«Полное собрание сочинений Брэнна-иконоборца. Том 10»

* * * О СПИРИТИЗМЕ.

Корреспондент хватает свою пишущую машинку (машину, а не горничную) обеими руками и настоятельно требует сообщить, почему я «не набрасываюсь на эту фальшивку под названием Спиритизм». О, я не знаю, если только не потому, что более телесные вещи, чем призраки, продолжают набрасываться на меня. Кажется пустой тратой энергии критиковать бесплотных духов, которые делают не хуже, чем «вновь посещают бледные проблески луны». Я никогда не слышал о призраке, грабящем что-либо, кроме своей собственной могилы. Они не склонны обкрадывать вдов и сирот, а затем возносить длинные молитвы. Они не поют «Иисус, возлюбленный души моей» в воскресенье, а затем продают ту же самую душу дьяволу за шесть центов в понедельник. Ни один призрак, насколько мне известно, никогда не был обвинен в клевете на своего соседа, нарушении седьмой заповеди или неуплате счетов мяснику. Они кажутся довольно безобидными существами, следовательно, не являются законной добычей для «ИКОНОБОРЦА». Более того, я не полностью убежден, что Спиритизм — это «фальшивка». Похоже, существуют такие же библейские и естественные причины для веры в Спиритизм, как и для веры в Непорочное Зачатие или эффективность крещения. Несомненно, некоторые из профессоров — мошенники, но то же самое можно сказать о профессорах всех других вероисповеданий. Признаюсь, у меня мало доверия к «медиумам», которые находят работу для теней Дж. Вашингтона, Ю. Цезаря и других в том же роде, за столоверчением, писанием на грифельных досках и подобными непроизводительными предприятиями; ни к классу призраков, которые «материализуются» в темных комнатах, выходят гарцуя из «шкафов» и других жутких телесных инкубаторов без какой-либо иной очевидной цели, кроме как позволить своим мирским манипуляторам реализовать два доллара в монете королевства. Я полагаю, что призрак, который должен уединиться в «шкаф», чтобы собраться с силами, — не честный призрак; что те, кто соглашается вертеть столы и предаваться грубому телеграфу для развлечения кучки длинноволосых мужчин и легковерных женщин, должны находить, что время тянется очень медленно в великом будущем, и искренне желать вернуться сюда, борясь с республиканским процветанием, счетами врачей и другими благословениями. Мне кажется, что если бы я был призраком, я бы плавал по облачным банкам и купался в великолепии утра, вместо того чтобы прятаться в пещерах летучих мышей весь день и шпионить всю ночь, ища неоплачиваемую работу на каком-нибудь сеансе с темным фонарем. Когда величайший лексикограф Америки пишет мне неграмматическое сообщение на двуствольной грифельной доске, подписывает его «ноа вебстер» и инструктирует своего земного представителя доставить его мне при оплате одного доллара-колеса, я подозреваю, что что-то прогнило в психологическом Датском королевстве. Конечно, у них может быть фонетическая система орфографии в Элизиуме, но в общении со смертными я вряд ли думаю, что старик стал бы дискредитировать свой собственный словарь. Манипулятор призраками однажды торжественно заверил меня, что дух Текумсе — мой ангел-хранитель, что старый вождь шауни всегда у меня под локтем. Я не верю в это; если бы он был там в недавних случаях, он бы ударил разных баптистов по голове своим томагавком. Если старый Текум таскается за мной, я хочу дать ему подсказку прямо здесь, что как ангел-хранитель он совершенно никуда не годится в климате

«Где ярость стервятника, любовь горлицы, То тают в печали, то безумствуют в преступлении»,

и ему лучше бросить свою эгиду над каким-нибудь бостонским редактором. Из этого вовсе не следует, однако, что, поскольку многие профессиональные факиры и интеллектуальные пушистики «ударились в спиритизм», все это мошенничество. Если пылинка, плавающая в солнечном луче, неразрушима, существуя в каком-то виде от вечности до вечности, немыслимо, чтобы разум, господин материи, погиб полностью — исчез, как эхо, в великой пустоте. Это было бы обращением закона выживания наиболее приспособленных — отбрасывание бесценной жемчужины при сохранении ее дешевой оправы. То, что меньшее должно пережить большее; что случай Анаксарха должен продолжаться, а гордое «я» Анаксарха стать несуществующим, означало бы оставить материю без закона и разрушить вселенную, ибо сам закон предполагает предвидение. «Естественный закон», так называемый, должен быть либо актом интеллекта, принуждающим к порядку, либо причудой неведения, влекущей хаос; следовательно, если порядок вечен, разум должен обязательно быть бессмертным, ибо аксиомой науки является то, что «Природа ничего не тратит». Что становится с могучей жизненной силой Мильтона? Если она полностью погашена; если она становится лишенной силы тенью на берегу Ахерона или «ангелом», лишенным активного влияния во вселенной, она, безусловно, потрачена впустую, насколько это касается того, что мы называем природой. В своей лекции об «Эволюции» Генри Уорд Бичер сказал: «Я верю, что существует универсальное и неизбежное постоянное влияние, текущее прямо из лона Бога, и это вдохновение человеческого рода». Дает ли Бог постоянно это «влияние», эту жизненную силу, эту vis vitalis, людям этой планеты, и с каждой смертью изымает часть ее и либо бросает ее в корзину для мусора Преисподней, либо складывает ее, как старые газеты, в Новый Иерусалим, чтобы никогда больше не использовать? Если она «течет прямо из лона Бога», не является ли она Богом? И если Природа ничего не тратит, может ли Принц Природы быть таким расточителем? Не является ли он скорее великим психологическим сердцем вселенной, через которое один и тот же жизненный ток, один и тот же интеллект течет взад и вперед вечно? Но постойте! Мы дрейфуем в метемпсихоз — мы на верном пути к тому, чтобы быть отлученными от церкви. Более того, мы фактически постулируем вероятность того, что редактор «Чикаго Интер-Оушен» — реинкарнация ослицы Валаама. Я не готов утверждать, что Спиритизм — это сплошное наглое шарлатанство или глупое самообман. Может быть, «вдохновение», о котором Бичер говорит как об эманации от самого Бога, — это лишь высшая мудрость, преподаваемая тоскующему сердцу теми, кого оно любило и потеряло. Души мертвых не царапают сообщений на жирных грифельных досках для глупых глаз, не кричат через Стикс то, что могут услышать вульгарные уши; но есть люди, которые могут слышать в тихие часы ночи музыку давно немых губ. Есть те, для кого завеса, отделяющая две вечности, — это не черный непроницаемый покров, а паутина Арахны, священная тень, через которую приходит, сметая, не рев мириадов голосов осанн и шелест бесчисленных крыльев ослепительно белого цвета, бьющих в вечную синеву; но мягкий фимиам любви, приносящий исцеление разбитым сердцам, спокойствие мятежным душам. Они не ищут чудотворных заклинаний, чтобы получить сообщения с другого берега, ибо они приходят постоянно. Они лишь слушают и интерпретируют, как могут, своим тугоухим братьям небесную мудрость. Последние протестуют, что они «вдохновлены», и труба Славы бросает на них свою пурпурную мантию. Это не странствующие «медиумы», а поэты и пророки, которые «вызывают духов» и велят им говорить с нами; те, кто находит все мертвое Прошлое живущим в Настоящем; кто сами настолько духовны, что могут понимать более тонкие тона Природы — кто осознает, что

«Жизнь — лишь купол из разноцветного стекла, Который окрашивает белое сияние вечности».

Все поистине великие люди — спиритуалисты, даже мистики. Материалист может быть логиком, математиком, в ограниченном смысле; но никогда оратором или поэтом. Он от земли земной; интеллектуальный Антей — как только его ноги покидают сырую глину, он задушен богами. Для него нет Кастальского источника, чьи сладкие воды сводят людей с ума. Парнас — лишь египетская пирамида, на которую нужно взбираться с лестницами и с помощью гидов, которые служат за зарплату. У фантазии нет крыльев, чтобы вознести его среди звезд. Он видит в Библии только ее ошибки, никогда ее дикую красоту. Для него Вийон был только пьяницей, а Анакреонт — распутником. В его космосе нет ни Сада Божьего, ни Рощ Дафны. Он не может понять ни платоническую любовь Петрарки, ни психологическую свирепость Руссо.

«Апостол страдания, тот, кто бросил Очарование над страстью, и из Горя выжал ошеломляющее красноречие».

Для него все, все — глина, даже смех детства — это хитрый механизм, а Урания Венера — лишь кусок одушевленной земли. Цветы приносят ему сообщения только из грязи, в которой погребены их корни, «согласие сладких звуков» — лишь нарушение атмосферы. Такие люди не живут; они просто существуют. Они не наслаждаются жизнью; они даже не страдают от ее мук. Они не знают ничего о той сладости, «которой Любовь обязана Печали». Бог помилуй их.

* * *

Банда бараноголовых, в чьи обязанности входило выбрать двенадцать поэтов, чьи имена должны быть увековечены в новой библиотеке конгресса, исключила имя Тома Мура под предлогом, что он не был большим поэтом, и теперь ирландские американцы буквально кипят от негодования. Успокойтесь; Тому Муру не нужна мемориальная доска. Его будут читать и чтить столетия спустя после того, как здание библиотеки с его поэтическим уголком погибнет от старости. Он — поэт народа и имеет больше читателей, чем любые десять из тех, кого почтил комитет.

* * * НЕМНОГО БРЕДА «ЗОЛОТОГО ЖУКА».

Если золото подорожало, как утверждают сторонники серебра, разве фермеры сейчас не получают два доллара за бушель пшеницы? — Монтгомери (Ала.) Адвертайзер.

Вышесказанное служит неопровержимым доказательством того, что «убийца дураков» взял на себя роль медлителя. Только редактор — «золотой жук» мог оскорбить народ Алабамы такой демонстрацией идиотизма. Я до смерти устал от всего этого валютного вопроса, но Advertiser уже давно откровенно воняет в ожидании внимания — его «умничанье» стало просто невыносимым. С политической точки зрения Advertiser был всем для всех и «ничем для никого». Это журналистский Джордж Кларк, принимающий политическое предательство за дипломатию, а наглость — за интеллект. Как Кларк не может взять у самого себя интервью объемом в полколонки для Morning Bazoo, не запутавшись в хитросплетениях собственных извращенных аргументов, так и Advertiser не может вымучить редакционную статью такой же длины, не оказавшись вздернутым на собственной логической цепочке, распоротым от червеобразного отростка до лобно-затылочной мышцы отдачей собственных силлогизмов. Advertiser ненадежен, как Протей; низменный лисий инстинкт заменяет ему мозги; звон наличности в кассе — хранитель его совести. По крайней мере, именно такой портрет нарисовали ему лучшие люди Алабамы. Его упоминание о пшенице по 2 доллара — это трюк, который опозорил бы софистов, практикующих в наших муниципальных судах, где клиентами выступают пьяницы и куртизанки. Подобное шутовство ради потехи политической толпы было бы презрительно проигнорировано ИКОНОБОРЦЕМ, если бы не то, что люди, стоящие выше Advertiser, не предавались бы такой же беспросветной чуши. Наш алабамский современник — лишь старческое эхо New York Tribune, слабое подобие Chicago Inter-Ocean. Шишки задают тон для журналистских подпевал. Они запевают, и все интеллектуальные евнухи вступают в хор. Передовицы всех подобных листков — лишь заплесневелый пересказ восточных высказываний. Они подхватывают эти вещи и «перерабатывают» их, точно так же, как Herald из Астории, штат Орегон, переделывает статьи из ИКОНОБОРЦА и выдает их за оригиналы. Фермер СЕЙЧАС получает 2 доллара за бушель пшеницы. Это значит, что доллар, которым ему платят, обладает вдвое большей покупательной способностью, чем доллар два десятилетия назад. Он находится в точно таком же положении, как если бы получал два доллара старого образца — если, конечно, он не в долгах. Если же он не свободен от долгов, если он должен расплачиваться по старым счетам этими 200-центовыми долларами, то его лишают случайной удачи, возникшей из-за неурожаев за границей. Совершенно неважно, какова мера стоимости, если она неизменна. Покупательную способность доллара можно было бы безопасно увеличить или уменьшить на 90 процентов, если бы вся деятельность этой страны велась на основе наличного расчета. В таких условиях мы могли бы сократить объем денег до миллиона долларов или расширить его до пяти миллиардов, и никому бы не навредили; но мне кажется, что любой дурак на свете — даже редактор Advertiser — мог бы понять следующие недвусмысленные факты: (1) что большинство американского народа должно деньги; (2) что повышение покупательной способности доллара должно нанести тяжкий вред должнику; (3) что если объем денег не поспевает за ростом объема денежных операций, единица стоимости неизбежно должна дорожать. Давайте изложим это на языке детского сада для интеллектуальных младенцев: в то время как спрос на деньги растет в геометрической прогрессии, мы устранили один из главных источников предложения — возложили на золото в одиночку ту денежную работу, которую с незапамятных времен выполняли два металла. Добыча золота не поспевает за ростом мирового бизнеса; закон спроса и предложения непреложен; ergo, золото ПОДОРОЖАЛО, а должник БЫЛ ограблен. Временный рост цен на один, два или десяток американских товаров в соответствии с законами торговли не может скрыть эти неоспоримые факты. В ТО ВРЕМЯ КАК ЦЕНА НА ПШЕНИЦУ ВЫРОСЛА, ЦЕНА НА ТРУД УПАЛА. Наемный рабочий теперь получает МЕНЬШЕ, чем раньше, в то время как кормить семью ему обходится ДОРОЖЕ. И это то, что республиканская пресса и ее эхо — «магвампы» называют процветанием! Пшеничные фермеры, численно незначительные, процветают вопреки золотому стандарту, точно так же, как старатель, который намывает десять долларов в день и отдает пять из них каждую ночь головорезам-игрокам; но в этом процветании большая часть американского народа не имеет ни доли, ни участия. Техас продает хлопок среднего качества по 5 1/2 центов и платит 3 доллара за муку. Взрослые мужчины-рабочие трудятся на хлопковых фабриках Массачусетса за 50 центов в день, а их семьи обходятся без муки. Пенсильванские шахтеры бросают вызов подземным опасностям за 90 центов в день и живут на картошке с солью. Хотя это самый оживленный сезон года — время, когда республиканская приливная волна процветания должна, по идее, целовать сами облака, — в Соединенных Штатах едва ли найдется город, где здоровые мужчины не просили бы о работе. Если вы не верите, дайте 3-строчное объявление в утреннюю газету о том, что хотите нанять человека для любой цели, и предложите ПОЛОВИНУ той зарплаты, которую такая работа стоила до демонетизации серебра, и посмотрите, как быстро ваш офис будет забит! Техас, вероятно, пострадал от тяжелых времен меньше, чем любой другой американский штат, Уэйко — меньше, чем любой другой город Техаса, ибо здесь мы можем существовать на климате и святости. Уэйко — город всего с 30 000 душ (при условии, что баптисты обеспечены этим бессмертным придатком); однако, когда на днях сообщили, что ИКОНОБОРЦУ нужен еще один бухгалтер, к вечеру уже подали заявления два десятка человек, компетентных в этом ремесле. Люди нанимаются за месяц вперед на день рассылки, потому что в это время десяток или около того дополнительных работников могут заработать по доллару. У меня в руках статья одного из самых ярких журналистов Чикаго, который утверждает, что репортерам платят от 10 до 25 долларов, редакторам — от 25 до 35 долларов в неделю, и что человек, который оскорбит газетный трест, не сможет найти дальнейшую работу в городе. Двадцать лет назад писака, который мог сочинить яркий редакционный абзац или выдумать интересную ложь, стоил в Чикаго от 50 до 75 долларов в неделю, и если он терял одно место, то находил два других, прежде чем успевал наполовину протрезветь, — но это было до того, как Маркханна и его пеон взяли на себя заботу о процветании этой страны. Не объяснит ли Advertiser или какой-нибудь другой орган «магвампов», почему, если золотой стандарт заставляет эту страну процветать, как лавр, праздные деньги Европы и Новой Англии продолжают течь через штат Техас, игнорируя его несравненные ресурсы, чтобы найти применение в Мексике, где действует свободное серебро? Почему зарплаты в той стране медленно, но верно растут, а в этой — неуклонно падают? Почему, когда человек не может получить работу здесь, он поворачивает лицо к «Стране Бога и Свободы», если у него есть деньги на проезд, чувствуя уверенность, что там ему стоит только попросить работу, чтобы получить ее? Почему над всем этим кудахтаньем о процветании слышны громовые тона органа Маркханны, советующего американским рабочим, что они должны опуститься до европейского уровня зарплат, прежде чем смогут надеяться на постоянную работу? Возможно, я бы сам нашел ответы на эти вопросы, если бы мои братья-баптисты недавно не превратили мою голову в кашу. А так я смиренно прошу информации, умоляю Advertiser откупорить свою всезнайку. Поблагодарят ли миллионы американцев, которые едва сводят концы с концами в разгар сезона, Бога и «золотых жуков» за многочисленные милости, когда осенняя торговля закончится и весь урожай будет собран?

* * * «ТИПИЧНЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ ГОРОД».

ПОЛКОВНИК. В Чикаго стоит жизни высказать свое непредвзятое мнение о Чикаго. Город полон грязи и тщеславия. Его население — самое сложное в мире. В нем более 300 000 человек, которые не говорят, не читают и не пишут на английском языке. В некоторых районах Вест-Сайда звуки родной речи не слышны из года в год. Число тел в его пределах приближается к 1 500 000. Заметьте, я не говорю «душ». Ни одна ежедневная газета, издаваемая в городе, не имеет подлинного тиража в 100 000 экземпляров, что само по себе является поразительным комментарием к характеру людей, живущих в крупнейшем городе округа Кук. Тираж такого размера в Нью-Йорке не считается чем-то, чем можно хвастаться. В Чикаго же его достижение — амбиция и заветная мечта каждого газетного издателя в городе.

Путешественник, который был не из Сент-Луиса, однажды охарактеризовал Чикаго как «большой, грязный, шумный, ревущий блеф». Он был парнем, который справедливо ценил значение прилагательных. Именно это он и есть. О местных купцах говорят, что летом они нагружают фургоны пустыми бочками и возят их по улицам, чтобы имитировать деловую активность. Я не сомневаюсь в этом. Если они этого не делали, значит, забыли. Нет такой грязной уловки в коммерческой конкуренции, до которой они не опустились бы, нет ничего, кроме преступления, караемого тюремным заключением, перед чем они остановились бы. Иногда они не останавливаются и перед этим.

Чикаго называют «типичным американским городом». Так и есть. Он представляет Америку сегодняшнего дня, потому что, как ни в одном другом муниципалитете, его жизнь окутана погоней за долларом. Человека в Чикаго взвешивают долларами. Привлекательность его жены и дочерей оценивается долларами. Его ценность как гражданина, его достоинство как американца, его пригодность для государственной службы, его шансы на попадание в рай измеряются стандартом доллара.

В Чикаго есть купеческий принц, чья частная жизнь содержит скандал, который абсолютно невозможно напечатать. На него равняются мужчины, им восхищаются женщины. Его имя часто на устах у добропорядочных граждан, хотя я не слышал, чтобы он щедро жертвовал на благотворительность или на развитие города. Его ставят в пример молодым людям, борющимся в гонке жизни. На него указывают девушкам как на воплощение умного американского мужества. Ему стоило 500 000 долларов замять этот скандал, или, вернее, не дать ему попасть в печать. О нем, конечно, знают тысячи, потому что дело такого рода невозможно утихомирить, как невозможно утихомирить ветры и волны. Но доллары сделали то, для чего они были предназначены. Ни одна газета газетного треста не содержала ни строчки об этом. Видите ли, этот человек дает рекламу.

Есть еще один человек, занимающий высокое положение в финансовых кругах Чикаго. Мужчины снимают перед ним шляпы на улицах. Его имя появляется в проспектах и списках директоров многих влиятельных учреждений. Он заметная фигура на многих светских мероприятиях. Его волосы поседели от старости, но он все еще испытывает похоть к нежным девам. Этот человек отсидел срок в тюрьме за кражу у своего правительства. В результате этой кражи у него много долларов.

Когда человек слышит о Чикаго, он почти наверняка услышит о Йерксе. Йеркс владеет всеми уличными железными дорогами северной части города и является диктатором в дюжине огромных предприятий. Модно считать Йеркса осьминогом, который держит Чикаго в своих удушающих объятиях. Принято осыпать Йеркса оскорблениями и возлагать на него ответственность за все многочисленные беды города. В народном сознании Йеркс — чикагский образец алчного, бездушного, кровососущего монополиста. Это потому, что газетный трест не любит Йеркса. Он начал бороться с ним давным-давно, считая, что война дешевле дани. На сегодняшний день Йеркс с большим отрывом выигрывает в этом состязании. У него толстая кожа. Оскорбления соскальзывают с него, как вода с промасленной доски. Йеркс тоже тюремная птица. Говорят, он отсидел срок в пенсильванской тюрьме. Йеркс попал в тюрьму, как говорят далее, потому что не хотел предавать своих товарищей-грабителей. Он принял наказание, но держал рот на замке. Другими словами, он «не заложил своих приятелей». Видно, что в Йерксе есть немало мужского — гораздо больше, на самом деле, чем в любом из его газетных хулителей; но даже его самые близкие друзья никогда не отрицали, что он негодяй.

В высшем обществе Чикаго есть женщины, которые знают об услугах недобросовестных акушерок больше, чем хотели бы рассказать. Есть девушки, все еще носящие свои девичьи фамилии, чьи белые руки и шеи сверкают выкупами принцев, которые не почувствуют румянца, заливающего шею, щеки и подбородок, когда они будут лежать в ожидании в брачной постели. Есть матери детей — многих из них, — которые «выпустились» из Дуайта и чье дыхание до сих пор разит парами виски. Есть жены, чей ежегодный побег на летние курорты означает шесть недель безудержного разврата. Тем временем старик, оставленный в городе, чтобы бороться за еще большее количество долларов, не упускает ни одной возможности. Возможно, он знает, что его жена нецеломудренна. Конечно, он и сам не претендует на целомудрие.

В «типичном американском городе» дела дошли до того, что юноша, родившийся, выросший и получивший там образование, верит, что его миссия и долг — добывать доллары, и у него нет других идей. Девушка, родившаяся и выросшая там, считает своей миссией и долгом выйти замуж за доллары. Если ее родители бедны, если она вынуждена «работать» стенографисткой, машинисткой, продавщицей или кем-то еще, и если она сохраняет свою добродетель, она — феномен. Водевильная сцена вербуется из ее рядов. Бордели вербуются из ее рядов. Ежегодное бремя трупов зловонной реки вербуется из ее рядов.

Что из этого выйдет? Каков естественный плод такого дерева? Каков законный итог полутора миллионов таких людей, запертых в одном пространстве и кипящих и бурлящих десятью миллионами различных целей и страстей? Какую роль в драме будущего сыграют 300 000 жителей, не говорящих по-английски, многие из которых являются избирателями? Люди говорят, что признаки времени указывают на революцию. Люди за кулисами говорят, что эта страна была опасно близка к ней в 1896 году. Не нужно быть пророком, чтобы предвидеть беду, когда богатые становятся богаче через мошенничество, а бедные становятся беднее через пьянство, праздность, грязь и всякие пороки. Когда эта революция придет, Чикаго будет ее источником и центром. Осмелюсь сказать, что если в Чикаго сегодня 5 000 открытых анархистов, то есть 50 000 анархистов негласных. Беда в том, что их обвинительный акт против богатых правящих классов содержит правдивые пункты. Они не стоят пороха и свинца, необходимых для их казни, но лучше ли те, кто сидит на высоких местах?

Проповедники на жирных окладах могут проповедовать в богатых церквях, с лепниной, пещерами и окнами с переплетами, а затем заводить связи с певчими; наемные писаки могут писать о благости времен, а затем позировать в пивных и проклинать Бога и вселенную. «Христианские энтузиасты» и все прочие банды бессмысленных ослов могут выкрикивать свои слащавые гимны, но факты остаются фактами. Город доллара в плохом состоянии, и это «типичный американский город».

Нужно больше людей, говорящих правду. Больше людей, желающих вести чистую жизнь. Один наглядный урок стоит сотни, рассказанных в книгах. Нужно больше женщин, которые будут хранить свою добродетель как дар Божий и бесценный драгоценный камень. Над такими мужчинами и женщинами в Чикаго некоторое время посмеивались бы как над чудаками, но со временем даже современная Гоморра была бы ими затронута. Миссионерские советы тратят тысячи каждый год в попытках убедить высокоморальных китайцев стать аморальными христианами; но прямо у них на глазах в округе Кук, штат Иллинойс, есть более плодородное поле, чем они когда-либо пахали, поле, которое лежит под паром, хотя там, Бог знает, полно священников. Однако мода у уютного миссионерского совета — видеть только то, что далеко. Так было с тех пор, как миссионерские советы впервые мучили дикарей, чьим главным преступлением было то, что они поклонялись Богу по-своему, и так будет продолжаться до тех пор, пока последний миссионер не соберет свою последнюю коллекцию и не закупит на нее зимний уголь. ИКОНОБОРЕЦ изо всех сил старался вырвать чикагский бренд из огня, и время от времени какой-нибудь чикагский человек идет прямо некоторое время под влиянием его учения, но один журнал не может сделать работу сотни, и не весь языческий мир будет спасен одним проповедником. Пока не придет великое время очищения и Чикаго не будет очищен в самой очищающей из всех жидкостей, хотя каждая ее кварта означает человеческую жизнь, менялы будут сидеть в храме, а блудницы и любовники блудниц будут пить в святилище.

. . .

Не так давно в Чикаго было празднование. На набережной озера установили статую «Черному Джеку Логану». Эта статуя работы Сент-Годенса изображает усатого мужчину на стройной лошади, которая подняла правое копыто к уху, по-видимому, пытаясь смахнуть с него муху. Конечно, понятно, что любая естественная лошадь, которая стояла бы так, упала бы и содрала себе путовые суставы, скакательные суставы, коленные чашечки, бока, холку и другие части тела, известные ветеринарам. Я не лошадиный врач.

У усатого мужчины кавалерийские сапоги, которые вонзены в стремена, а его ноги очень жесткие и спокойные. В правой руке он держит флаг — держит его высоко и далеко, и его складки развеваются на ветру. Каждый ребенок знает, что флаг Соединенных Штатов и древко весят всего две унции, и человек верхом на лошади может размахивать им, как будто это перышко. Эти вещи не входят в восторженную мечту Сент-Годенса. Ничто не входит в его мечту, кроме поэзии, выраженной в бронзе, и долларов, которые должны от этого прийти. Статуя вполне хороша по-своему. Пусть так и будет.

. . .

Было празднование. Пришли войска и маршировали из многих штатов. Ветераны Великой армии Республики шагали вдоль, и люди приветствовали их. Я полагаю, что одна четверть героев, которые получают 160 000 000 долларов в год в виде пенсий от правительства, были на месте. Я не смог найти ничего, что сделал «Черный Джек», кроме того факта, что он вернулся с фронта в 1863 году и агитировал за Авраама Линкольна, тем самым попав в политику и оставаясь в ней до самой смерти. Также он тщательно прочесал страну, нашел всех, кто был связан с ним кровью или браком, и пристроил его или ее на должность. Одно время Логан и семья получали от Дяди Сэма достаточно денег, чтобы содержать приличный флот. Пока ораторы произносили речи, пушки лаяли, а потные люди на тротуарах кричали, сами не зная и не заботясь о чем, я вспомнил несколько строк, которые открывали вашингтонское письмо в Boston Globe много лет назад, когда Джон А. Логан был в Сенате Соединенных Штатов. Шло обсуждение тарифов, и он принял участие. Это были строки: «Скакал там, на арене великих дебатов, как цирковой мул или загнанная кляча на пути к прекрасной мечте, Логан из Иллинойса». Они подходили ему.

Частью этого празднования был фейерверк, который устроили в Колизее, большом здании, стоящем в южной части города и используемом как место для развлечений. Джон Т. Дикинсон, ранее из Техаса, а ныне — с Земли, является президентом компании Coliseum Company и руководил показом. Чтобы устроить фейерверк, нужны деньги, и компания «шишек», которые заправляли всем состязанием стрелков, сказала ему об этом. С той энергией, которая сделала его заметным человеком в Остине и других крупных городах, где он жил до того, как прорвался в Чикаго, Дикинсон бросился собирать деньги. Он получил подписки от видных купцов, собрал средства и передал их Уильяму Р. Харперу, который был председателем комитета по организации и комитета по славе и почти всему остальному. Фейерверки были запущены, шипели, взрывались и трещали, а люди еще немного поаплодировали.

Парни, которые предоставили «катеринины колеса», ракеты и прочее, прислали свои счета, которые были проверены и помечены как правильные, и Харпера попросили рассчитаться. Он отказался. Фейерверк не был успехом, сказал он. Пиротехники заявили ему, что был ли показ успехом или душераздирающим провалом — это вообще не имеет никакого значения. Им не доверяли управление этим делом. Они предоставили товар и хотели получить свои деньги. Харпер отказался. Дикинсон снова вмешался и принес Харперу отзывы от людей, которые предоставили деньги, говоря, что никогда не было фейерверков лучше, чем эти. Харпер отказался. Затем Харпера засыпали приказами от подписчиков, требующих выплатить 2 500 долларов, которые он держал на их счету. Он отказался.

Так дело и стоит. Пиротехники в отчаянии. Дикинсон потерял тридцать из своих 250 фунтов. У Харпера деньги. В Чикаго скандал с кучей неоплаченных рабочих и производителей, которые помогли отпраздновать открытие роющей лошади и больших усов на набережной озера — бронзового мемориала «Черного Джека» Логана, который никогда ничего не делал, кроме как женился на умной женщине, занимал должность и завел сына, который женился на деньгах в Огайо.

. . .

Вот компоненты чикагского газетного треста, о котором многие слышали: Tribune, Record, Times-Herald, Chronicle, Post, Journal и News. Цель треста — продвигать интересы владельцев и раздувать их банковские счета за счет частных лиц и публики в целом. Это оскорбительный союз против порядочности и честной игры. Он могущественен. Такие предприятия, которые он решает рекламировать, рекламируются. Такие, которые он решает уничтожить, уничтожаются. Такие люди, которых он хочет продвинуть, продвигаются. Такие люди, которых он хочет атаковать, злобно высмеиваются день за днем, неделю за неделей и месяц за месяцем. Он не высмеивает никого, кто ему платит. В каждой из этих газет редакционная комната полностью и всецело доминируется бухгалтерией. Она получает приказы день за днем от бизнес-стойки и подчиняется им с рабской покорностью. Купец с рекламным объявлением в их колонках защищен от нападок, независимо от его преступления. От начала до конца это журналистика одного человека, и каждая из газет ведется в интересах того одного человека, который является ее владельцем. Tribune принадлежит Джо Медиллу, Times-Herald и Post принадлежат Х. Х. Колсасту, Record и News принадлежат Виктору Лоусону, Journal принадлежит лиге McRae-Scripps, а Chronicle принадлежит Джону Р. Уолшу, банкиру.

Последствия газетного треста для публики настолько хорошо известны, что их не нужно перечислять дальше. Его последствия для отдельного работника в журналистике прокляты.

Чикагский журналист принадлежит человеку, который его нанимает, или он уезжает, или он голодает. Вот и все. Если его уволил один, его не может нанять другой. Он в черном списке, пока человек, который его уволил, не решит восстановить его. Если он работает в одной газете и делает исключительную работу, он не может перейти в другую с повышением зарплаты. Это одно из самых строгих правил треста. Его единственный шанс получить примерно то, чего стоит его работа, — это уволиться и рискнуть быть нанятым в другом месте, и в Чикаго его наймут в другом месте только в том случае, если его бывший владелец не возражает. Он может, конечно, перейти в другую газету на ту же зарплату и попытать счастья с повышением.

Результат этого — не только превращение людей в пеонов, но и выплата им лишь прожиточного минимума. В истории Америки никогда не было времени, когда оплата компетентного газетчика была бы такой низкой, как в Чикаго. Репортеры получают от 10 до 25 долларов в неделю, корректоры получают 25 долларов в утренних газетах, телеграфные редакторы — примерно столько же, редакторы и составители абзацев получают от 30 до 35 долларов. Зарплаты в других частях бизнеса «наверху» сформированы по такому же образцу. Эти зарплаты составляют от одной трети до половины того, что платят в Нью-Йорке. В Нью-Йорке нет газетного треста. Как есть, список безработных газетчиков в Чикаго насчитывает более 200 человек. Любой из них был бы рад занять место на голодной зарплате, если бы мог его получить.

Есть один проблеск надежды для чикагского газетчика. Ходят слухи, что У. Р. Херст из New York Journal намерен запустить там утреннюю газету. Я не верю, что он это сделает, но если сделает, он заставит некоторых членов треста издавать газеты или уйти из бизнеса. Херста называют «желтым журналистом» и кем только не, и, может быть, он такой, но он благо для работников. В этом не может быть никаких сомнений. Чикаго, 15 октября.

* * * АВТОР ЕПИСКОПАЛЬСТВА. ВЕРСАЛЬ, шт. Миссури, 31 августа. — Редактору ИКОНОБОРЦА: Не могли бы вы сообщить мне, кто был отцом Анны Болейн, второй жены Генриха VIII, с указанием источников. ДЖОН Д. БОЛИНГ.

Анна Болейн была дочерью Генриха VIII Английского и леди Болейн. Это настолько хорошо известно каждому изучающему историю, что «указание источников» кажется излишним; но я приведу несколько из тех, что первыми приходят на ум: Д-р Бэйли («Жизнь епископа Фишера») говорит, что перед свадьбой короля Генриха с Анной леди Болейн обратилась к первому с такими словами: «Сэр, ради Бога, будьте осторожны в том, что вы делаете, женясь на моей дочери, ибо, если вы хорошо прислушаетесь к собственной совести, она ваша собственная дочь, так же как и моя»; на что король ответил: «Чьей бы дочерью она ни была, она будет моей женой». Д-р Сандер («Англиканский раскол») говорит, что Генрих VIII был отцом своей второй жены, Анны Болейн. Д-р Д. Льюис в своем введении к этой книге говорит, что и леди Болейн, и ее дочь Мэри были любовницами короля Генриха, и добавляет: «Ничего не остается, кроме как принять страшную историю, рассказанную не только д-ром Сандером, и не им одним, и сказать, что, по крайней мере, по признанию короля и обеих палат парламента, Анна Болейн была ребенком Генриха». Ван Ортрой («Жизнь мученика Джона Фишера») говорит, что Анна была дочерью Генриха и что этот факт был настолько общеизвестен, что стал предметом непристойных песен в столицах континента. Уильям Коббет («История протестантской Реформации») говорит, что Анна Болейн стала сначала любовницей, а затем женой своего отца. Гаске в своих примечаниях к этой работе подтверждает это утверждение. Актом парламента (28 Генрих VIII, гл. 7) Елизавета, дочь Генриха и Анны, была объявлена бастардом; что «определенные справедливые и законные препятствия» были неизвестны королю, когда произошел брак, но с тех пор были официально «признаны упомянутой леди Анной». Архиепископ Кранмер, который развел Генриха с Екатериной, также развел его с Анной, объявив в своем последнем указе: «во имя Христа и во славу Божью, брак был и всегда был недействительным». Этот приговор был подписан обеими палатами Конвокации. Он был одобрен парламентом. Тем не менее Кранмер, Конвокация и парламент признали развод Генриха с Екатериной действительным. Согласно английскому праву, как религиозному, так и светскому, у Генриха не было другой жены, когда он женился на Анне, а у нее не было другого мужа. Единственными «законными препятствиями» к браку были те, что были заявлены матерью Анны. Они были положительно известны до брака Анны с Генрихом, первым официальным главой Церкви Англии, который сформулировал и обеспечил соблюдение ее первого свода доктрин, и есть все основания полагать, что они были известны в то время Кранмеру, первому архиепископу родителя епископальства, благоухающему автору «Книги общих молитв».

* * * Д-р Руфус К. Берлесон не идеальный человек. Он не всегда относился к ИКОНОБОРЦУ с христианским милосердием или вежливостью; но, как говорится, он намного выше среднего. Пока он был президентом Бэйлорского университета, его студенты не напивались. Их не поощряли вооружаться и совершать беззаконные акты насилия. Все хорошее, что есть в Бэйлорском университете, — это заслуга его неустанных усилий и самопожертвования. Без д-ра Берлесона сегодня не было бы Бэйлорского университета; однако после почти полувековой службы его вышвырнули, унизили и оклеветали существа, которые не достойны дышать тем же воздухом. Баптистская борьба — не моя, но я поборник честной игры; и я говорю здесь, что даже в своем так называемом «старческом маразме» у д-ра Берлесона больше мозгов, больше хорошей морали, больше мужества, чем у Кэрролла, Крэнфилла и всей их паршивой команды. Если враги Берлесона победят на предстоящем съезде штата, то баптистская секта должна исчезнуть с лица земли. Жму руку, доктор; Бэйлор обошелся с вами чертовски хуже, чем со мной.

* * * ЦЫГАНСКИЙ ГЕНИЙ.

УИЛЬЯМ МАРИОН РИДИ. Люди — единственное, что имеет значение в этом мире, и я намерен кратко написать о человеке, который, хотя и жил в эти наши так называемые вырожденческие дни, нашел бы идеальную обстановку в «просторные времена великой Елизаветы». Он был бы достойным спутником Рэли, наполовину пиратом и наполовину поэтом. У него в свое время был только один родственный по духу человек, и этот человек был одновременно позором и славой Англии, навеки забальзамированный в зловещем произведении «Хартум».

Сэр Ричард Бертон был последним из английских «джентльменов-авантюристов». Он пришел в мир поздно, но в нем были большие, сильные качества, которые сделали Англию хозяином мира. Он был цыганским гением, хотя его самые тщательные исследования никогда не могли найти больше улик к цыганскому происхождению, чем тот факт, что существовала цыганская семья с таким же именем. Он выглядел как цыган в каждой черте, и у него была такая побуждающая беспокойность, какой не было ни у кого, кроме, возможно, Вечного жида. Его жизнь была эпосом мысли, исследования и приключений. След его странствий оплел земной шар. Он любил «обширные пещеры и пустыни праздные», и у него был FLAIR, гончий нюх, так сказать, чтобы находить сердца странных народов. Его «Жизнь», написанная его женой, — самая интересная биография со времен Босуэлла, и, как ни странно, она, как и знаменитый «Джонсон», интересна как своим раскрытием биографа, так и изображением субъекта. Жена Бертона была самой любящей рабыней, которая когда-либо вступала в брак с идолом. История ухаживания смешна почти до грани трагического. Когда она была девушкой, цыганка по имени Бертон сказала Изабель Арунделл, что она выйдет замуж за человека с именем хироманта, будет много путешествовать и получит много почестей.

Однажды в Булони она была на крепостных валах с друзьями, когда увидела Бертона. Она описывает его восторженно: высокий, худой, мускулистый, очень темные волосы, черные, четко очерченные, проницательные брови, коричневый обветренный цвет лица, прямые арабские черты, решительные рот и подбородок. А затем она цитирует описание умного друга: «У него был лоб Бога, челюсть Дьявола».

Его глаза «пронзали вас насквозь». Когда он улыбался, он делал это «как будто ему было больно». У него было «свирепое гордое меланхолическое выражение», и он «смотрел с презрением на вещи в целом». Он уставился на нее, и его глаза смотрели ее насквозь. Она повернулась к подруге и прошептала: «Этот человек женится на МНЕ». На следующий день они снова гуляли. На этот раз этот человек написал на стене: «Могу ли я поговорить с вами?» Она взяла мел и нацарапала: «Нет, мама будет сердиться». Через несколько дней они встретились формально и были представлены. Она вздрогнула при имени Бертон. Ее наивные рапсодии о встрече освежают. Однажды ночью он танцевал с ней. Она хранила пояс и перчатки, которые носила в ту ночь, как священные реликвии. Прошло шесть лет, прежде чем она снова увидела свою Судьбу. Он был в мире, однако, и она следила за его действиями. В 1856 году она встретила его в Ботаническом саду, «гуляющим с великолепным существом из Булони — тогда уже замужним». Они говорили о вещах, особенно о «Танкреде» Дизраэли. Он спросил ее, часто ли она приходит в Сады. Она сказала, что они с кузиной приходят туда каждое утро. Он был там на следующее утро, сочиняя стихи, чтобы отправить их Монктону-Милнсу. Они гуляли, разговаривали и делали это снова и снова. «Я ступала по воздуху», — писала леди в своей глубокой старости. Почему бы и нет? Она была одной из тех женщин, которые нашли настоящего героя. Он спросил ее, может ли она мечтать о том, чтобы отказаться от цивилизации и поехать жить туда, если он сможет получить консульство в Дамаске. Он сказал ей подумать об этом. Она сказала: «Я НЕ ХОЧУ думать об этом — я думала об этом шесть лет, с тех пор как впервые увидела вас в Булони на крепостных валах. Я молилась за вас каждый день, утром и вечером. Я внимательно следила за всей вашей карьерой. Я прочитала каждое слово, которое вы когда-либо написали, и я бы предпочла иметь корку хлеба и палатку с ВАМИ, чем быть королевой всего мира. И поэтому я говорю сейчас: да, да, да». Она придерживалась этого до дня его смерти и долго после нее.

В 1859 году она подумывала о том, чтобы стать сестрой милосердия. Она давно не слышала от Бертона. Он оставил ее без особых церемоний, чтобы искать истоки Нила со Спиком. Спик вернулся один, Бертон остался на Занзибаре, и она говорит: «Мне было очень больно», потому что Бертон, согласно сообщениям, не думал возвращаться домой к своей возлюбленной, а собирался снова отправиться на поиски истока Нила. Она зашла к подруге. Подруги не было дома. Она ждала, и пока ждала, Бертон заскочил к ней. Он пришел к подруге, чтобы узнать ее адрес. Ее описание встречи — жалко точное воспроизведение ее эмоций по поводу воссоединения. Он был ослаблен африканскими лихорадками. Ее семья, ярые католики, выступала против идеи брака. Влюбленные встречались в Ботаническом саду, откуда ей часто приходилось провожать его, падающего в обморок, в дом сочувствующих друзей на кэбе. Он был беден. Он был не в фаворе у правительства. Спик присвоил себе почести экспедиции. Но она была счастлива.

Затем однажды, в апреле 1860 года, она гуляла с друзьями, когда «сжатие сердца» охватило ее, чего «она не знала раньше». Она пошла домой и сказала его сестре: «Я не собираюсь видеть Ричарда некоторое время». Ее сестра успокоила ее. «Нет, не буду», — сказала она, — «я не знаю, в чем дело». Раздался стук в дверь, и ей в руку вложили записку. Бертон отправился в путешествие в Солт-Лейк-Сити, чтобы исследовать мормонизм. Его не будет девять месяцев, а потом он вернется, чтобы узнать, выйдет ли она за него замуж. Он вернулся около Рождества 1860 года. В конце января они поженились, детали этого дела были подобающе нетрадиционными, если не сказать захватывающими. Брак был, практически, побегом. Описание леди Бертон этого события и каждого события в их жизни с тех пор раскрывает идолопоклонство перед человеком, которое было почти безумием. Она раскрывает себя как помощницу, у которой нет воли, кроме воли мужа, нет мысли, которая не была бы для него и о нем. Она уничтожила себя как личность и оставила в своих собственных бумагах набор «Правил для жены», которые заставят многих жен, считающихся образцами преданности, презрительно улыбаться ей. Она была совершенно счастлива в полном подчинении его воле. Она описала, как служила ему почти как индейская скво. Она упаковывала его сундуки, была его секретарем, занималась деталями публикации его книг, приходила или уходила, как он велел, молча переносила долгие разлуки или сопровождала его в долгих исследовательских поездках без жалоб, гордилась, когда он гипнотизировал ее для развлечения своих друзей. Можно только глубоко посочувствовать ей, ибо при всей своей раболепности она была женщиной более тонкого склада ума. Жалость к ее поклонению растет, когда читатель его жизни и ее жизни понимает, как мало отдачи в демонстративной привязанности она получила в награду за свое огромное и постоянное расточение любви. Она поражает меня в этом как странная смесь комического и трагического. Мир пренебрегал Бертоном. Он почти заслужил это; такая жертва, которую его жена посвятила своей жизни ему, компенсировала бы потерю чего угодно. Вы восхищаетесь этим; но ловите себя на подозрении, что это посвящение должно было временами быть для него ужасно скучным. Он был неверен ей, говорят, с этнологическими намерениями, во всех племенах земли. У него не было морали, о которой стоило бы говорить. У него не было религии, изучив все. Он был язычником без искупления, хотя его жена утверждала, что он был католиком. К несчастью для нее, его шедевр опровергает ее с огромной силой. Он написал самое замечательное стихотворение последних сорока лет, которое можно поставить в один ряд только с «In Memoriam» Теннисона и «Рубайят» Омара Хайяма. Этим стихотворением и, вероятно, откровением любви, которую он вызвал в одной женщине, он будет жить. Это стихотворение выражает его самого и его вывод после лет, проведенных в странствиях, сражениях, изучении языков, обычаев и религий. Чтобы понять человека и его стихотворение, мы должны понять, что он сделал, и со времен Старого Романа никто не превзошел его в «подвигах дерзости». Он был современным, очень современным рыцарем Круглого стола. Он был обладателем бесчисленных абстрактных и странных достижений. Он был ученым, лингвистом, поэтом, географом, грубовато умным дипломатом, бойцом, человеком с многогранной личностью, который брал и отдавал что-то каждому. И он умер неудовлетворенным, в Триесте, в 1890 году, в возрасте шестидесяти девяти лет, и Суинберн спел ему панихиду, за которую почти стоило умереть.

То, что он сделал, трудно уместить в статью. Я могу лишь пробежаться по его карьере и выделить ту или иную черту. Он был нерадивым юношей. Он не был дисциплинирован. Он рос как мог и впитывал информацию наугад из любой книги, которая ему нравилась, но он был своего рода интеллектуальным Измаилом. Он изучал вещи, не входящие в учебную программу. Он погрузился в арабский и хиндустани и был «отчислен». Его не интересовала классика, однако он оставил редакцию Катулла, которая является великолепным изложением ужасной испорченности этого певца, и со всем его искусством. Он поступил в индийскую армию и стал настолько могущественным, хотя и был подчиненным, что его подавили. Его начальство боялось, что в нем они найдут еще одного Клайва или Гастингса. Затем он присоединился к католической церкви, но после этого он присоединился ко многим церквям, чтобы найти их скрытый смысл. Ему в ограниченной степени доверял сэр Чарльз Нэпир, и он настолько втерся в доверие к туземцам, что стал одним из них и делил их таинственные силы. Киплинг изобразил его под именем «Стрикленд» как оккультно могущественную фигуру в нескольких своих рассказах. Он был близок к сикхской войне и смешивался с враждебными туземцами в маскировке, пока не узнал их самые сердца. Его паломничество в Мекку было подвигом, который поразил мир. Он был первым «неверным», поцеловавшим Каабу. Чтобы сделать это, он должен был стать мусульманином и выполнять почти ежечасные минутные церемонии, в которых, если бы он не достиг совершенства, его разорвали бы на куски. Его книга об этом путешествии — повествование, которое демонстрирует смертельно холодное качество его мужества и, действительно, поразительную бессовестность в интересах науки. Затем мы находим его в Крыму в гуще событий, и всегда в беде. Он говорил, что все его друзья попадали в беду, и Бертон обычно был «против правительства». Именно после Крыма он встретил леди, которая стала его замечательной женой, тем замечательным образом, который я обрисовал. Затем он отправился открывать истоки Нила и со Спиком проплыл по озеру Танганьика. Он знал, что не открыл исток, и хотел попробовать снова, но они со Спиком поссорились и выпускали памфлеты друг против друга в прессе. Бертон, испытывающий недостаток в деньгах и лести, был на время дискредитирован, хотя сейчас его имя бессмертно в географии как пионера африканских путешествий. Мы видели, как он оставил свою невесту, чтобы изучать мормонов, и он изучал их более внимательно, чем предполагает книга его жены, ибо она все оправдывала и игнорировала ради своего богоподобного Ричарда.

После своего опыта брака в Мормондоме, предпринятого, как теперь кажется, в желании выяснить, не лучше ли для него полигамия, чем моногамия, он вернулся в Лондон и женился, несмотря на возражения католической семьи Изабель Арунделл. Уделом пары была бедность, хотя время от времени заботливые друзья приглашали их в гости, и они соглашались, чтобы сэкономить деньги. После долгого ожидания он был назначен консулом в Фернандо-По, на побережье Западной Африки. Это было жалкое место, но Бертон сделал его оживленным; он дисциплинировал негров и заставил капитанов морских судов выполнять свои контракты под угрозой оружия. Он вернулся домой, а затем вернулся в Фернандо-По и предпринял деликатные сделки с королем Дагомеи и исследовал западное побережье. Он отправился в Ирландию, но Ирландия была слишком тихой для него, но он обнаружил, что там были Бертоны, что объясняло ему многое в самом себе. После этого он отправился в Бразилию в качестве консула в Сантосе, Сан-Паулу, еще одном «месте для прыжка». Он исследовал. Он нашел рубины и получил концессию на свинцовый рудник для других. Там он встретил претендента на титул Тичборна и изобрел карабин-пистолет. Он посетил Аргентину. Все это время он писал о многих вещах или заставлял жену записывать под его диктовку. Она ходила в дикие места, спускалась в шахты, везде с ним. Затем его перевели в Дамаск, где его честность привела его к неприятностям, а католичество его жены вызвало большие настроения против него. Он отправился в Сирию и создал смятение среди коррумпированных чиновников в Малой Азии. Едва ли можно следить за его карьерой без головокружения. Чтобы угодить другу, которому нужен был отчет о шахте, он отправился в Исландию и вернулся, чтобы занять консульство в Триесте. Он вернулся в Индию и Египет, а затем вернулся в Триест, чтобы умереть. Он писал памфлеты, монографии, письма и книги обо всем, что видел, и в каждом месте, которое посещал. У него была точная информация из первоисточника о бесчисленных вещах: религиях, расах, руинах, обычаях, языках, племенных генеалогиях, растениях, геологии, археологии, палеонтологии, ботанике, политике, морали, почти обо всем, что представляло человеческий интерес и ценность, и, кроме всего этого, он был знаком со словарем Чосера, с глубокими знаниями о латинских разговорных выражениях и читал с жадностью все, от «Исповеди» святого Августина до газет. Он написал «Книгу меча», которая является стандартной книгой об этом инструменте для кромсания мира. Его переводы «Арабских ночей» — титаническая работа, бесценная для пролития света на восточный фольклор и буквальная до такой степени, что она навсегда останется закрытой книгой для Молодого Человека. Его переводы Камоэнса называют чудесной передачей духа португальского Гомера. Его Катулл знаком студентам, но не назидателен. Он написал любопытный том о соколиной охоте в Индии и руководство по упражнениям со штыком. Он составил странный том африканского фольклора. Он перевел несколько бразильских сказок. Он перевел «Золотого осла» Апулея. И у него были заметки для книги о цыганах, о греческой антологии и Авзонии. Библиография Бертона выглядит как каталог небольшой библиотеки. Весь мир знает о его книге «Благоухающий сад», которую он перевел с персидского и которую после его смерти жена сожгла, чтобы не допустить публикации ее обнаженного натурализма. Она была в том же духе, что и его «Арабские ночи», и содержала много любопытных комментариев о многих вещах, о которых мы, англосаксы, не говорим, кроме как на собраниях медицинских обществ и на собачьей латыни.

Когда такой человек садился писать поэму, воплощающую его взгляд на «Высший закон», чего еще можно было ожидать, кроме выдающейся рукописи? Сейчас мы обратимся к его поэме «Касида». Она претендует на то, чтобы быть переводом с арабского языка Хаджи Абду Эль-Йезди. Ее стиль напоминает «Рубаи». Она эрудированна, но тонка. Она жестока в своем антитеизме, и все же в ней есть некая нежная грация меланхолии, более глубокая, чем у самого Омара. Она лишена омаровского мистицизма и эпикурейства и пугающе синтетична. Она не покорит сентименталистов, как «Рубаи», но, когда о ней узнают, она разделит лавры с ныне повсеместно популярной персидской поэмой. «Касида» Бертона печально напечатана в его «Жизни», но мистер Томас Мошер из Портленда, штат Мэн, выпустил ее в прекрасной и целомудренной форме для назидания своей клиентуры — искателей литературы, которая всегда почти, но никогда не забыта окончательно. «Касида» была написана в 1853 году, и в своем начале она очень похожа на «Рубаи» Фицджеральда, хотя Бертон никогда не видел этот шедевр философии и песни до восьми лет спустя. «Касида» не была напечатана до 1880 года. Ее трудно интерпретировать, потому что она так ясно интерпретирует сама себя. Ее нужно читать. Ее нельзя «объяснить».

«Касида» состоит из около 300 двустиший, отличающихся удивительной силой сжатости. Она пересматривает все объяснения «печального устройства вещей», которые придумал человек, и излагает собственный взгляд автора. Он утверждает, что счастье и страдание в этом мире разделены и распределены поровну. Самосовершенствование, по его мнению, является единственной достаточной целью человеческой жизни при должном внимании к другим. Привязанности, симпатии и «божественный дар жалости» — высшие наслаждения человека. Он выступает за воздержание от суждений при должном подозрении к «фактам — самым праздным из суеверий». Это чистый агностицизм. Через всю поэму проходит печальная нота, которая усиливает мужество, с которым автор встречает свой собственный мрачный вывод, и «звон верблюжьего колокольчика» слышится слабо и далеко в потоке его инвектив или под глубочайшей бездной его отчаяния. В Аравии Смерть едет на верблюде, а не на белом коне, как гласит наш западный миф, и колокольчик верблюда — это музыка, на которую настроена вся жизнь. Бертон время от времени возвращается к этой пугающей тинтиннабуляции, но смешивает ее с намеком на очарование вечера, пока ужас не переходит в нежность. Повторение этого минорного аккорда в диком порыве протеста Бертона против иронии существования — это очарование, которое «Касида» разделяет с каждой великой поэмой мира. Материализм книги своеобразен тем, что он восточный, а восточность по-своему мистична. Стих местами туп и почти груб, но кое-где встречаются более мягкие штрихи, более мягкие тона, которые выискивают печаль в самом сердце вещей. Она достойна, в своей силе, похвалы Браунинга, Суинберна, Теодора Уоттса, Джеральда Мэсси. Это Эдвард Фицджеральд без виноградной лозы, розы и всей персидской шелковистости. Проблема, которую он берется решить, и решает ее путем petitio principii, заключается в следующем:

Зачем нам встречаться, зачем расставаться, зачем нести это ярмо «Должен», Без нашего согласия или просьбы, навязанное тираном-Судьбой жертве?