлял по бусине, пока бусины не достигли восьмидесяти одного. И бусины, казалось, действовали как талисман; ибо святая Салли, нося сумму своего возраста на шее, возраст никогда не появлялся на ее лице. Такова в старые времена была награда за простоту и истину.

СВЯТАЯ БЕККИ

Очень хорошим человеком был муж святой Бекки, но его сердце было немного слишком сильно привязано к бутылке. Портвейн — красный портвейн — был его восторгом, и его постоянным криком был — «крыло пчелы». Теперь, когда он сидел пьяный в своей беседке, оса упала в его бокал, и оса была проглочена, жаля человека изнутри. Врачи столпились, и с большим трудом жизнь человека была спасена. Теперь святая Бекки нежно выхаживала своего мужа до здоровья и не упрекала его; но она сказала эти слова, и они исправили его: — «Мой дорогой, пей вино и благословляй свое сердце им — но вино в умеренности: иначе, никогда не забывай, что крыло пчелы сегодня становится жалом осы завтра».

СВЯТАЯ ЛИЛИ

Святая Лили была женой бедного человека, который пытался содержать свою семью — а детей было много — написанием книг. Но в те дни человеку было не так легко найти издателя, как прочитать отче наш. Много было книг, написанных мужем святой Лили; но каждой книге святая Лили давала по крайней мере двух младенцев. Однако, веселым, как сверчок, был дух, который царил у очага святой Лили. И как она помогала своему супругу! Она улыбалась солнечными лучами в его чернильницу и превращала его гусиное перо в перо голубки! Она делала бумагу, на которой он писал, такой же белой, как ее имя, и такой же ароматной, как ее душа. И когда люди удивлялись, как святая Лили так легко справлялась с бедами судьбы, она всегда отвечала, что никогда не обращает на них внимания, ибо беды были как дети и только росли больше от нянчанья.

СВЯТАЯ ФАННИ

Святая Фанни была выдающейся хозяйкой. Ее дом был храмом опрятности. Короли могли бы обедать на ее лестнице! Теперь ее великим восторгом было обеспечить все удобства для своего мужа, трудолюбивого купца, часто бывающего за границей, но любящего свой дом. Однажды ночью он вернулся уставшим и голодным, и по какой-то случайности на ужин ничего не было. Магазины были закрыты; и велико было горе святой Фанни. Сняв браслет из семенного жемчуга, она сказала: «Я бы отдала это десять раз за ужин для моего мужа». И каждая жемчужина тотчас же превратилась в устрицу, и святая Фанни открыла — муж съел — и вот! в каждой устрице была жемчужина размером с лесной орех; и так святая Фанни стала богатой на всю жизнь.

СВЯТАЯ ФЛОРЕНС ИЛИ СВЯТАЯ НАЙТИНГЕЙЛ

Святая Флоренс своими делами имела губы, благословленные утешением, и руки, прикоснувшиеся к исцелению; и она пересекла море, и построила больницы, и утешала, и восстанавливала. И до тех пор, пока английская омела собирает под собой правдивые сердца, а английский падуб радует счастливые глаза, до тех пор англичане, дома или за границей, на суше или на волнах — до тех пор, в память о том восточном Рождестве, они будут кричать — Бог благослови святую Флоренс! Благослови святую Найтингейл!

СВЯТАЯ ДЖЕННИ

Святая Дженни была замужем за очень бедным человеком; у них едва хватало хлеба, чтобы прокормиться; но Дженни была такого сладкого нрава, что даже нужда имела светлое лицо, и Дженни всегда улыбалась. В худшие времена Дженни делилась крошками для птиц и сахаром для пчел. Теперь случилось так, что однажды осенью буря разорвала их хижину в двадцати местах; когда, behold, между балками, от подвала до крыши, не было ничего, кроме сот и меда — маленькое состояние для святой Дженни и ее мужа в меде. Теперь некоторые говорили, что это пчелы, но многие заявляли, что это сладкий нрав святой Дженни наполнил дом бедняка медом.

Святая Дженни

МОРАЛИ «КОТА И СКРИПКИ» Сказка о тигре

Пятнадцать лет большое деревянное кресло в «Коте и скрипке» было освящено присутствием капитана Бэма. Он восседал в нем, словно на троне, и завсегдатаи трактира питали к нему нежную преданность. Он покорил все сердца своими странными, добрыми манерами; он стал для всех привычным оракулом благодаря своим необычным, но мудрым изречениям. К тому же он обладал редким и счастливым даром так смешивать мудрость с шутовством, что, когда люди смеялись и проглатывали его остроту, они, подобно детям, обманутым подслащенным лекарством, проглатывали и нечто такое, что в свое время приносило им огромную пользу. А еще вокруг капитана Бэма была тайна; а тайна порой служит своего рода приправой к человеческому характеру. Время от времени она придает странный привкус тому, что без нее было бы пресной обыденностью. Не то чтобы это относилось к капитану Бэму. Конечно, нет, но тайна заключалась вот в чем. Пятнадцать лет назад — в резкий зимний полдень — он переступил порог «Кота и скрипки». Он нес небольшой кожаный баул и в остальном выглядел готовым к долгому паломничеству. Погода, как мы уже сказали, стояла резкая, промозглая, и капитан Бэм поспешно попросил кружку эля. «Кружку эля, и немедленно, — сказал капитан Бэм, — ибо я не могу задержаться ни на минуту». Эль принесли, и капитан поспешно сделал из него длинный глоток. Затем он перевел дух, и улыбка, словно идущая из самых глубин его сердца, озарила его лицо, а глаза странно блеснули и замерцали, глядя на трактирщика. «Эврика!» — сказал капитан Бэм, и хозяин уставился на него. «Эврика!» — снова воскликнул капитан. «Забирай мой баул, — сказал он голосом, дрожащим от полноты удовлетворения, — забирай мой баул — я останусь здесь».

И капитан Бэм — избавившись от баула — опустился в большое кресло. Казалось, что его странствия окончены; что в счастливый миг он достиг цели своей жизни; что все его будущее существование будет назначенным состоянием покоя. Был там небольшой деревянный уголок — своего рода беседка в конце длинного сада, — которую он после нескольких слов снял у хозяина; откуда каждую ночь он приходил, чтобы одарить своей беседой гостей «Кота и скрипки». «И как же он говорил! Ха! Лучше, чем в печатной книге». Таково было часто высказываемое мнение его обрадованных слушателей. А теперь капитан мертв. Его тело покоится на кладбище рыночного городка, всего в двух милях от «Кота и скрипки». Он сам написал свою эпитафию. Это образец краткой простоты — достаточный, чтобы вызвать румянец на щеках многих каменных херувимов. Эпитафия состоит всего из одного слова: «Бэм».

Капитан умер, но не его истории. Нет; каждый вечер в углу у камина в «Коте и скрипке» сидел пылкий, страстный почитатель ума Бэма. Он был молчаливым Пиладом — немым Пифием. Он сидел и наполнял себя слогами Бэма; затем, подобно пчеле, улетал домой, радуясь, и прежде чем заснуть, собирал мудрость в долговечные чернила. Эта мудрость теперь перед нами. Маленькая книжка в пергаментном переплете, страницы которой исписаны мелко, словно кончиком иглы, лежит на нашем столе. На лбу ее титульного листа начертаны слова: «Морали “Кота и скрипки”»; трогательно напоминающие о радушном приюте, где их тонкая мудрость была слышна.

Есть — нет, мы не будем называть число историй, заключенных в этой маленькой книге. Но время от времени мы будем представлять одну из них читателю, как мы полагаем, в самых словах Бэма.

Да: мы начнем с первой. Вот она — название прекрасно выведено, по чему мы догадываемся о юридических стремлениях летописца — вот она.

СКАЗКА О ТИГРЕ

Возможно, друзья мои, вы никогда не слышали о месте под названием Сингапур. Что ж, не беда, если не слышали. Это очень, очень далеко на востоке, где торгуют всевозможные суда и где живут всевозможные люди — китайцы, малайцы, яванцы, бенгальцы, англичане, голландцы и прочие. Так вот, в Сингапуре жило некое голландское семейство, занимавшееся торговлей перцем. Их фамилия была Вандервермин. Все они были богатыми, осторожными, тяжелыми людьми; все, кроме Джейкоба Вандервермина, который еще в юности остался бедным сиротой; остался, как могло показаться, специально для того, чтобы упражнять любящую благотворительность процветающих дядьев, тетушек и преуспевающих кузенов. Увы! Все семейство Вандерверминов считало бедность Джейкоба пятном — семейным позором; обузой, которую каждый стремился переложить на другого. Джейкоб был тем самым глиняным мизинцем, который позорил латунное тело Вандерверминов. И что делало его еще хуже, так это то, что для человека с голландской кровью в жилах он был живым, игривым малым. Он был нищим, и все же, с каменной черствостью сердца — как заявлял Питер Вандервермин, глава семьи, — он смеялся и отпускал оскорбительные шутки по поводу своей нищеты. Есть люди, которые не могут понять шутку просто потому, что это вещь, не имеющая ценности в бухгалтерской книге. Так вот, Питер Вандервермин воспринимал шутку — особенно шутку бедняка — как оскорбление своему суждению и косую насмешку над своим кошельком. Его жена, Друзилла Вандервермин, придерживалась того же мнения; и в этой благочестивой вере муж и жена воспитали многочисленное семейство. Джейкоб Вандервермин был единственным изгоем в роду, который когда-либо опозорил его шуткой. Было ясно, что из него не выйдет ничего хорошего; ясно, что он умрет смертью грешника. Когда однажды его тело нашли смертельно изувеченным тигром, никто из Вандерверминов не был шокирован или удивлен. Нет: они всегда говорили, что с ним случится что-то ужасное, и это произошло. Джейкоба похоронили — достойно похоронили. Никто из Вандерверминов не дал бы ему при жизни и гроша ломаного; но, будучи мертвым, дело изменилось. Гордость семьи была затронута похоронами; следовательно, они уважали самих себя в своем обращении с покойным. Несомненно, призрак презираемого, плохо обойденного родственника умилостивляется дорогостоящими похоронами; и таким образом, многие кузены или сводные братья, которые проскользили по жизни в паутинном пальто, имеют на своем гробу первоклассное сукно.

Эту историю о Джейкобе Вандервермине я услышал от одного китайца. Он повторил ее мне с красноречием и пылом верующего. Китайцы — по крайней мере те, что живут в Сингапуре, — верят, что когда тигр убивает своего первого человека, его призрак становится его рабом; связанный, обреченный судьбой быть своего рода шакалом при тигре; вынужденный предназначением находить зверю обеды, даже среди своих родных и близких. Следовательно, как только тигр унес одного из членов семьи, никто из выживших с этого момента не находится в безопасности. Мой китаец — он слыл очень ученым малым среди своего племени — имел самое близкое знакомство с трагедией Вандерверминов, которую, на свой возвышенный манер — расписывая свою историю так, словно он расписывал свой родной фарфор, — он мне и поведал. Я изложу ее вам на простом, холодном английском языке; ибо, мои добрые друзья, знайте, что я презираю цветистость путешественника.

В возрасте восемнадцати лет Джейкоб Вандервермин — будучи перебрасываемым от дяди к дяде, бедным, пассивным семейным воланом — наконец попал в контору своего самого богатого и старшего дяди, Питера. Два года Джейкоб ел хлеб зависимости; ибо именно этим горьким словом всегда был намазан его хлеб — когда он пробудил неугасимый гнев своего богатого и чопорного родственника. Джейкоб был виновен в грубом нечестии; фактически, в преступлении, в глазах Питера Вандервермина, самого глубокого толка. Он в момент преступной небрежности уронил большую, неприглядную кляксу чернил на бухгалтерскую книгу своего дяди. В сознании Питера Вандервермина его непутевый племянник нанес неизгладимое пятно на белую репутацию семьи; по крайней мере, Питер так отомстил за проступок, ибо без слов схватил линейку, лежавшую на столе, и ею ударил по черепу кляксодела. Джейкоб не произнес ни слога; но мгновенно закрыв книгу и подняв ее обеими руками, он обрушил книгу цифр с такой точной яростью на голову своего дяди, что глава дома «Вандервермин и Ко» лежал оглушенный и распростертый на полу своего собственного храма — то есть своей собственной конторы.

Теперь Джейкоб не был человеком, создающим лишние проблемы. Он знал, что если останется, это лишь причинит его дяде боль и замешательство от необходимости вышвырнуть его из дома, и поэтому, почти не имея ни пенни в кошельке, Джейкоб надел шляпу и переступил порог дяди.

Тщетно было ему просить помощи у кого-либо из Вандерверминов. Что, он — бедное создание, к тому же нищий, попрошайка, — нет, не было для него слова хуже — он ударил такого доброго, такого нежного дядю! Нет, он может голодать, погибнуть; было бы разделением его нечестия помогать ему. Тайным утешением для Вандерверминов было то, что Джейкоб в минутном забытьи сбил с ног своего дядю. Тот святотатственный удар навсегда и навсегда разорвал тысячу тонких связей, которые — несмотря на его предыдущие ошибки — все еще удерживали его в семейном сердце. Теперь он мог погибнуть; и чем скорее, тем лучше. Единственной надеждой было то, что он утонет или пристойно умрет от голода; что ради семьи он не дойдет до виселицы, как бы он этого ни заслуживал.

Несколько недель Джейкоб продолжал жить без денег. Ничто, пожалуй, так ярко не показывает превосходство, венчающее величие животного по имени человек — факт, столь хорошо подтвержденный во многих случаях, — как способность человека существовать некоторое время без наличности. Он сам себе чудо, пока делает это; тем не менее, чудо совершается. Вырвите растение с корнем — отбросьте его — и оно погибнет. Заприте кошку в пустом, безмышином чердаке, и одна за другой ее девять жизней угаснут. Но отнимите деньги у человека — деньги, которые являются корнем зла, корнем, на котором человек лучше всего процветает, тем самым доказывая порочность своей природы, — и все же, все же он живет. Возможно, каким-то образом плотоядное, всеядное животное становится воздушным растением и так питается атмосферой вокруг себя. Я встречал много таких воздушных растений. Нет города, нет местечка без них. Такие люди переживают дни, недели, месяцы и удивляются, как они так успешно дошли до могилы. Они должны потирать руки, что обманули то, что казалось им жизненным принципом природы.

И так жил Джейкоб Вандервермин. Каждый день казался ему трудным камнем преткновения, который нужно преодолеть, и все же ночь заставала его на другой стороне. Но это тяжелая, жалкая работа — вести учет времени по еде в утробе: это постоянный поиск мясника и пекаря как союзников против смерти, и удивление и трепет изо дня в день, не придут ли они на помощь. Друзья мои, это тяжелая, унизительная работа — я знал ее.

Однажды, с мыслями тяжелыми, как свинец, в голове, Джейкоб Вандервермин побрел прочь. Он бродил и бродил, пока, уставший и изможденный, не опустился на пень дерева в пустынном месте. «Как — как, — воскликнул Джейкоб, — мне прожить еще один день!»

Какое близорукое существо человек! Как он распинает себя тщетными мыслями — как он стоит на цыпочках, напрягая глазные нервы, пытаясь заглянуть в будущее, когда в этот самый момент пьеса окончена — представление завершено.

Джейкоб едва успел произнести: «Как мне прожить еще один день!», когда тигр, королевский тигр — почему жестокий, коварный, кровожадный зверь должен называться королевским, я не знаю — когда королевский тигр — упал, как удар молнии, на него.

Как очень большой кот хватает в пасть очень маленькую мышь и, величественно оглядываясь, кажется, говорит — мышь при этом брыкается — «Пфу, пфу; да это же пустяк!», так смотрел и говорил королевский тигр, с Джейкобом Вандервермином, извивающимся и кричащим в его челюстях. Что ж, тигры быстро расправляются с людьми. Почти так же быстро, как сам человек иногда расправляется со своим собратом-двуногим. Джейкобу Вандервермину — ему повезло встретить доброжелательного тигра; с ним не играли, прежде чем окончательно разгрызли — Джейкоб Вандервермин вскоре был мертв.

А теперь, друзья мои, приготовьтесь к чуду! Задолго до того, как тигр обглодал кости Джейкоба, призрак Джейкоба стоял, как ожидающий лакей, кротко позади обедающего зверя. Там был Джейкоб в своей широкой, похожей на зонтик соломенной шляпе — в белой куртке и брюках, во всем такой же, как при жизни, за исключением того, что он был настолько прозрачен, что глаз мог видеть сквозь него: и при этом его взгляд был таким безмятежным и бесстрастным! Было странно видеть, как кротко призрак наблюдал, пока тигр грыз и хрустел, а затем своим шершавым языком очищал кости бывшего тела призрака. Было ясно, что призрака больше не заботило то, что он когда-то считал самой ценной вещью под небесами, чем если бы это был старый потертый сюртук, отложенный ради славного одеяния. Таким образом, через несколько минут призрак уселся на пень дерева — где незадолго до этого сидел во плоти — и, вертя большими пальцами, спокойно оглядывался вокруг. И когда тигр закончил с Джейкобом — ибо бедное животное за неделю до этого не пробовало даже полевой мыши — он побрел к своему логову, а призрак Джейкоба последовал за ним.

Наевшись до усов, почти два целых дня тигр спал. А затем, поднявшись и потянувшись — как могол после кутежа — тигр сказал: «Джейкоб!»

«Чего изволит мой господин?» — ответил призрак Джейкоба.

«Джейкоб, я должен поужинать: что-нибудь приятное, сейчас — что-нибудь деликатное. Мне не хотелось бы говорить это тебе в лицо, Джейкоб, но ты не совсем мне подошел. Я мог бы пожелать чего-нибудь мягкого и нежного сегодня вечером».

На мгновение призрак задумался; затем заметил: «Что скажет мой господин о хорошем салате из сахарного тростника?»

Тигр посмотрел на призрак несколько жалостливо; затем, сказав «Смотри сюда!», открыл челюсти. Даже призрак Джейкоба вздрогнул — как лунный свет на воде — от ужасного ряда зубов. «Думаешь, — сказал тигр, — такие зубы были созданы для салатов?»

«Тигры, я слышал, не всегда были плотоядными», — сказал призрак, немного смелее.

«Почти два целых дня тигр спал»

«Ну, есть такая история среди тигров, — ответил простодушный зверь, — что одно время — но это было давно — мы привыкли щипать клевер, трилистник и дикий тимьян, совсем как глупые маленькие ягнята. А потом внезапно — но как это произошло, я никогда не слышал — мы перешли на поедание козлят и ягнят, с которыми раньше играли. Как началось изменение и кто первым начал убивать, я не знаю: я только слышал, что это были не тигры; и теперь я только знаю, что должен поужинать: что в эту самую ночь я должен получить еще одного Вандервермина. Есть ли у вас в доме младенцы?»

«Ни одного: уверяю вас, мой господин, ни одного», — ответил призрак.

«Жаль, — сказал тигр, — ибо я чувствую, мой желудок нуждается в чем-то нежном и сочном. Однако, веди: воздух и упражнения могут немного подлечить мои жизненные силы. Почему ты медлишь, негодяй?» — и тигр зарычал, как сценический тиран, — «ты знаешь свою судьбу; веди».

Призрак, казалось, почувствовал правдивую силу упрека и немедленно повел за собой. Когда они шли дальше, призрак заметил удивительно прекрасного быка, отбившегося от соседней фермы. «Смотрите, мой господин, смотрите!» — закричала тень.

«Нет, нет, — сказал тигр, немного презрительно. — Я не могу заниматься такими вещами сейчас: однажды попробовав вкус человека, я должен продолжать с ним. Нет, нет; благодарю свою удачу, я теперь знаю, что такое хорошая жизнь». И затем тигр остановился и, грациозно обернув хвост вокруг ног, как иногда простодушная девица будет крутить оборку платья, зверь заметил: «Какая прекрасная ночь! Как воздух освежает дух! Какая красивая луна — и как сияют звезды — и воздух шепчет среди тамариндовых деревьев, как невидимые феи, занимающиеся любовью! Ты уверен, Джейкоб, что в доме нет младенца?»

«Ничего подобного, мой господин», — ответил Джейкоб.

«Что самое лучшее ты можешь мне обещать?» — спросил тигр.

«Сегодня вечером, боюсь, ничего лучше Друзиллы, моей тети», — сказал призрак. Тигр сомнительно зарычал; а затем сказал: «Ну, мы можем только посмотреть на нее. Ты знаешь самый безопасный путь — так что следи за тем, что делаешь».

Осторожно, скрытно, подгоняемый судьбой, призрак Джейкоба привел тигра к особняку Питера Вандервермина. Перепрыгнув через низкую стену, они попали в сад и пошли по извилистой дорожке, пока не подошли к хорошенькому маленькому летнему павильону, в котором сидела тетя Друзилла, как обычно, вяжущая, с большим голландским мопсом у ног.

«Вот ваш ужин», — сказал Джейкоб, указывая на иссохшую старую даму.

«Хм!» — зарычал тигр и сердито дернул хвостом, — «хм! Это против моего желудка; я не могу этого сделать».

«Что вы думаете, — настаивал призрак, — о мопсе, просто для закуски?»

Тигр свернул усы с видом отвращения и, прорычав «водяночный», повернулся и ушел без ужина. И всю следующую ночь тигр постился. Но сладок соус голода; ибо на третий вечер тигр встал и потянулся, и его глаза сверкнули ярким пламенем, когда он сказал: «Пойдем, Джейкоб: не знаю, что старуха будет плохо есть в конце концов».

Джейкоб снова привел разрушителя к дому. Снова показал Друзиллу, не подозревающую о своей судьбе, вяжущую, вяжущую. Раздалось легкое рычание — прыжок — крик старухи — тяв-тяв мопса — а затем стена была перепрыгнута — и Питер Вандервермин стал вдовцом.

Я не буду следовать за тигром к его пиру. Достаточно сказать, что тигр ел и спал. Однако очень больным и лихорадочным тигр проснулся утром. «Джейкоб, — закричал тигр, — что со мной? Пфу! Я едва могу двигаться».

«Возможно, — сказал Джейкоб, — у моего господина просто колет в боку».

«Нет, нет, — сказал тигр, — я чувствую их сейчас; это спицы той отвратительной старухи».

«У каждой розы есть шипы, мой господин», — сказал призрак, шутя, как может шутить призрак. «Вы никогда не найдете женщину без булавок и иголок».

«Джейкоб, — закричал тигр, — либо ты из очень плохой семьи, либо, в конце концов, людоедство отнюдь не так полезно — как бы приятно оно ни было — как сытная, простая еда из буйвола, оленя или чего-то в этом роде».

«Тогда почему, мой господин, — настаивал призрак, — почему бы не вернуться к более скромной диете?»

«Это все очень хорошо, Джейкоб. Почему люди — с красными носами и без внутренностей — не отвернутся от арак и нового рома и не будут пить только из алмазного источника? Я начинаю чувствовать себя не лучше пьяницы: да, боюсь, я пропащий тигр. Это очень приятно — очень вкусно съесть человека ночью — но это как то, что я слышал о выпивке — какая головная боль остается утром! Ха!» — закричал зверь, — «боюсь, я превращаю себя в человека. Посмотри на мой язык, Джейкоб; он такой твердый и сухой, ты мог бы точить на нем топор. О, эта ужасная старуха!» — и тигр закрыл свои тяжелые, налитые кровью глаза и попытался уснуть.

Прошло всего три дня, и тогда тигр вскочил и, облизываясь весь — как будто собирался на вечернюю вечеринку и хотел придать своему меху самый лучший блеск, — существо закричало: «Пойдем, Джейкоб; я должен получить еще одного Вандервермина».

«О, мой господин, — закричал призрак, — подумайте, что вы будете страдать утром».

«Плевать на утро», — закричал тигр, виляя хвостом, — «я говорю тебе, Джейкоб, я намерен провести ночь как следует. Раб, веди».

И так в течение трех месяцев, ведомый принужденным судьбой призраком, тигр продолжал ужинать Вандерверминами. Дядьев и тетушек, кузенов мужского и женского пола, всего восемь, тигр сожрал, когда однажды ночью зверь унес девятую и последнюю жертву в лице Юстуса Вандервермина, юриста и ростовщика. Тигр — странно сказать — сожрал каждый кусочек его; но это был последний кусок зверя; он никогда не мог переварить его. Юстус Вандервермин остался, как кусок индийской резины, во внутренностях тигра. Ничто не могло сдвинуть юриста.

«Джейкоб, — закричал зверь, чувствуя приближение своего последнего часа. — Я умру, и твой призрак будет в покое. Я прощаю тебя — но почему — почему ты не сказал мне, что Юстус был юристом?»

И с этими словами тигр умер, и призрак Джейкоба Вандервермина мгновенно обрел покой.

«А если вся эта история неправда, капитан», — спросил один из компании «Кота и скрипки», — «что вы с этого имеете?»

«Ну, правда или нет, вот что, — ответил капитан Бэм; — никогда не пренебрегать и не плохо обращаться с бедным родственником. Ибо каким бы низким и беспомощным он ни казался, может наступить день, когда он будет обладать силой тигра».

БЕСЕДА В РЕКУЛВЕРСЕ

Дух саксов, кажется, все еще витает вдоль берегов Кента. От них веет древностью; что-то дышит стариной — влияние, пережившее все перемены времени, все превратности политической и социальной жизни. Гений Гептархии приближается к нам из царства теней; Витенагемот — это не сборище призраков, не почтенный Дом Туманов, а живой, говорящий, голосующий Парламент. Мы чувствуем нечто старое, сильное, упрямое, сердечное; нечто, для глубокого смысла чего у нас нет другого слова, кроме «английский», поднимающееся вокруг нас с каждого клочка земли Кента. И почему это так? Англия не была создана по частям. Ее фундаменты в глубине — могла ли целая морская пучина золота купить ценность окружающего ее океана? — одного возраста. Одно и то же солнце всходило и заходило над всем островом. Почему же тогда Кент преобладает в сознании качествами, которые разум отказывает другим графствам? Потому что он все еще наделен поэзией действия. Потому что мы чувствуем, что Кент был колыбелью костей и плоти Англии; потому что мы все еще видим, да, так же осязаемо, как мы видим вон тот шлейф черного дыма — широкий черный вымпел того могучего адмирала, Пара — паруса Цезаря, угрожающие Кенту, и кентских варваров, сгрудившихся на берегу, бросающих ему вызов. Именно так дух прошлых деяний живет бессмертно и воздействует на будущее: именно так мы неразрывно связаны с воспоминаниями о минувшем дне все еще активной душой, которая когда-то его наполняла.

Как богата мыслями — как плодородна фантазиями, которые оживляют мозг и заигрывают с сердцем, каждая пядь земли! Читатель, побудьте с нами недолго в этой прекрасной деревне Херн. Небо угрюмо; и лето, как красивая, но строптивая девица, улыбается время от времени, а затем хмурится еще чернее от мимолетной яркости: тем не менее, лето в своем худшем настроении не может испортить прекрасные черты этой скромной, этой античной деревни. Она кажется настоящим гнездом — теплым, уютным и зеленым — для человеческой жизни; с сумеречной дымкой времени вокруг нее, почти освящающей ее от болезненных надежд и лихорадочных ожиданий настоящего. Кто бы мог подумать, что рев и гул многолюдного Лондона звучат всего в шестидесяти милях отсюда? Церковь стоит мирно, благоговейно, как какой-то старый прозорливый монах, его ноги на земле — его мысли с Богом. И могилы повсюду; и существа мира и кротости, как сложенные овцы, собраны вокруг нее.

Есть калитка, которую человек мог бы сделать троном торжественной мысли — его важный предмет, крестьянские кости, лежащие под ней. А с другой стороны, парк, изобилующий красотой; с травой, зеленой, как изумруды, и мягкой, как спина крота; и деревьями, с веками, циркулирующими в их узловатой массивности.

Но мы должны покинуть кладбище и, повернув направо, прогуляемся к Рекулверсу. Как богаты набухающие луга! Как их зеленые груди вздымаются от зачатого плодородия! А с этой стороны хлебные поля; стебель зерна толщиной с тростник; урожай ровный и компактный, как зеленый берег. И здесь тоже поле канареечного семени: семени, выращенного для лондонских птиц в лондонских клетках. Фермер стреляет в воробья — маленького деревенского негодяя, — который своим преступным клювом унес бы одно зерно, посеянное для, сделанное священным для, канарейки с Портман-сквер! Мы могли бы, возможно, найти более высокое сравнение этому, если бы посмотрели любопытными глазами вокруг себя. Тем не менее, деревенский воробей имеет свой мир воздуха, в котором можно бродить; свои свободные любови; и для своего гнезда свою увитую плющом стену или куст боярышника. Это, скажем худшее, счастливый противовес даже позолоченной клетке; песок, как алмазная пыль; неизменное семя и сахар даже с более сладких губ леди-хозяйки. Порох и мелкая дробь могут обрушиться на воробья, как апоплексический удар на олдермена, с непроглоченным куском в глотке; однако, подумайте — разве у канарейки нет опасности? Разве процветание не держит кошку?

Что ж, эта праздная болтовня привела нас на небольшое расстояние от Рекулверса. Здесь — так гласит седая легенда — Августин оставил первый христианский след на английском берегу, посланный сюда добрым Папой Григорием; не менее добрым от того, что, если та же легенда правдива, он имел тонкое чувство шутки. Христианство, если историки не говорят того, чего нет, обязано некоторым своим внедрением в языческую Англию каламбуру. История настолько стара, что нет собаки школьного учителя по всей веселой Британии, которая не могла бы ее пролаять. Тем не менее, мы проявим наше моральное мужество, повторив ее. Наши чернила краснеют от стыда при этой мысли — неважно — на этот раз мы напишем в наших румянцах.