32. Не это ли часто поддерживает жизнь художников так долго, а именно постоянная занятость их умов яркими образами, при малом износе тела?
33. «Законы не похожи на женщин, которые становятся хуже от старости». — Речь герцога Бекингема в Палате лордов во времена Карла II.
34. Выражение, заимствованное у говорливого немецкого ученого, который привел это в качестве оправдания того, что не перевел «Критику чистого разума» на английский язык. Он мог бы с таким же успехом серьезно сказать, что «Правило трех» на немецком языке отличается от нашего. Мистер Тейлор (платоник, как его называли) был уникальным примером человека нашего времени, верящего в языческую мифологию. У него была очень красивая жена. Наглый француз, который приехал в Лондон и поселился в том же доме, начал ухаживать за ней, притворяясь, что поклоняется ей как Венере, и так думал перевернуть ситуацию с нашим философом. Я однажды провел вечер с этим джентльменом в комнатах мистера Г. Д. в Клиффордс-Инн (где не было исключения лиц или мнений), и где у нас были трубки и табак, портер и хлеб с сыром на ужин. Мистер Тейлор никогда не курил, никогда не пил портер и испытывал отвращение к сыру. Я помню, он с некоторым триумфом показал два своих пальца, которые были согнуты так, что он потерял способность ими пользоваться, переписывая рукописи Прокла и Плотина прекрасным греческим почерком. Таковы трофеи человеческой гордости! Было бы хорошо, если бы наши глубокие исследования часто не приводили к другой кривизне и деформации! Я пытался (но тщетно) узнать что-то от языческого философа относительно доктрины Платона об абстрактных идеях как основе частных, в чем, я подозреваю, больше правды, чем мы, современные люди, готовы признать. Другой мой друг однажды завтракал с мистером Д. (самым любезным и рассеянным из хозяев), когда не было ни масла, ни ножа, чтобы отрезать хлеб, а у чайника не было носика. Мой друг после нескольких несущественных церемоний удалился в кофейню Пил, что неподалеку, где он угостился тостами с маслом, кофе и газетой дня (газета представляла некоторый интерес, когда мы были молоды); и единственным нарушением его удовлетворения был страх, что его хозяин может внезапно войти и быть шокирован его несовершенным гостеприимством. Он, вероятно, вообще забыл бы об этом обстоятельстве. Боюсь, этот ветеран старой школы не получил много доказательств архаизма преобладающего вкуса; и что исправления в его «Истории Кембриджского университета» стоили ему больше, чем публика когда-либо ему возместит.
35. Когда одного поэта спросили, думает ли он, что имя лорда Байрона проживет три года после его смерти, он ответил: «Не три дня, сэр!» Это было преждевременно: оно продержалось более года. Его произведения были переведены на французский язык, и на бульварах есть Caffé Byron. Подумайте о Caffé Wordsworth на бульварах!
36. Не отчасти ли это объясняется разочарованием публики в обнаружении любого изъяна в своем кумире?
37. Один мой старый друг, когда читал оскорбления и брань, изливаемые в некоторых публикациях тори, имел обыкновение поздравлять себя с этим как с благоприятным признаком времени и прогрессивного улучшения наших манер. Где мы теперь называли имена, мы раньше сжигали друг друга на костре; и вся злоба сердца летела к языку и выплескивалась в брани, вместо крестовых походов и аутодафе — более благородной мести наших предков за различие во мнениях. Автор теперь клевещет на принца; и если тот судится с ним или бросает его в тюрьму, это рассматривается как суровое и неджентльменское действие. Он, следовательно, нанимает грязного секретаря, чтобы нанять грязного книготорговца, чтобы нанять набор грязных писак, чтобы забросать его грязью и покрыть его черными эпитетами — пока он едва ли в состоянии ходить по улицам. Это суровая мера, без сомнения, и низкая неблагодарность со стороны публики, согласно воображаемому достоинству и естественному первенству, которое авторы занимают перед королями; но последние — люди, и они будут мстить там, где могут это получить. У них больше нет своего старого суммарного призыва — их воля может все еще быть хорошей — к темнице и кинжалу. Те, кто «говорит зло о достоинствах», могут, следовательно, считать себя хорошо устроенными, будучи просто отправленными в Ковентри; и, кроме того, если у них есть мужество, они могут совершить парфянское отступление и стрелять отравленными стрелами позади себя. Добрые люди Флоренции поднимают руки, когда им показывают карикатуры в «Матримониальной лестнице королевы», и спрашивают, действительно ли они похожи на короля?
38. Правильно: мазня.
39. Доктор Джонсон заметил, что «сильная страсть лишает любовника той легкости обращения, которая является такой большой рекомендацией для большинства женщин». Является ли тогда безразличие или холодность самым верным паспортом к женскому сердцу? Человек, который сильно влюблен, не имеет своего ума должным образом при себе: он может думать только о той, чей образ выгравирован на его сердце; он может говорить только о ней; он может только повторять те же клятвы, и протесты, и выражения восторга или отчаяния. Он может, таким образом, стать назойливым и беспокойным — но заслуживает ли он потери своей возлюбленной за единственную причину, которая дает ему право на нее — искренность его страсти? Мы можем, возможно, ответить на этот вопрос другим — должна ли женщина принять сумасшедшего только потому, что он случайно влюбился в нее? «Лунатик, любовник и поэт», как сказал Шекспир, «все сотканы из воображения» и должны, в большинстве случаев, довольствоваться воображением как своей наградой. Реальности вне их досягаемости, а также ниже их внимания.
40. Зоффани, иностранный художник, но который, благодаря долгому проживанию в Англии, приобрел наши привычки лени и медлительности, был нанят покойным королем, который любил низкую комедию, чтобы написать сцену для «Спекуляции» Рейнольдса; в которой были представлены Куик, Манден и мисс Уоллис. Король заходил посмотреть на нее в процессе; и наконец она была готова — «все, кроме пальто». Картина, однако, не была отправлена, и король повторил свой визит к художнику. Зоффани с некоторым смущением сказал: «Она была готова все, кроме козы» — «Не говори мне», — сказал нетерпеливый монарх; «это всегда так: ты сказал, что она была готова все, кроме пальто, в прошлый раз, когда я был здесь». — «Я сказал козы, если угодно вашему Величеству». — «Ай», — ответил король, — «коза или пальто, мне все равно, как ты это называешь; я говорю, что не возьму картину», — и собирался покинуть комнату, когда Зоффани в агонии повторил: «Это коза не закончена», — указывая на картину козы, которая висела в раме как украшение сцены в театре. Король от души посмеялся над ошибкой и терпеливо ждал, пока коза будет закончена. Зоффани, как и другие праздные люди, был небрежен и расточителен. Он составил состояние, когда впервые приехал сюда, которое вскоре потратил: затем он отправился в Индию, где составил другое, с которым вернулся в Англию и также потратил. Он был отличным театральным портретистом и оставил изображения знаменитых актеров и интересных ситуаций, которые оживляют мертвых и приближают сцену к нам.
41. Когда лорд Байрон был отвергнут великими из-за своей ссоры с женой, он стоял, опираясь на мраморную плиту у входа в комнату, в то время как толпы герцогинь и графинь выходили. Одна маленькая, дерзкая, рыжеволосая девушка задержалась на несколько шагов позади остальных; и, проходя мимо него, сказала с кивком: «Ай, тебе следовало жениться на мне, и тогда всего этого не случилось бы с тобой!»
42. Если бы это было шоу диких зверей или боксерский матч, рассуждение могло бы быть несколько иным; хотя я не знаю, было бы ли оно таким. Никто не ведет себя лучше, чем боги после того, как пьеса начинается.
43.
‘Of whatsoe’er descent his Godhead be,
Stock, stone, or other homely pedigree,
In his defence his servants are as bold
As if he had been made of beaten gold.’—Dryden.
44. Они хотели бы иметь короля вопреки дьяволу. Идолопоклонство папистов — это партия того же теста. Обезьянья природа человека не позволила бы даже христианской религии избежать этого.
45. «На самом деле, аргумент, основанный на предполагаемой неспособности народа к представительному правительству, звучит с худшей грацией в мире от покровителей и поклонников наследственного правительства. Конечно, если бы правительство было вещью, требующей предельного напряжения гения, мудрости и добродетели для его осуществления, должность короля никогда бы даже не снилась как наследственная, не более чем должность поэта, художника или философа. Здесь легко «Сыну ступать по твердым следам Отца». Это не требует ничего, кроме воли сделать это. Необычайные таланты даже не ищутся. Более того, человек, который никогда не поднялся бы благодаря природным способностям до положения церковного старосты или приходского бидла, наследует по бесспорному праву владение троном и управляет энергиями империи или решает судьбу мира с наименьшей возможной долей человеческого понимания. Линия различия, которая отделяет королевский пурпур от слюнявчика, иногда действительно тонка; как мы видим в случае двух Фердинандов. Любой, кто выше ранга идиота, считается способным выполнять высшие функции королевского государства. И все же это те люди, которые говорят о народе как о свиной толпе и упрекают их в отсутствии утонченности и философии». — «Желтый карлик», стр. 84.
46. Леди высшего круга за границей, в аллюзии на галантности правящего принца, когда ей сказали: «Я полагаю, теперь ваша очередь?», сказала: «Нет, надеюсь, нет; ибо вы знаете, невозможно отказать!» Какая сатира на двор и модников! Если это правда, женская добродетель в блеске королевской власти — не более чем мотылек в свече или лед в лучах солнца. Что скажут на это сами великие, в которых при таком раскладе,
——‘the same luck holds,
They all are subjects, courtiers, and cuckolds!’
Долой это! Мы не поверим в это. Увы! бедная добродетель, что станет с самой идеей ее, если нам скажут, что каждый человек в пределах дворца — гипотетический рогоносец или держит добродетель своей жены в доверии для Принца? Мы не сомневаемся, что многие леди высшего круга сопротивлялись настойчивости трона, и что многие другие сделали бы это в частной жизни, если бы имели желаемую возможность: более того, нас уверяли многие, что король не смог бы добиться успеха с ними, чем любой другой человек! Если, однако, есть какое-либо основание для вышеуказанного намека, это проливает немалый свет на Дух Монархии, который по предположению подразумевает в себе виртуальную сдачу всего пола по усмотрению; и в то же время, возможно, объясняет безразличие, проявленное некоторыми монархами в использовании столь механической привилегии.
47. Некоторые люди утверждали, что у шотландцев нет юмора. Тщетно выдвигать этот довод, поскольку Смоллетт был шотландцем.
48. Это может быть отчасти причиной ошибки, которую они совершили, придавая такое большое значение тому, что они называют «Школой Кокни в поэзии» — как будто люди в Лондоне гордились этим различием и действительно считали особой честью зарабатывать на жизнь в метрополии, как шотландские «Керны и Галлоглассы» считают удивительным шагом в своем прогрессе по жизни возможность нанять жилье и платить налоги в добром городе Эдинбурге.
49. Это было не всегда так. Но путем уничтожения якобитской лояльности шотландцев их политическая целостность принципов была разрушена и рассеяна по всем ветрам Небес.
50. Мой отец был одним из тех, кто в конце концов ошибся в своем таланте. Он имел обыкновение быть очень недовольным тем, что я предпочитал его Письма его Проповедям. Последние были натянутыми и сухими; первые исходили от него естественно. По легкости, полуигре слов и супинной, монашеской, ленивой шутливости я никогда не видел им равных.
51. Он жаловался, в частности, на самонадеянность попытки установить будущее бессмертие человека «не зная» (как он сказал) «что такое Смерть или что такое Жизнь» — и тон, с которым он произносил эти два слова, казалось, передавал полный образ обоих.
52. Он не имел представления о картинах, о Клоде или Рафаэле, и в то время у меня было такое же малое. Он иногда дает поразительный отчет в настоящее время о Картонах в Пизе, Буффамалько и других; об одном в частности, где Смерть видна в воздухе, размахивающая своей косой, и великие и могучие земли содрогаются при его приближении, в то время как нищие и несчастные преклоняют колени перед ним как перед своим избавителем. Он, конечно, понял бы такую широкую и прекрасную мораль, как эта, в любое время.
53. Несколько лет назад в Лондоне издавалась периодическая газета под названием «Пикник». Она была создана под эгидой мистера Фулька Гревилла, и несколько писателей того дня внесли в нее свой вклад, среди которых были мистер Гораций Смит, мистер Дюбуа, мистер Принс Хоар, мистер Камберленд и другие. Из-за некоторого спора, возникшего между владельцем и джентльменами-авторами по поводу повышения вознаграждения за статьи, мистер Фульк Гревилл стал героическим и сказал: «У меня есть молодой парень, только что приехавший из Ирландии, который возьмется делать все, стихи и прозу, политику и скандалы, за две гинеи в неделю, и если вы придете поужинать со мной завтра вечером, вы увидите его и рассудите, прав ли я, согласившись с ним». Соответственно, они встретились на следующий вечер, и был представлен ПИСАТЕЛЬ НА ВСЕ РУКИ. Он начал демонстрировать свое врожденное невежество и наглость по всем предметам немедленно, и никому другому не пришлось ничего говорить. Когда он ушел, мистер Камберленд воскликнул: «Говорящий картофель, клянусь Богом!» Говорящим картофелем был мистер Крокер из Адмиралтейства. Наш авантюрист вскоре, однако, вернулся в свою страну и, случайно проезжая через город, где им нужен был министерский кандидат на выборах, джентльмен скромной уверенности предложил себя и преуспел. «Им нужен был шут», — сказал отец многообещающего юноши, — «и поэтому они выбрали моего сына». Вскоре после этого возникло дело герцога Йоркского и миссис Кларк, и мистер Крокер, который является дилетантом в грязи и знатоком любовных писем, поднялся из этого дела до секретаря Адмиралтейства и самой «розы и надежды справедливого Государства».
54. Единственные друзья, которых мы защищаем с рвением и упрямством, — это наши родственники. Они кажутся частью нас самих. Мы не можем стряхнуть их, пока они не будут повешены, да и тогда тоже! За наших других друзей мы отвечаем только до тех пор, пока мы их поддерживаем; и поэтому мы разрываем связь как можно скорее. Но кто когда-либо добровольно отказывался от доброго нрава ребенка или чести родителя?
55. См. «Ада Рейс».
56. Это было необходимо в латыни, где не соблюдался порядок слов в предложении: в английском языке соположение обычно определяет связь.
57. Вопрос: Является ли звательный падеж когда-либо падежом?
58. Тождественное суждение не является выводом; но все рассуждение состоит в выводе или в нахождении одной вещи как подразумеваемой в другой. Сравнивая любые два объекта, я не имею ничего предварительно данного и не могу предсказать результат; но, сделав сравнение, я затем имею нечто определенное и фиксированное, на что можно опираться; и что еще я обнаруживаю или воображаю, должно соответствовать этому первому знанию. Эта связность в суждениях или в уме — это сила разума, посредством которой одна идея действует как основа или причина другой. Если я применяю B как общую меру к A и C и нахожу ее одинаковой с обоими, следует, что они равны друг другу; поскольку в противном случае я должен предположить, что одна и та же вещь (B) равна неравным вещам, что невозможно, пока я сохраняю свои чувства или, точнее, свое воспоминание. Я установил, что две линии равны длине третьей; эта длина не может отличаться от самой себя; и поэтому, установив, что представляют собой две линии по отношению к третьей, я не могу представить их разными по отношению друг к другу, не забывая себя или то, что я знаю о них. Если бы у меня не было способности созерцать разные суждения вместе, я не смог бы сделать такой вывод; вывод, следовательно, является результатом этой всеобъемлющей способности ума; и разум — это конец или связка, которая связывает пучок наших отдельных идей, или логический fasciculus вместе.
59. Это причина, по которой низкие комедианты обычно выходят в трагедии — они не воспринимают разницу между серьезным и бурлескным.
60. Беркли в своем «Минутном философе» нападает на доктора Галлея, который возражал против веры и тайн в религии по этому поводу; и утверждает, что математик, не менее чем теолог, обязан предполагать определенные постулаты или прибегать, прежде чем он сможет установить единственную теорему, к формальному определению тех неопределимых и гипотетических существований, точек, линий и поверхностей; и, согласно остроумному и ученому епископу Клойнскому, твердые тела не преуспели бы лучше, чем поверхностные, в этой войне слов и придирчивых противоречий.
61. Гоббс придерживается мнения, что люди отрицали бы это, если бы у них был какой-либо интерес делать это.
62. Обычный трюк создания имитации человеческого лица с помощью салфетки или концов костяшек пальцев подпадает под категорию остроумия, а не юмора.
63. Рыжая борода не редкость, но она отвратительна.
64. Кто-то сравнил Б——, высокого, неловкого деревенского олуха, с Адамом, который пришел в мир полностью взрослым, но никогда не пользовался своими конечностями. Это было остроумие, хотя и правда; где же тогда ингредиент несоответствия? В изменении идеи Адама по желанию или из простой возможности сделать ее отвечающей смехотворной цели. Адам обычно считается активным, грациозным человеком: парень, выросший с большими костями и мышцами, с не большим их использованием, чем у младенца, — это смешной предмет, потому что он расстраивает или выводит из строя наши обычные ассоциации. Нити наших идей (так сказать) сильны и натянуты привычкой и волей, точно так же, как мы натягиваем струны скрипки с помощью колышков и винтов; и когда любая из них ослаблена, разорвана или расстроена случайно или глупостью, именно в подборе шансов и концов (как спущенные петли), когда они висят легко и свободно, и скручивании их в какой-то пестрый, плохо подобранный узор, чтобы представить фантастический и яркий контраст обычаю (который есть здравый смысл) или идеалу, который укрепляет и гармонизирует (и который есть поэзия) — состоит паутина остроумия и юмора. Серьезное — это то, что тесно сцементировано опытом и предрассудками или здравым смыслом: смешное — это бессвязное или то, что лишено цемента привычки и цели; и остроумие используется для нахождения новых и противоположных комбинаций этих отделенных и разбитых фрагментов (или исключений из установленных правил), чтобы подчеркнуть различие между абсурдностью и приличием самым живым и отмеченным образом. Доказательство здесь не требуется; иллюстрации достаточно, и чем экстравагантнее, тем лучше; ибо причина, будучи предварительно осужденной в наших прозаических суждениях, мы не стоим на пунктуальности, а только ждем умного, хитрого оправдания, чтобы избавиться от нее; и поэтому хитрость справедлива в остроумии, так же как и в войне: где справедливость дела не является вопросом, вам остается только сражаться или сделать лучшее из дела, которое вы можете.
65. Даже тогда я бы не отчаивался. Революция Трех дней была как воскрешение из мертвых и ясно показала, что свобода тоже имеет в себе дух жизни; и что ненависть к угнетению — это «неугасимое пламя, червь, который не умирает».
66. «В Шотландии на казни все кажутся меланхоличными, многие проливают слезы, а некоторые падают в обморок. Но казни там очень редки». — Бург.
67. Тщеславие — это тот же слабоумный принцип по сравнению с гордостью. Оно оставляет людей в беде, когда это наиболее необходимо; унижено тем, что вынуждено стоять в обороне, и уступает поле своему более угрюмому антагонисту.
TRANSCRIBER’S NOTES
Молча исправлены очевидные опечатки и варианты в написании.
Сохранены архаичные, нестандартные и неопределенные написания, как напечатано.
Сноски переиндексированы с использованием цифр и собраны вместе в конце последней главы.