«Полное собрание сочинений Чарльза Дадли Уорнера»

Но что приходило ей в голову, так это то, что эти связи означают только зло для Джека, и что быть поглощенной той жизнью, которая, казалось, нравилась ему, для нее означало дрейфовать прочь от всех своих идеалов.

Смутное представление обо всем этом было в ее мыслях, когда она разговаривала с отцом Дэймоном, пока джентльмены были в курительной. Она спросила его о его миссии.

— Интерес сохраняется, — ответил он, — но ваш Ист-Сайд, миссис Деланси, — место загадочное.

— Каким образом?

— Возможно, вы рассмеетесь, если я скажу, что там слишком много интеллекта.

Эдит действительно рассмеялась, а затем сказала: — Тогда вам лучше перенести свою миссию на эту сторону. Здесь поле хорошей, неразбавленной мирской жизни. Но что именно вы имеете в виду?

— Ну, попытка науки решить проблему греха и нищеты. Чего можно ожидать, когда люди — социалисты, а их лидеры — агностики?

— Но я думала, что вы и сами отчасти социалист!

— Так и есть, — откровенно сказал он, — когда я вижу нынешнюю несправедливость, несправедливые законы и объединения, которые оставляют этим людям так мало шансов. Они невежественны и ожидают невозможного; но они правы во многом, и я с ними. Но мой мотив не их. Надеюсь, нет. Нет никакой надежды, кроме как в духовной жизни. Материализм в самом низу общества ничем не лучше материализма наверху. Знаете ли вы, — продолжал он с возрастающим жаром, — что пессимизм — скорее правило на той стороне, и что многие из тех, кто больше всего трудится среди бедных, меньше всего надеются на то, что когда-нибудь сделают жизнь существенно лучше?

— Но такие самоотверженные люди, как доктор Ли, делают много добра, — предположила Эдит.

— Да, — сказал он, размышляя, — да, я не сомневаюсь. Я этого не понимаю. Она не полна надежд. Она не видит ничего за пределами. Я не знаю, что ее поддерживает.

— Любовь к человечеству, возможно.

— Хотел бы я, чтобы эта фраза никогда не была придумана. Религия человечества! Работа состоит в том, чтобы спасти души этих людей.

— Но, — сказала Эдит со вспышкой искренности, — но, отец Дэймон, разве человеческая любовь не является величайшей силой для спасения?

Священник посмотрел на девушку. Его лицо смягчилось, и он сказал более мягко: — Не знаю. Души — да. Но человеческая любовь так склонна стоять на пути высшей жизни.

В душе Эдит возмутилась этим как аскетическим и священническим взглядом; но она знала его преданность тому человечеству, которое он тщетно пытался исключить из своей суровой жизни, и она легко перевела разговор, сказав: — Ах, это ваша теория. Но я скоро приду, и буду ждать, что вы и доктор Ли поводите меня повсюду.

На следующее утро карточка мистера Мавика обеспечила ему мгновенный доступ во внутренний офис мистера Хендерсона, подход к которому охранялся более тщательно, чем к президенту Соединенных Штатов. Это было необходимо не только для того, чтобы избавить его от назойливости чудаков, которые могли принести с собой скрытые динамитные аргументы, но и для того, чтобы защитить его от сотен деловых людей, с которыми он косвенно имел дело и от которых хотел избежать объяснений. Он прекрасно понимал преимущества промедления. Он также понимал ценность тайны, которая сопутствует недоступности. Даже сам мистер Мавик был впечатлен демонстрацией церемоний, армией клерков и признаками полной организации. Он знал, что посетитель, который проникал в эти пределы настолько, чтобы получить интервью, обычно бесплодное, с доверенным лицом Хендерсона, был особо обласкан. Это доверенное лицо было очень серьезным и внушающим доверие человеком, который раздавал сомнительные намеки и обещания и совсем не возражал, когда Хендерсон находил необходимым объявить несанкционированным все, что было якобы сказано от его имени. Конечно, это создавало общее впечатление, что Хендерсон — человек непостижимый в делах, но в то же время признавалось, что на его честное слово можно положиться. Все, что было написано, могло, правда, привести к судебному разбирательству, и это породило поговорку на Уолл-стрит, что слово Хендерсона лучше его обязательств.

Хендерсон не был политиком, но был другом политиков. Говорили, что он вносил примерно равные суммы обеим сторонам в политической кампании, и что это показывает патриотизм больше, чем партийность. В его интересах было иметь друзей по обе стороны в Конгрессе и друзей в Кабинете, и даже намекали, что он заинтересован в том, чтобы в Верховном суде были люди, чьи экономические и финансовые теории соответствуют его собственным. Он питал безграничное доверие к силе денег. Его утренний посетитель был во многом похож на него. Он тоже не был политиком. Он описал бы себя как государственного человека и имел теорию управления государством с как можно меньшим вмешательством народа. Он считал себя принадлежащим к правящему классу.

Между этими двумя людьми, каждый из которых преследовал свои интересы, естественно, произошло явное отбрасывание сдержанности.

— Я был очень рад познакомиться с вами, мистер Мавик, — сердечно сказал Хендерсон. — Я давно о вас наслышан.

— Да? Я уже некоторое время на службе у правительства.

— И я полагаю, это неплохо оплачивается, — улыбаясь, сказал Хендерсон.

— О, экстравагантно, — ответил Мавик в том же духе. — На правительственной службе едва хватает на еду и одежду. Стирка — это другое дело. Вы же знаете, от вас ожидают, что стирать вы будете там, где голосуете.

— Ну, это верное дело.

— Да, пока вас не вышвырнут. Вы знаете, в Вашингтоне существует теория, что добродетель сама по себе награда. Том Фейкелтри говорит, что этого достаточно.

— Интересно, откуда он знает?

— Наблюдение, вероятно. Том на днях поразил обеденный стол замечанием, что когда человек однажды предается полному наслаждению добродетельной жизнью, ему кажется странным, что другие не следуют его примеру.

— Беда добродетели Вашингтона в том, что она всегда хочет вмешиваться в чужие дела. Такие ребята, как Том, всегда ищут приключений на свою голову, чтобы им заплатили за их разрушение.

— Не могу сказать насчет Тома, — ответил Мавик. — Полагаю, жить-то надо.

— Полагаю, да. И это идет рука об руку с другим утверждением — что у успешных нет прав, которые обязаны уважать неуспешные. Как только человек вырывается вперед, — продолжал Хендерсон с горечью, — вся свора пытается его стянуть вниз. Капиталист — враг общества. Ну, посмотрите на этот законопроект Ходжа! Он бьет прямо по способности железных дорог развивать страну. Вы его видели?

— Да, — признал Мавик; — составитель его был достаточно любезен, чтобы проконсультироваться со мной по поводу его конституционности. Это чертовски странный законопроект.

— Он не пройдет через Сенат, — сказал Хендерсон; — но это беспокойство. Такие схемы возникают постоянно, и они дестабилизируют бизнес. За этими ребятами нужен глаз да глаз.

— И управление, — добавил Мавик.

— Именно. Я не могу быть в Вашингтоне все время. И мне нужно знать, что происходит каждые двадцать четыре часа изнутри. Я не могу полагаться на политиков или лоббистов.

— Ну, — сказал мистер Мавик в своей самой непринужденной манере, — это проще простого. Вам нужен бескорыстный друг.

Хендерсон кивнул, но даже не улыбнулся, и разговор перешел на другие меры, а затем конфиденциально о некоторых людях в Вашингтоне, пока после двадцатиминутной беседы двое мужчин не пришли к полному взаимопониманию. Когда Мавик поднялся, чтобы уйти, они пожали друг другу руки еще сердечнее, чем вначале, и Хендерсон сказал:

— Ну, жду от вас новостей, и помните, что наш дом всегда будет вашим домом в городе.

IX

Джеку Деланси казалось большой удачей, что у него такая умная женщина, как Кармен, в качестве доверенного лица, такой могущественный человек, как Хендерсон, в качестве покровителя, и такой всезнающий человек, как Мавик, в качестве друга. Никакая комбинация не могла быть более желанной для молодого человека, который намеревался сделать карьеру, добывая деньги ловким управлением и тратя их на чистое и простое самопотакание. Есть много людей, которые воспользовались подобными условиями, чтобы подняться с одной позиции на другую, а затем сбрасывали лестницы позади себя, как только обретали новую опору. Вина Джека была в том, что он не был одним из них. Едва ли можно было придать его характеру достоинство, сказав, что у него была цель, кроме как слоняться по жизни с как можно меньшими личными неудобствами. Его эгоизм был бесхребетным. Он ни в коем случае не был отрицательным, ибо ни одна часть его приятной натуры не была развита лучше, чем забота о собственном уходе и комфорте; но он не был достаточно силен, чтобы дать ему способность Хендерсона к тяжелой работе и даже самоотречению, или хладнокровное, настойчивое мастерство Мавика в прокладывании пути в мире. Почему Эдит не была его доверенным лицом? Его уважение к ней было несомненным; его любовь к ней была бесспорной; его доверие к ней было абсолютным. И все же с Кармен или мисс Тавиш он впадал в конфиденциальные откровения о себе, которые инстинктивно не делал Эдит. Объяснение этого лежит на поверхности, и это ключ к половине несчастий в семейной жизни. Он чувствовал, что Эдит не разделяет его взглядов на связи и жизнь, которую он ведет. Жалкая и безнадежная часть этого заключается в том, что если бы она разделяла их, Джек продолжал бы свою легкомысленную карьеру в ускоренном темпе. Не отсутствие любви, не неверность заставляли Джека наслаждаться часами, проведенными с Кармен или с приятной и не слишком привередливой мисс Тавиш, с рвением, которого не хватало его часам дома. Если бы он был на тонущем пароходе с тремя женщинами и мог спасти только одну из них, он бы ни на мгновение не колебался, спасая Эдит и позволяя двум другим исчезнуть из его жизни. Характер не необычен, и ситуация не редкая. Что делать женщине? Сами ее добродетели — враги ее покоя; если она выступает как постоянный контроль и наставник, она отталкивает; если она слабо соглашается, поток унесет их обоих. Дилемма кажется безнадежной.

Было бы ошибкой полагать, что Эдит или Джек придали своим отношениям какую-то определенную форму. Он был бездумен. Она была слишком жизнерадостна, слишком уверена в своем положении, чтобы быть атакованной такими страхами. И надо сказать, поскольку она была женщиной, что она обладала сознанием власти, которое идет рука об руку с обладанием красотой и острым умом. Те, кто знал ее лучше всего, знали, что под ее безмятежностью скрывался веселый темперамент, унаследованный от первых поселенцев Манхэттена, огромное наслаждение жизнью и способность к страсти. Еще в детстве было обнаружено, что маленькая Эдит имеет свою волю.

Великий пост закончился. Это было время щебетания воробьев, открытия окон, приведения в порядок маленьких сентиментальных пятен, называемых «скверами», где бедные дети получают свое представление о лесах, а богатые обновляют свои слабые воспоминания о невинности и деревенской жизни; когда уличные торговцы ходят по улицам, а шарманки празднуют возвращение весны и возможность любви. Даже праздные чувствовали, что это время для отдыха и тишины.

— Ты ответила на приглашение мисс Тавиш? — спросил Джек однажды утром за завтраком.

— Еще нет. Сегодня я откажусь от своего имени.

— Почему? Это же благотворительность.

— Ну, моя благотворительность распространяется на мисс Тавиш. Я не хочу видеть, как она танцует.

— Это оставляет меня в дурацком положении. Я сказал, что пойду.

— А почему нет? Ты ходишь во многие места, куда не берешь меня — клубы, офисы брокеров, Сталкерс, Конвеншн, и...

— О, продолжай. Почему ты возражаешь против того, чтобы я пошел посмотреть на этот танец?

— Мой дорогой Джек, — сказала Эдит, — я ни капельки не возражала; — и ее оживленное лицо сверкнуло улыбкой, которая, казалось, раздражала Джека больше, чем это сделал бы хмурый взгляд.

— Не понимаю, почему ты так себя ведешь. Готов поспорить, мисс Тавиш соберет больше денег для гильдии Бакстер-стрит, да, и сделает больше добра, чем ты, священник и эта женщина-врач, околачивающиеся в Ист-Сайде за шесть месяцев.

— Очень вероятно, — ответила Эдит, все с той же добродушной улыбкой. — Но, Джек, восхитительно видеть твой филантропический дух, пробужденный таким образом. Тебя следует поощрить. Почему бы тебе не присоединиться к мисс Тавиш в этой благотворительности? Не сомневаюсь, что если бы было объявлено, что мисс Тавиш и мистер Джек Деланси станцуют в пользу гильдии Ист-Сайда в самом большом зале города, там не было бы свободных мест.

— О, чепуха! — сказал Джек, вставая со стула и расхаживая по комнате с большим раздражением, чем когда-либо показывал Эдит раньше. — Я не собираюсь быть ханжой.

Глаза Эдит вспыхнули, лицо покраснело, но улыбка вернулась через мгновение, и она снова стала безмятежной. — Иди сюда, Джек. А теперь, старина, посмотри мне прямо в глаза и скажи, хотел бы ты, чтобы я станцевала змеиный танец перед гостиной, полной сплетничающих женщин, с, как ты говоришь, всего лишь несколькими мужчинами, подглядывающими в двери.

Джек посмотрел, и безмятежные глаза, все еще танцующие от веселья при виде несочетаемой картины, казалось, наполнились теплым светом любви и мольбы.

— О, черт! Это другое, — и он наклонился и неловко поцеловал ее.

— Я рада, что ты знаешь, что это другое, — сказала она со смехом, в котором не было ни капли насмешки; — и раз ты знаешь, лучше иди и займись своей благотворительностью, а я останусь дома и постараюсь быть... другой, когда ты вернешься.

И Джек ушел; с легким чувством овечьей покорности, в котором он не признался бы в то время, и оказался в компании, где чувствовал себя совершенно непринужденно. Он восхищался танцем веселой, грациозной девушки, он аплодировал ей, как и остальные, хлопая в ладоши и крича «браво», и говорил, что это восхитительно. Все это ему идеально подходило. И почему-то, посреди всего этого, в чувственном отрешении этой электрической эксцентричности среди дня, у него возникло мимолетное видение чего-то совсем другого, женственности иного рода, и лицо его на мгновение вспыхнуло, когда он представил Эдит в танце с юбками под взглядом этого жаждущего сенсаций общества. Но это было лишь на мгновение. Когда он поздравлял мисс Тавиш, его восхищение было совершенно искренним; и девушка, возбужденная своим физическим триумфом, казалась ему освобожденной от приобретенного ханжества к греческому наслаждению жизнью. Мисс Тавиш, которая ни за что на свете не нарушила бы ни одной социальной конвенции своего круга, жаждала, как многие женщины, той свободы и того признания, которые принадлежат женщинам, преуспевающим на сцене. Не то чтобы она пожертвовала своим положением, танцуя в театре за деньги; но в определенных пределах она жаждала возбуждения, отрешенности, восхищения, которые могли завоевать ее грация и страсть. Это было совсем не то честолюбие, которое побудило египетскую царицу Хатшепсут надеть мужскую одежду, а скорее то более известное стремление, которое побудило дочь Иродиады при дворе, любящем удовольствия, подражать профессиональным танцовщицам и превзойти их. Если в этой склонности женщин того времени, которая не нова, но характеризовала все общества, куда богатство принесло праздность, и была нота деморализации, то Джеку, который находил мир день ото дня все более приятным и услужливым, это так не казалось.

С течением месяцев все процветало в его дрейфующем плавании. Из всех путешествий легче всего совершить то, у которого нет порта в поле зрения, которое зависит от меняющихся ветров, если ветры случаются мягкими, а случайные гавани — приятными. Джеку завидовали, благодаря Хендерсону. Ему везло во всем, к чему он прикасался. Без каких-либо изменений в своих праздных привычках и без большего внимания к делам, чем раньше, деньги приходили к нему так свободно, что у него не только появилось самодовольное представление, что он любимец фортуны, но и идея о собственной важности в финансовом мире возросла до огромных размеров, к большому веселью Мавика, когда тот изредка бывал в городе, которому он довольно широко рассуждал о своих операциях, и который знал, что он не больше понимает размах схем Хендерсона, чем младенец — фондовую биржу, когда хлопает в ладоши от восторга при щелчке тикера.

Его процветание было заметно. Оно проявлялось в увеличении его счетов в Юнион-клубе, в его безразличии к лимитам в игре в покер, в красивой паре лошадей, которую он настоял, чтобы Эдит приняла для своего пользования, в возросшем масштабе жизни дома, в сотне способов, которыми светский человек может разбазаривать деньги в роскошном городе. Если он не просиживал в букинистических лавках или у торговцев гравюрами, или не приносил домой столько безделушек, сколько раньше, то это потому, что его ум был занят другим; счета его портного были длиннее, и было больше дорогих обедов в клубах, на которых велось много мудрых разговоров об акциях и комбинациях, и много мудрости демонстрировалось в отношении вин; а еще были маленькие ужины в «Уэрри» после театров, которые птичка могла бы съесть, а рыба выпить, и только транжира мог оплатить.

— Это абсурд, — сказала Эдит однажды ночью после их возвращения. — Это делает нас смешными в глазах кого угодно, кроме дураков. — И Джек вспыхнул из-за этого и заявил, что знает, что может себе позволить, а она парировала, что, что касается ее, она не будет это поощрять. И Джек попытался в конце концов свести все к шутке, сказав: — Ну хорошо, дорогая, если ты не поддержишь меня, мне придется положиться на моих банкиров. — Во всяком случае, ни Кармен, ни мисс Тавиш не упрекали его. Они делали ему комплименты по поводу его вкуса, а Кармен давала ему почувствовать, что ценит его независимость и мужество жить той жизнью, которая ему подходит. Она знала, действительно, сколько он зарабатывает на своих спекуляциях, сколько проигрывает в карты; она знала через него сплетни клубов и, не заплывая слишком далеко в море, любила наблюдать за обратным течением светской жизни. И ей нравился Джек, и она была неспособна не бросить ему веревку, когда придет час, что его может унести этим течением.

В Юнион-клубе и среди людей на Уолл-стрит, которые его знали, отмечали, что Джек становится слишком быстрым. Но никто не думал о нем хуже из-за его темпа — то есть никто не показывал этого, ибо такая оценка человека проверяется только его несчастьями, когда приходит день, что он должен искать финансовой поддержки. В эти дни он был обычно в экспансивном настроении, и его свободная рука и хорошее настроение увеличивали его популярность. Были те, кто говорил, что за Джеком стоят миллионы семейных денег и что он недавно получил что-то солидное.

Но эта история не обманула майора Фэрфакса, чьим делом было знать до точки положение каждого в обществе, в котором он был своего рода оракулом и привилегированным фаворитом. Никто не мог точно сказать, как живет майор; никто не знал о строгой экономии, которую он практиковал; никто никогда не видел его маленькую грязную комнату в дешевом пансионе. Имя Фэрфакса было так же хорошо, как рекомендательное письмо в мегаполисе, и майор жил на него годами, на него и на тщательно оберегаемый небольшой доход — завсегдатай клуба и методичный культиватор искусства обедать вне дома. Самый приятный человек и, возможно, самый мудрый человек своего поколения в тех вещах, о которых лучше было бы ничего не знать.

Сидя однажды днем в своем любимом углу для наблюдения за улицей, у открытого окна, с вечерней газетой в руке, в позе человека, ожидающего обычный пятичасовой коктейль, он окликнул Джека, который только что спускался вниз после затянувшегося обеда.

— Послушай, Деланси, что это я слышу?

— О чем? — сказал Джек, неспешно направляясь к креслу напротив майора и нажимая на звонок на маленьком столике, когда садился. Лицо Джека было красным, но он говорил с необычной медленностью и отчетливостью. — Что вы слышали, майор?

— Что вы купили яхту Бенхэма.

— Нет, не купил; но я обдумывал это, — ответил Джек с видом человека, отклоняющего назначение в Кабинет. — Он предлагает ее дешево.

— Мой дорогой мальчик, нет такой вещи, как дешевая яхта, так же как нет дешевого слона.

— Лучше купить, чем строить, — настаивал Джек. — Человеку нужно какое-то развлечение.

— Развлечение! Почему бы вам не зафрахтовать омнибус Пятой авеню и не взять своих друзей в плавание до Бэттери? Это их достаточно укачает. — Для майора было мучением жизни, что, чтобы поддерживать отношения с нужными друзьями, он должен был принимать приглашения на круизы на яхтах и притворяться, что ему это нравится. Хотя у него была подагра, он клялся, что лучше дойдет пешком до Ньюпорта, чем пойдет вокруг Пойнт-Джудит в одной из этих опрокидывающихся лоханок. Он пробовал это, и, как он сказал позже: «Дьявольщина в том, что миссис Хендерсон и мисс Тавиш сочувствовали мне. Черт! Это лишает человека мужественности, такого рода вещи».

Майор пригубил свой биттер, а затем добавил: — Или я скажу вам что; если вы должны что-то сделать, начните газету — драма, общество и письма, такого рода вещи, с картинками. Я слышал, как мисс Тавиш сказала, что хотела бы иметь газету.

— Но, — сказал Джек с серьезностью, — я не покупаю яхту для мисс Тавиш.

— Я не предполагал, что вы это делаете. Чертовски милая девушка, однако. Мне все равно, для кого вы ее покупаете, если вы не покупаете ее для себя. Почему бы вам не купить ее для Хендерсона? Он может себе это позволить.

— Я хотел бы знать, что вы имеете в виду, майор Фэрфакс! — воскликнул Джек. — Какое дело...

— Ну вот! — воскликнул Майор, откидываясь на спинку кресла с помягчевшим выражением на своем, изрядно потрепанном светской жизнью лице. — Брось ты эту ерунду, Джек. Я обычный старый грешник, и я еще не настолько стар, чтобы любить размазню. Но я знаю тебя с тех пор, как ты был вот таким, и знал твоего отца; он часто гостил неделями на моей плантации, когда мы оба были моложе. А твоя мать — вот это была женщина! — однажды оказала мне услугу, когда я был в чертовски безвыходном положении, и я этого никогда не забывал. Послушай, Джек, будь у меня достаточно денег, я бы купил яхту, посадил бы на нее Кармен и мисс Тэвиш и отправил бы их в самое долгое плавание, какое только возможно.

— Кто это болтает? — воскликнул Джек, слегка задетый, но в душе очень оскорбленный.

— Город, Джек. Не обращай внимания на разговоры. Люди всегда болтают. Полагаю, люди болтают и обо мне. В твоем возрасте я бы тоже разозлился, услышав намек даже от старого друга. Но я научился. Это того не стоит. Я больше не злюсь. Вот, например, Хендерсон...

— Что ты имеешь против Хендерсона?

— Ничего. Он очень неплохой малый для человека такого сорта. Но, Господи! Хендерсон — это огромная машина. С таким же успехом можно пытаться поладить с комбинацией циркулярных пил или подружиться с Министерством внутренних дел. Посмотри на людей, которые время от времени связывались с Хендерсоном. Земля ими усеяна. В делах у него чувств не больше, чем у сноповязалки.

— Не понимаю, какое отношение Хендерсон имеет к тому, что у меня есть яхта.

— Прошу прощения, Джек; это не мое дело. Просто я не вкладываю свои инвестиции — Джек слабо улыбнулся, словно разговор принимал шутливый оборот — в милость хендерсоновских махинаций. Если бы я это делал, я бы не пытался одновременно содержать яхту. Я бы боялся, что однажды, выйдя в море, обнаружу, что у меня кончился уголь. Ты же знаешь, мой мальчик, что в доброй книге сказано: нельзя служить двум господам.

— Никто никогда не обвинял тебя в этом, Майор, — со смехом парировал Джек. — Но каких двух господ ты имеешь в виду?

— О, я не имею в виду ничего личного. Я просто использую имена как типичные примеры. Скажем, Хендерсон и Кармен. — И Майор откинулся назад и постучал пальцами друг о друга, словно выдвигал общее положение.

Джек покраснел, затем немного подумал — было бы нелепо злиться на старого Фэрфакса — и сказал: — Майор, на твоем месте я бы не связывался ни с тем, ни с другой. Испортишь себе пищеварение.

— Хм! — проворчал Майор, поднимаясь с кресла. — Век наглости. К седым волосам уважения не больше, чем если бы они были крашеными. Я не могу тратить на тебя больше времени. У меня ранний обед. Чертовски неблагодарное занятие — пытаться воодушевить людей, которые обедают в семь. Но, мой мальчик, поразмысли над этим, как говорит святой.

И старик заковылял прочь. Была одна хорошая черта в Майоре. Он каждое воскресенье стоял в церкви и читал свои молитвы, как верный старый грешник, коим он и был.

Джек, отрезвленный этим разговором, пошел домой в крайне раздраженном настроении, обвиняя всех, кроме самого себя. Мнение старого Фэрфакса его не волновало, но, очевидно, старик выражал общее мнение сплетников. Ему хотелось, чтобы люди занимались своим делом. Его раздражение немного улеглось от веселого и любящего приветствия Эдит; но она, знавшая каждый оттенок его лица, заметила это.

— У тебя был тяжелый день?

— Нет, не особенно. Я провел час со старым Фэрфаксом, которому больше нечем заняться.

— О, никто не обращает внимания на Майора, — сказала Эдит, слегка встряхнув его и снова поцеловав; но острая боль пронзила ее сердце, ибо она догадалась, что произошло, так как днем у нее была другая любительница прямолинейных высказываний.

Они задерживались в городе. Эдит, не желавшая далеко путешествовать, вскоре собиралась в небольшой домик у моря, и миссис Скайлер Блант заглянула на минутку попрощаться, прежде чем уехать в свой дом в Леноксе.

— Это всего лишь переделанный старый фермерский дом, — говорила миссис Блант, — едва ли достаточно шикарный, чтобы кого-то приглашать, но мы надеемся как-нибудь принять вас с Джеком.

— Это было бы очень мило. Я слышала, Ленокс сейчас прекрасен как никогда.

— Да, это так, и попасть туда почти так же трудно, как в Царствие Небесное. Его портят для людей со средним достатком. Хендерсоны, Ван Дамы и им подобные соревнуются, кто построит дома с самыми большими комнатами и даст самые дорогие приемы. Это все показуха. Прежний дух исчез.

— Но они не могут испортить пейзаж.

— Дитя мое, они и есть пейзаж. Ты больше ничего не видишь. Меня это не беспокоит, но некоторые из моих старых соседей просто разоряют себя, пытаясь не отставать. Я действительно считаю, что американцы — самые большие дураки на свете.

— Отец Дэймон говорит, что проблема в отсутствии среднего класса для равновесия.

— Да, именно так это по-английски. Но жаль, что мода захватила страну и превращает наше лето в беспокойство и обузу. Много лет назад, когда мы ездили в Ленокс, я думала, что это хорошо, что загородная жизнь входит в моду; но теперь это модно, и не успеем мы оглянуться, как каждое привлекательное место будет, как они говорят, синдицировано. Мисс Тэвиш говорит, что собирается навестить там Хендерсонов.

— Я думала, она едет в Бар-Харбор.

— Но она приедет на часть сезона. Эти люди нигде не задерживаются. Ровно столько, чтобы перевернуть все вверх дном своей экстравагантностью. Вот почему я не пригласила вас с Джеком этим летом.

— Спасибо, мы бы все равно не смогли поехать, вы же знаете, — просто ответила Эдит, а затем с любопытством в глазах спросила: — но я не совсем понимаю, в чем причина.

— Ну, — сказала миссис Блант, словно собираясь с духом, чтобы сказать то, что должно быть сказано, — я подумала, что, возможно, вам не захочется быть там, где они.

— Не знаю, почему я должна или не должна этого хотеть, — ответила Эдит.

— И не захочется, чтобы Джек был с ними, — твердо добавила миссис Блант.

— Что вы имеете в виду, миссис Блант? — воскликнула Эдит, и ее карие глаза вспыхнули.

— Не набрасывайся на меня, дорогая Эдит. Мне не следовало ничего говорить. Но я посчитала это своим долгом. Конечно, это всего лишь слухи.

— Ну?

— Что Джек постоянно с одной или другой из этих женщин.

— Это ложь! — воскликнула Эдит, вскакивая, теперь уже со слезами на глазах. — Это жестокая ложь, если она подразумевает что-то дурное в Джеке. Я тоже бываю с этими женщинами; и вы тоже. Это позор. Если вы услышите, что кто-то говорит такое, можете передать им от меня, что я их презираю.

— Я и сказала, что это позор, все эти разговоры. Я сказала, что это ерунда. Но, дорогая, как подруга, разве я не должна была тебе сказать? — И добросердечная сплетница обняла Эдит, продолжая твердить, что она все прекрасно понимает и что никто на самом деле ничего плохого не имел в виду. Но Эдит уже плакала, чувствуя себя оскорбленной и возмущенной.

— Это самый ненавистный мир, я знаю, — ответила миссис Блант; — но это лучшее, что у нас есть, и нет смысла из-за этого расстраиваться.

Когда гостья ушла, Эдит долго сидела в отчаянии. Это был первый настоящий удар в ее замужней жизни. И в своем сердце она молилась. За Джека? О нет. Милая девушка молилась за себя, чтобы подозрения не проникли в ее сердце. Она не могла вынести, чтобы мир так говорил о нем. Вот и все. И когда она все обдумала и успокоилась, она подошла к своему столу и написала записку Кармен. Она просила миссис Хендерсон, поскольку они так скоро уезжают из города, оказать ей любезность — зайти запросто пообедать с ней на следующий день, а после, возможно, немного прокатиться в парке.

X

Джек был благодарен Эдит за ее вмешательство. Он понял, что она выступила его щитом в сплетнях о Кармен. Он выразил свою признательность определенными любовными знаками внимания и веселостью в манерах, но ему не дано было почувствовать жертву, которую она принесла, или всю ее великодушность; он почувствовал облегчение и в некотором роде оправдание. Другая женщина могла бы доставить ему массу неудобств. Вместо упреков он обрел новое чувство свободы.

— Ни одна женщина из тысячи не сделала бы этого, — прокомментировал Майор Фэрфакс, когда услышал о прогулке в парке. — Черт возьми! Большинство из них демонстративно порвали бы с Кармен и объявили Джеку бойкот, и тогда было бы не оберешься бед. Но это требует породы; она такая же женщина, как мать Джека. Если бы таких не было время от времени, общество бы разложилось. — И Майор знал, о чем говорил, ибо его основной опыт был связан с разлагающимся обществом.

Восхищалась ли Кармен миссис Деланси или считала ее слабой — сказать невозможно, но она поняла сделанные ей шаги навстречу и ответила на них, ибо они идеально вписывались в ее социальные планы. У нее даже хватило наглости превозносить миссис Деланси перед Джеком — ее широту взглядов, отсутствие предрассудков, и она даже осмелилась сказать: «Мой дорогой друг, она слишком хороша для нас», и Джек не стал протестовать, а со смехом принял намек на свое положение на более низком моральном уровне. Возможно, он не совсем понимал, что это значит — быть в доверительных отношениях со своей женой с другой женщиной; все, что его волновало в тот момент, — это то, что товарищество мисс Тэвиш и Кармен было ему приятно. Они его ни в чем не ограничивали. Пока они оставались в городе, обмен любезностями продолжался. Кармен и мисс Тэвиш часто бывали у него дома, и в той открытости, с которой велись дела, было что-то успокаивающее для Джека.

В начале июня Эдит уехала в их арендованный коттедж на южном берегу Лонг-Айленда. Из-за ее деликатного здоровья врач рекомендовал морское побережье, а эта местность была тихой и спокойной, и не слишком далеко от городской суеты. У этого места было свое очарование, а именно — очарование широкого неба, безграничного, сверкающего, изменчивого моря, катящего свои волны из далекого тропического Юга с его вестью о романтике к бесплодному Северному берегу, и чистых песчаных дюн, порожденных ударами бурь и дикой погоды. Коттедж был, по сути, старым фермерским домом, не дерзким, веселым, раскрашенным архитектурным сооружением, поставленным на песке, как палатка на месяц, а прочным, неказистым, завораживающим жилищем с сараями, пристройками, кустарниками и старым садом — местом с соленым воздухом, благоприятным для нежных весенних цветов, летних фруктов и листвы. Если это и был фермерский дом, то море было важной частью фермы, а комнаты с низкими потолками напоминали каюты; требовалось немного воображения, чтобы представить, что когда-то на берег выбросило ост-индский корабль, который осел в песке, был перестроен, покрыт крышей, а его борта прорезаны окнами, по которым взобрались розы, чтобы привязать странника к земле. Он был окрашен солнцем, ветром и соленым воздухом, так что его цвет зависел от дня, и иногда он был тусклым и почти черным, или сине-черным под низким небом, а иногда золотисто-коричневым, особенно на закате, и Эдит, чувствуя его характер, а не внешний вид для обычных глаз, назвала его Золотым Домом. Природа — такой прекрасный художник по дереву.

Вместе с Эдит поехала одна из ее балтиморских кузин, молодой воспитатель детского сада с тонким умом и сочувственным нравом, которая привнесла в свою работу давнюю традицию благородного воспитания, веселости и простоты — качеств, которые все дети обязательно распознают. Кстати, как обнадеживает в этом мире то, что люди любого положения с первого взгляда узнают леди! Джеку это место показалось восхитительным. Ему нравилась его причудливость, первобытность соседей-фермеров и рыбаков, ему нравилось море. А еще он мог в любое утро уехать в город и вернуться вечером. Он провел лето с Эдит в Золотом Доме. Такова была его теория. Уезжая утром в город, он рассчитывал вернуться вечером. Но часто после обеда он присылал телеграмму, что задержан делами; ему нужно было встретиться с Хендерсоном или Мэвик приехал из Вашингтона. Иногда, но не часто, он опаздывал на поезд. У него было слишком острое чувство нелепого, чтобы часто опаздывать на поезд. Когда он задерживался на два-три дня или на большую часть недели, он писал Эдит стремительные, поспешные письма, рассказывая о множестве мест, где он побывал, и о множестве людей, которых видел — да, Кармен, мисс Тэвиш и все, кто был в городе, — и он не слишком распространялся о жарком городе и его неудобствах.

Дела Хендерсона удерживали его в городе, мисс Тэвиш все откладывала поездку в Бар-Харбор, а Кармен охотно оставалась. Она знала, как уютен большой нью-йоркский дом, когда сезон закончен, когда не нужно выполнять светские обязанности, и можно свободно расхаживать в прохладных нарядах, читать или мечтать, открывать окна по ночам для соленого бриза с залива, совершать небольшие экскурсии на лодке или поезде, обедать на свежем воздухе в саду какого-нибудь полуиностранного отеля, вкушать нетрадиционные городские удовольствия, словно находишься в каком-то заграничном городе. Она часто говорила, что Нью-Йорк в циновках и холстине почти так же хорош, как Будапешт. Это были поистине летние ночи, оперные ночи, с музыкой, плывущей в воздухе, веселыми группами на улицах, сценической имитацией природы в скверах с густой листвой и тяжелыми тенями, отбрасываемыми на асфальт электрическими огнями, блестящими магазинами, бессмыслицей летних театров, где никто ничего не ждал и никто не был разочарован, общим воздухом наслаждения и намеком на интригу. Иногда, когда приезжал Мэвик, собиралась компания для похода в Ист-Сайд, чтобы посмотреть на иностранные костюмы, живописные уличные рынки, музеи диковинок и серьезные, трагические театры для народа. Ист-Сайд был предоставлен самому себе, теперь, когда зимние филантропы уехали, и наслаждался своими летними ночами и безответственной нищетой.

Они даже заглянули в часовню отца Дэймона, тускло освещенное, полное ароматов убежище от мира и греха. Почему бы и нет? Их интересовала мораль этого региона. Разве мисс Тэвиш не танцевала для одной из гильдий; и разве Кармен не дала отцу Дэймону солидный чек на поддержку его миссии? Было так приятно зайти в такое место и увидеть кающихся, коленопреклоненных здесь и там, небольшую группу очень просто одетых грешников, привлеченных духовным лицом отца Дэймона и его бескорыстным энтузиазмом. Кармен сказала, что ей хочется встать на колени у одной из маленьких кабинок и исповедаться — в грехах своих соседей. А потом эта четверка — Кармен, мисс Тэвиш, Мэвик и Джек — поужинала в «Уэрри», чем они насладились еще больше благодаря доброму делу посещения Ист-Сайда — ужин, который затянулся допоздна и становился все приятнее по мере продолжения, и был, по сути, таким веселым, что когда дам высадили у их домов, Джек настоял на том, чтобы утащить Мэвика в клуб «Бифштекс» и выпить чего-нибудь мужского; и пока они пили, он анализировал сравнительные достоинства Кармен и мисс Тэвиш; ему нравились такие женщины, никакой ерунды в них не было; и вскоре он немного отвлекся и потерял нить своего анализа, и, схватив Мэвика за руку и серьезно глядя на него, в порыве откровенности заявил, что, несмотря на все видимости, Эдит — самая дорогая девушка на свете.

Именно на этом ужине было основано знаменитое общество, которое высмеивали газеты и которое обмануло столько достойных людей в Нью-Йорке, потому что оно казалось созвучным филантропическим начинаниям того времени, но которое было лишь выражением мефистофелевского духа Кармен — Общество по снабжению двумя подтяжками тех, у кого есть только одна.

К концу июня не было больше сомнений ни в жаре города, ни в его запахах. Модная жилая часть была разобрана и опустела. По крайней мере, мили и мили домов казались закрытыми. В этом квартале редко можно было увидеть экипажи, толпы модников исчезли, сравнительно мало женщин было вокруг, а те, что появлялись на воскресном променаде, были явно зеваками и бездельниками из других кварталов; толпа прихожан исчезла из церквей, и, действительно, во многих из них службы были приостановлены до более удобного времени. Отели, конечно, были полны путешественников, а в клубах было больше завсегдатаев, чем обычно, и они были нужнее членам, чьи семьи уехали за город.

Несмотря на тишину и отпускной вид верхней части города, общественный транспорт был по-прежнему переполнен, и перепись населения не показала бы такого уменьшения числа жителей, как казалось. Действительно, хотя в городе никого не было, кроме как случайно, большая его часть выглядела более оживленной, чем обычно, особенно ночью, из-за открытых окон, групп на порогах и тротуарах и беспокойной толпы на улицах — покупателей, продавцов и бездельников. Для большинства эта жизнь на свежем воздухе была большим удовольствием, и для них грязные улицы с запахами и испарениями разложения были родными и близкими. И они, казалось, не удивлялись тому, что новая страна так полностью воспроизводит дурные запахи и мерзость старой цивилизации. Все это было знакомо и живописно. Работа продолжалась в переполненных многоквартирных домах, а болезни просто меняли свой характер, смерть проявляла повышенное дружелюбие к маленьким детям. Конечно, некоторое впечатление производили агенты различных благотворительных организаций, гильдии и поселения храбро боролись на своих постах, некоторые церкви держали свои флаги развевающимися на границах промышленных районов, добрые самаритяне из Фонда свежего воздуха были активны, общественные диспансеры вели процветающий бизнес, а небольшая группа самоотверженных врачей, большинство из которых были женщины, совершали свои обходы среди бедных, больных и одиноких.

Среди них Рут Ли была той, кто никогда не брал отпуск. На это не было времени. Чем сильнее была жара, чем зловоннее становился город, чем больше людей заболевало от разлагающейся пищи, плохого воздуха и дурных привычек, чем больше людей голодало из-за непредусмотрительности или отсутствия работы, тем более необходимыми становились ее ежедневные визиты; и хотя она уставала от своей монотонной работы и ее сердце болело от малых результатов в такой массе, не было дня, когда она могла бы ее бросить. Она не сделала себе репутации в своей профессии этим курсом; возможно, она вызывала мало благодарности у тех, кому служила, и, конечно, не имела такого доверия, как шарлатаны, которые навязывались им и забирали их деньги; и ее не очень-то подбадривала надежда на что-то лучшее в этом мире или каком-либо другом; а что касается оплаты, если ее хватало, чтобы прилично одеться, она, по-видимому, не тратила ее на себя.

Короче говоря, было совершенно необъяснимо, что эта маленькая женщина просто ходит и делает добро, без какой-либо скрытой цели, даже не ради известности. Любила ли она этих людей? Она никогда ничего об этом не говорила. В кругу «Рыцарей труда» и в маленьких клубах по изучению социальных вопросов, которые она могла посещать лишь изредка, она вовсе не была демонстративна в отношении какой-либо религии человечности. Возможно, она просто чувствовала, что она — часть этих людей, и что отвергают они ее или принимают, ей ничего не остается, кроме как отдать себя им. Она, вероятно, удивилась бы, если бы отец Дэймон сказал ей, что она в этом следует великому примеру, и в ее ответе мог бы прозвучать оттенок агностической горечи. Когда она думала об этом, положение казалось ей безнадежным, а отношение к нему того, что называлось цивилизацией, — таким безжалостным и безразличным, а христианства — таким фарисейским. Если она когда-либо и теряла самообладание, то только тогда, когда позволяла своим мыслям течь в этом нигилистическом русле, в горечи против всей социальной организации и общего итога цивилизации в том, что касается массы человечества.

Однажды отец Дэймон поднялся на самый верх убогого многоквартирного дома на Бакстер-стрит в поисках немецкой девушки, импульсивной и хорошенькой пятнадцатилетней девушки, которую он не видел несколько дней на церковных службах. Он уже бывал в этой комнате раньше. Она была не из худших, ибо, хотя и маленькая, содержащая кухонную плиту, большую кровать и комод, в ней была попытка навести порядок. В темной каморке, открывающейся из нее, стояла еще одна большая кровать. Когда он постучал и открыл дверь, он увидел, что Гретхен нет дома. Ее отец сидел в кресле-качалке у открытого окна, на подоконнике которого стоял горшок с гвоздиками, пасхальный подарок церкви Св. Георгия, — человек с восковым лицом и впалыми глазами, с мягкими манерами, который устало оглянулся на священника. Мать стирала одежду в корыте в одном углу; в другом углу лежала недошитая одежда из дешевой мастерской. Женщина чередовала иголку по ночам и корыто днем. Сидя на кровати с худым, больным ребенком на руках, была доктор Ли. Когда она подняла глаза, совершенно сияющая улыбка озарила ее обычно простое лицо, неземное выражение такой чистоты и счастья, что она показалась по-настоящему красивой священнику, который остановился, колеблясь, на пороге.

— О, вам не нужно бояться входить, отец Дэймон, — воскликнула она; — это не заразно — только сыпь.

Отец Дэймон, который с такой же готовностью прошел бы сквозь эпидемию, как по цветочному саду, лишь улыбнулся этой шутке и ответил, поговорив с больным человеком и ответив по-немецки на приветствие женщины, которая отвернулась от корыта: — Я не сомневаюсь, что вы разочарованы тем, что это не заразно! — А затем, обращаясь к матери: — Где Гретхен? Она не приходит в часовню.

— Nein, — ответила женщина на смеси немецкого и английского, — она больше не приходит в то место; она теперь в магазине; она хорошая девочка.

— Что, весь день?

— Yaas, до шести часов, и abends так поздно. Много она не получает, но мой муж больше ничего не может заработать. — И женщина, глядя на него, вытерла глаза краем фартука.

— Но в воскресенье? — спросил отец Дэймон дальше.

— Vell, она так устает, и ходит в парк с Диком Лузингом и теми другими девушками.

— Не считаете ли вы, отец Дэймон, — вмешалась доктор Ли, — что Гретхен полезнее свежий воздух и какой-то отдых в воскресенье?

— Und такие bootiful вещи в музее, — добавила мать.

— Возможно, — сказал он с чем-то вроде хмурого выражения на лице, а затем сменил тему на больного ребенка. Он не хотел спорить по этому поводу в присутствии доктора Ли, но решил прийти снова и объяснить матери, что ее дочери нужна сдерживающая сила, отличная от ее собственного импульса, и что без религиозного руководства она почти наверняка скатится к легкомысленным и вульгарным, если не положительно дурным путям. Отец был вольнодумцем; но отец Дэймон думал, что имеет некоторое влияние на мать, которая была лютеранкой, но последовала за мужем настолько, что стала безразлична ко всему, кроме их ежедневной борьбы за жизнь. И все же у нее был материнский инстинкт относительно опасности для дочери, и ей было приятно, что та ходит в часовню отца Дэймона.

И, кроме того, он не мог заставить себя в ее присутствии упрекать Рут Ли. Разве она не делала практически то же, что и его Господь — ходила, исцеляя больных, сочувствуя бедным и отчаявшимся, беря на себя бремя безутешных, буквально, не думая о себе, разделяя, так сказать, нищету и грех этого ужасного города? И сегодня, впервые, он, казалось, увидел в ней женщину — или это была святая? — и он вспомнил то чудесное озарение ее простого лица, которое сделало ее по-настоящему красивой, когда она подняла глаза от маленького человеческого существа, которое держала на руках. Это поразило его, затронуло новую струну в его сердце и посеяло там новую боль от того, что она не верит в будущую жизнь.

Ему не пришло в голову, что внезапная радость на ее лице могла быть вызвана встречей с ним, ибо прошло много времени с тех пор, как она его видела. Не думал он и о том, что боль в его сердце имела иную причину, чем религиозная тревога. Ах, священник и мирская святая, как тонки и устойчивы первобытные инстинкты человеческой природы!

— Да, — сказал он, когда они отошли, в ответ на ее вопрос о его отсутствии, — я был в уединении пару недель.

— Полагаю, — сказала она мягко, — вам нужен был отдых; хотя, — и она посмотрела на него профессионально, — если позволите мне сказать, мне кажется, что вы недостаточно отдохнули.

— Мне нужна была сила, — и это говорил священник, — в медитации и молитве, чтобы черпать из ресурсов, не принадлежащих мне.

— И в посте, тоже, осмелюсь сказать, — добавила она с легкой улыбкой.

— А почему бы и нет? — спросил он.

— Простите меня, — сказала она; — я не претендую на то, чтобы знать, что вам нужно. Мне нужно есть, хотя Бог знает, как трудно сохранить аппетит здесь, внизу. Но для работы здесь вам нужна физическая выносливость. Вы думаете, пост укрепляет вас, чтобы справляться со своей работой день и ночь?

— Я знаю, что не смог бы делать это своими силами. — И доктор Ли вспомнила времена, когда она видела его служащим в часовне, по-видимому, поддерживаемым только рвением и чистым духом, и удивлялась, что он не падает в обморок. И в обморок он падал, она была уверена, когда служба заканчивалась.

— Ну, это может быть необходимо вам, но не как пример для этих людей. Я вижу достаточно невольного поста.

— Боюсь, мы смотрим на этих людей с разных точек зрения. — И через мгновение он сказал: — Но, доктор, я хотел спросить вас о Гретхен. Вы ее видите?

— Изредка. Она работает слишком много часов, но, кажется, у нее все идет очень хорошо, и она приносит матери все, что зарабатывает.

— Вы думаете, она способна стоять на ногах самостоятельно?

Доктор Ли немного вздрогнула от этого проницательного вопроса, ибо никто лучше нее не знал вульгаризирующего влияния уличной жизни и случайных связей на молодую девушку, а также искушений. Она была даже вынуждена признать ценность в плане сдерживания, как своего рода полицейской силы, церкви и священнического влияния, особенно на девушек в восприимчивом возрасте. Но она знала, что отец Дэймон имел в виду нечто большее, и поэтому ответила:

— Но люди должны стоять на ногах самостоятельно. Ей пора начинать.

— Но она такая молодая.

— Да, я знаю. Она на пути искушений, но пока она работает усердно, любит свою мать и чувствует обязательство, которое бедные очень легко чувствуют, вносить свою долю в семью, она не в такой моральной опасности, как другие девушки ее возраста, которые ведут праздную и потакающую своим желаниям жизнь. Работающие девушки города учатся защищать себя.

— И вы думаете, этого достаточно, без какой-либо религии — что этот Ист-Сайд может продолжать существовать без какой-либо духовной жизни?

Рут Ли сделала жест нетерпения. Ввиду реальной борьбы за существование, которую она видела вокруг себя, этот разговор казался ей ханжеством. И она сказала:

— Я не знаю, может ли что-то продолжать существовать. Позвольте мне задать вам вопрос, отец Дэймон. Вы думаете, в обществе другой стороны больше духовности, больше основ того, что вы называете христианством, чем в Ист-Сайде?

— Это глубокий вопрос, вопрос духовности, — ответил отец Дэймон, который в глубине своей прозелитической деятельности был демократом и сочувствовал людям, и вполне оценивал значение конвенциональной моды в религии. — Я не хотел бы судить, но в этом городе есть огромное количество христиан, мужчин и женщин, которые делают благородную работу.

— Да, — ответила маленькая доктор с горечью, — пытаясь спасти самих себя. Сколько из них пытаются спасти других — других, кроме далеких и иностранных грешников?

— Вы, конечно, не можете игнорировать, — ответил отец, продолжая говорить мягко, — огромное количество благотворительной работы, проводимой церквями!

— Да, я знаю; благотворительность, благотворительность, снисхождение богатых к бедным. Что нам нужно, так это понимание, товарищество, а мы получаем подачки! Если духовности так много, как вы говорите, и христианство — это то, что вы говорите сегодня, как получается, что эта сторона оставлена в грязи, нищете и физическом убожестве? Вы знаете, что это такое, и вы знаете роскошь в других местах. И вы думаете преодолеть пропасть между классами цветами в горшках, да, и чтецами Библии, и модными посетителями, и маленькими обществами помощи — маленькими паллиативами для ужасного положения вещей. Посмотрите на это! Прошлой зимой городские власти вывезли снег и мусор с модных проспектов и свалили его на уже заблокированные и грязные боковые улицы, и оставили нас бороться с участившейся пневмонией и дифтерией, и общими антисанитарными условиями. И вы удивляетесь, что маленькие нигилистические группы, рабочие организации и ассоциации агностиков, как вы их называете, встречающиеся для изучения политической экономии и философии, говорят, что существующее положение вещей должно быть насильственно перевернуто, если те, у кого есть власть и деньги, продолжают оставаться безразличными.

— Я не удивляюсь, — ответил отец Дэймон печально. — Мир зол, и я был бы так же отчаян, как вы, если бы не знал, что есть другая жизнь и другой мир. Я не смог бы этого вынести. Никто бы не смог.

— И все, что вы можете предложить этой массе нищеты, бедности, невежества, находящейся в непосредственной близости с голодом и болезнями, — это терпеть и надеяться на награду где-то в другом месте!

— Я думаю, вы не совсем...

Доктор подняла глаза и увидела выражение боли на лице священника.

— О, — поспешила она сказать, почти так же импульсивно, как говорила раньше, — я не имею в виду вас — я не имею в виду вас. Я знаю, что вы делаете. Простите меня за такие слова. Я иногда так отчаиваюсь. — Они постояли минуту, глядя вверх и вниз по жаркой, переполненной, зловонной улице, на которой они находились, с ее кричащими лохмотьями нищеты и неэффективности. — Я вижу так мало результатов того, что могу сделать, и так мало помощи.

— Я знаю, — сказал отец, когда они двинулись дальше. — Я не понимаю, как вы можете выносить это в одиночку.

Это задело больное место и пробудило боевой дух Рут Ли. Ей показалось, что это снова приближается к грани ханжества. Но она знала об абсолютной искренности отца; она чувствовала, что уже сказала слишком много; и она лишь пробормотала, словно про себя: — Если бы мы только могли знать. — А затем, через мгновение, спросила: — Видите ли вы, отец Дэймон, хоть какой-то знак чего-то лучшего здесь?

— Да, сегодня. — И он говорил очень медленно и нерешительно. — Если вы извините за переход на личности. Когда я вошел сегодня в ту комнату и увидел вас с этим больным ребенком на руках, и понял, что все это значит, я испытал огромную волну надежды, и я знал, именно тогда, что в мире достаточно добродетели, чтобы искупить его.

Рут была смущена. Ее сердце, казалось, остановилось, а затем горячая кровь прилила к ее лицу багровым потоком. — Ах, — вырвалось у нее с губ, и она пошла быстрее, не смея поднять глаз. Это от него! Это признание от аскетичного отца! Если бы кто-то из ее товарищей по диспансеру сказал это, была бы она так тронута?

А потом, когда она рассталась с ним и пошла в свою маленькую комнату, горячий румянец снова прилил к ее шее и лбу, и она видела его бледное, духовное лицо, и могла слышать необычную нежность его голоса. Да, отец Дэймон сказал это о ней.

XI

Вопрос о том, занят ли дьявол в умеренных широтах больше летом или зимой, обсуждался очень много. Когда Конгресс и различные законодательные собрания штатов заседают, а фондовые и зерновые биржи наиболее активны, и общество наиболее весело, а церкви и благотворительные и реформаторские ассоциации наиболее агрессивны — в этот сезон, который является прохладным сезоном, он кажется наиболее оживленным и могущественным.

Но не потому ли это, что ему тогда больше всего противостоят? Поток может не течь быстрее от того, что он запружен, но он проявляет в местах препятствий большую видимость волнения. Многие люди находятся под впечатлением, что когда они перестают сражаться, наступает всеобщее перемирие: есть основания полагать, что заклятый враг доволен этим впечатлением, что ему нравится перемирие и что это его лучшая возможность, точно так же, как сорняки в саду после бури приветствуют солнце и спокойствие стихии. Хорошо известно, что летом добродетель страдает от инерции и что трудно собрать членов любой бдительной организации, особенно в городах, где флаг врага никогда не опускается. Но где бы ни был дьявол, всегда есть кворум для бизнеса. В его планы не входит искать открытого боя, и многие наблюдатели говорят, что он завоевывает больше позиций летом, чем в любой другой сезон, и это несмотря на то, что люди более склонны терять самообладание и даже сквернословить в раздражении того, что известно как весна, чем в любое другое время. Эту тему здесь нельзя развивать, но есть основания полагать, что дьявол предпочитает страну, где температура высокая и довольно равномерная.

Во всяком случае, верно то, что развитие характера не останавливается никакой мягкостью или томностью природы. К середине лета Хендерсоны обосновались в Леноксе, где уже давно были Бланты, а мисс Тэвиш и ее компания друзей были в Бар-Харборе. Хендерсон был вынужден большую часть времени находиться в городе, и Джек Деланси воображал, что дела требуют его присутствия там тоже; но он купил яхту и планировал путешествие с несколькими клубными приятелями вдоль побережья Мэна. — Нет, благодарю, — сказал Майор Фэрфакс; — я знаю более легкий способ добраться до Бар-Харбора.

Джек был раздражителен и беспокоен, конечно, в отсутствие того сорта женского общества, к которому привык; но было много компенсаций в его свободной холостяцкой жизни, в его притворстве деловой активности, которая заключалась в наблюдении за тикером, как это называется, в случайных интервью с Хендерсоном и в плавающих летних развлечениях расслабленного города. В этой жизни не было ничего необычного, кроме того, что ему требовалось немного больше стимуляции, но это было неудивительно летом, и что он посвящал больше времени покеру — но все знают, что человек выходит примерно в ноль в игре в покер, если занимается этим достаточно долго — в этом не было ничего необычного, только это вызывало у Джека отвращение к тишине и, как ему казалось, к ограничениям Золотого Дома у моря. И он был более раздражителен там, чем где-либо еще. Так трудно оценить внутреннее ухудшение такого рода, ибо Джек был так же популярен среди своих товарищей, как и всегда, и, по-видимому, более процветающим.