«Дети бедняков»

ДЕТИ БЕДНЯКОВ

ДЕТИ БЕДНЯКОВ

ДЖЕЙКОБ А. РИИС, АВТОР КНИГИ «КАК ЖИВЕТ ДРУГАЯ ПОЛОВИНА»

С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ

НЬЮ-ЙОРК, CHARLES SCRIBNER’S SONS, 1908

Copyright, 1892, by CHARLES SCRIBNER’S SONS

ПРЕДИСЛОВИЕ

Посвящаю эту книгу моим малышам, которые, пока я откладываю перо, вбегают в дом с осенних полей, сжимая в руках цветы «для бедных детей». Пусть любовь, светящаяся в их пытливых глазах, никогда не остынет в их сердцах; тогда они вырастут и протянут руку помощи в решении проблемы, которая так мучает сегодняшний мир. Что касается вклада их отца, то он был невелик и прост, и теперь работа завершена. Другие руки, возможно, продолжат это дело. Моей целью было собрать факты, на которых они смогут строить. Я уже говорил об этом в книге «Как живет другая половина», и теперь, отправляя этот том в печать, мне нечего добавить. Две эти книги — одно целое. Каждая дополняет другую. Наш век — это век фактов. Ему нужны факты, а не теории, и именно факты я стремился изложить на этих страницах. Читатель может не согласиться со мной в их применении. Возможно, он будет прав, а я ошибусь. Но, думаю, мы не станем спорить о самих фактах. Лжепророк в наши дни может принести меньше вреда, чем небрежный репортер. Надеюсь, я не заслужу такого звания.

Расставаться с трудом, который так долго был частью твоей жизни, — все равно что терять друга. Но взамен одного потерянного я обрел многих. Они много значили для меня. Дружба и советы доктора Роджера С. Трейси из Бюро естественного движения населения облегчили мой труд так, как ничто другое, если не считать присутствия и сочувствия самого лучшего и дорогого друга — моей жены. Я приношу свою благодарность майору Уилларду Булларду, самому эффективному начальнику санитарной полиции; раввину Адольфу М. Радину; мистеру А. С. Соломонсу из Комитета помощи барона де Хирша; доктору Энни Стерджес Дэниел; мистеру Л. У. Холсту из Общества помощи детям; полковнику Джорджу Т. Балчу из Совета по образованию; мистеру А. С. Фэрчайлду и доктору Максу Л. Марголису. Иудеи и христиане, мы вместе искали истину. Наша награда — в сознании того, что мы искали ее честно и в меру своих сил.

Дж. А. Р.

Ричмонд-Хилл, Лонг-Айленд, 1 октября 1892 г.

CONTENTS

PAGE CHAPTER I. The Problem of the Children, 1 CHAPTER II. The Italian Slum Children, 10 CHAPTER III. In the Great East Side Treadmill, 35 CHAPTER IV. Tony and His Tribe, 58 CHAPTER V. The Story of Kid McDuff’s Girl, 87 CHAPTER VI. The Little Toilers, 92 CHAPTER VII. The Truants of Our Streets, 118 CHAPTER VIII. What it is that Makes Boys Bad, 129 CHAPTER IX. Little Mary Ellen’s Legacy, 142 CHAPTER X. The Story of the Fresh Air Fund, 153 CHAPTER XI. The Kindergartens and Nurseries, 174 CHAPTER XII. The Industrial Schools, 187 CHAPTER XIII. The Boys’ Clubs, 215 CHAPTER XIV. The Outcast and the Homeless, 245 CHAPTER XV. Putting a Premium on Pauperism, 277 CHAPTER XVI. The Verdict of the Potters Field, 286 Register of Children’s Charities, 291

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Saluting the Flag,Frontispiece PAGE The Mott Street Barracks,16 An Italian Home under a Dump,25 A Child of the Dump,28 Pietro Learning to Make an Englis’ Letter,32 “Slept in the Cellar Four Years,”41 A Synagogue School in a Hester Street Tenement,46 The Backstairs to Learning,48 Class of Melammedim Learning English,50 “I Scrubs.”—Katie who Keeps House in West Forty-ninth Street,61 Present Tenants of John Ericsson’s Old House, now the Beach Street Industrial School,73 Their Playground a Truck,86 Shine, Sir?100 Little Susie at her Work,110 Minding the Baby,114 “Shooting Craps” in the Hall of the Newsboys’ Lodging House,122 Case No. 25,745 on the Society’s Blotter, Before and After,146 Club Used for Beating a Child,152 Summer Boarders from Mott Street,158 Making for the “Big Water,”167 Floating Hospital—St. John’s Guild,169 Playing at Housekeeping,177 Poverty Gappers Playing Coney Island,183 Poverty Gap Transformed—the Spot where Young Healey was murdered is now a Playground,185 The Late Charles Loring Brace, Founder of the Children’s Aid Society,188 The First Patriotic Election in the Beach Street Industrial School—Parlor in John Ericsson’s Old House,201 The Board of Election Inspectors in the Beach Street School,207 The Plumbing Shop in the New York Trade Schools,212 A Boys’ Club Reading room,222 The Carpenter Shop in the Avenue C Working Boys’ Club,226 Type-setting at the Avenue C Working Boys’ Club,231 A Bout with the Gloves in the Boys’ Club of Calvary Parish,235 Lining up for the Gymnasium,240 A Snug Corner on a Cold Night,246 2 A.M. in the Delivery-room in the “Sun” Office,261 Buffalo,264 Night School in the West Side Lodging-house.—Edward, the Little Pedlar, Caught Napping,265 The “Soup-House Gang,” Class in History in the Duane Street Newsboy’s Lodging-house,269

ДЕТИ БЕДНЯКОВ

ГЛАВА I.

ДЕТСКАЯ ПРОБЛЕМА

Детская проблема — это проблема государства. Какими мы воспитаем детей трудящихся масс в наших городах, такова будет и судьба государства, которым они в свое время будут управлять, приняв бразды правления из наших рук. В той мере, в какой мы пренебрегаем ими или обходим их вниманием, вина за будущее плохое управление ложится на нас. Города уже давно удерживают баланс власти; их господство вскоре станет абсолютным, если в ближайшем будущем не найдется способа рассеять население, которое эпоха паровой энергии и промышленного развития скучила в великих центрах этой энергии. В начале века городское население Соединенных Штатов составляло 3,97 процента от общего числа, или неполный один человек из двадцати пяти. Сегодня это 29,12 процента, или почти каждый третий. За время жизни тех, кто был младенцем на руках, когда прозвучал первый выстрел по форту Самтер, оно увеличилось почти вдвое. Полтора миллиона человек живут сегодня в многоквартирных домах для бедных в американском мегаполисе. Очевидно, есть причина для пристального внимания, которое наконец уделяется жизни и делам «другой половины», слишком долго остававшейся без внимания. Мы называем это филантропией, иногда с покровительственным тоном. Лучше назвать это самообороной.

В Нью-Йорке для этого есть все основания, поскольку он является открытой дверью, через которую вливается практически ничем не ограниченная иммиграция, незнакомая с нашими институтами и не настроенная на них; это свалка, куда она сбрасывает свое бремя беспомощности и неспособности, позволяя потоку сильных и способных двигаться дальше. Этот осадок формирует массу наших бедняков, контингент, который живет изо дня в день, не имея никаких запасов и средств обеспечить завтрашний день. В первом поколении он захватывает наши трущобы; во втором — его худшие элементы, подкрепленные царящими там влияниями, порождают хулигана, который бросает вызов обществу с заявлением, что мир обязан его кормить и что он возьмет свое сам. Его план — это практическое применение духа наших свободных институтов в том виде, в каком он смог его понять, исходя из своих возможностей.

Так получается, что здесь, в Нью-Йорке, чтобы найти детей бедняков, нужно идти к тем, кто, если даже не приехал из-за моря сам, редко может насчитать еще одно поколение, рожденное на американской земле. И идти далеко не приходится. Любой район с многоквартирными домами для бедных представит свое собственное племя или смесь многих племен. И вовсе не факт, что дети, когда их найдут, признают свое чужеземное происхождение. Более того, в качестве предварительного условия для завоевания их доверия намек на подобное был бы серьезной ошибкой. Мальчишка в лохмотьях с Авеню Б, чей отец в его возрасте едва слышал в своем уголке на родине об Америке как о месте, где улицы вымощены золотыми самородками, а жареные голуби сами летят в рот, открытый от изумления, готов поспорить, так же быстро возмутился бы намеком на то, что он «немец», как и маленький «ирландец» — обидной насмешкой тевтонца. Даже сын иммигранта-еврея в своей фактической изоляции нетерпеливо рвется из оков расы и веры, в то время как итальянец сносит оскорбления философски, только когда находится в меньшинстве, и ждет своего часа, чтобы тоже доказать свое право, обзывая тех, кто приехал после него. Впрочем, ссориться с тем или другим на этой почве было бы бесполезно. Это логика развития мальчишки, путь патриотизма в трущобах. В его искренности сомневаться не приходится.

Многое другое в нем может вызывать сомнения, и справедливо, но только не это. Все совершенно прозрачно. Его дурные поступки так же спонтанны, как и добрые, и в данный момент это все, что есть в ребенке. Какая бы черта ни взяла верх, она полностью овладевает им; если дурное оказывается сверху чаще, чем другое, то это скорее его несчастье, чем умысел. Он так же готов отдать свой единственный цент мальчику, который голоднее его, если решено, что он может его «поколотить» и, следовательно, не является соперником, как и присоединиться к нему в мучении безобидной кошки ради общего веселья. Пенни и кошка, милосердие и жестокость — все это значимые факты в жизни, которая его окружает и представителем которой он станет. Спустя годы, когда его арестуют офицеры Общества по предотвращению жестокого обращения с животными за избиение лошади, этот эпизод лишь добавит путаницы в его сознание, в котором четко и надолго запечатлелось одно впечатление: что он каким-то образом, как обычно, остался в проигрыше. Если не считать наказания, все разбирательство должно казаться ему нелепым. А так он подчиняется, не понимая. Ему всегда приходилось терпеть тяжелые удары; почему же не должна их терпеть его лошадь?

Иными словами, ребенок — это создание среды, возможностей, как и дети везде. А среда здесь была плохой, как была и остается в странах за морем, которые отправили его к нам. Наши трущобы вполне соперничали, а в некоторых отношениях и превзошли старые, по образцу которых они создавались. И все же есть разница, разница между старыми трущобами и новыми. Безнадежности, угрюмой покорности жизни в Ист-Лондоне, какой мы видели ее в описаниях, здесь нет; как нет и ребенка, рожденного в сточной канаве и предопределенного порядком общества, который не подлежит обжалованию, умереть там. У нас есть своя «потерянная десятая часть», чтобы заполнить траншею на кладбище для бедняков; возможно, в итоге получается столько же обломков, но начало кажется более многообещающим. Даже на трущобы доктрина свободы наложила свой отпечаток. Конечно, из-за нехватки образования, чтобы правильно ее истолковать, там ее пишут как «вседозволенность», и эта ошибка создает проблемы. Хулиган и его схема взимания дани — результат этого. Но полиция разбирается с ним, и когда дело доходит до выбора, хулиган предпочтительнее прирожденного нищего в любой день. В одном есть задатки чего-то, как бы неприглядно он ни выглядел; в определенном свете его даже можно считать обнадеживающим симптомом. Другой — просто чистый убыток. Хулиган не рождается: он создается. Самое важное — это момент, когда производство можно остановить.

Изменения в американских городах настолько быстры и велики, что ни одни трущобы еще не успели состариться настолько, чтобы источить свой самый смертоносный яд. Нью-Йорк не стал исключением. Но мы не можем всегда двигаться в таком темпе. Достаточно доказательств в кристаллизации различных элементов населения по определенным линиям, уже не таким неопределенным, как раньше, что мы уже замедляемся. Любой наблюдатель за бедняками в этом городе знаком с появлением среди них того самого мучительного и опасного симптома — чувства дома в трущобах, которое противостоит всем усилиям по улучшению с тупым безразличием. Пауперизм, кажется, в последнее время растет быстрее, чем усилия, направленные на его сдерживание. Прошлой зимой мы дюжину раз были свидетелями того, как нищие вымогали деньги угрозами или насилием, не имея оправдания, которое мог бы дать сезон исключительной нужды или лишений. Более того, набег в последнем Законодательном собрании на структуру закона, выстраивавшуюся целое поколение для регулирования и удержания многоквартирных домов в безопасных пределах, показывает, что новая опасность угрожает в союзе трущоб с политикой. Только сильнейшее общественное мнение, постоянно поддерживаемое на уровне готовности к немедленным действиям, помогает предотвратить эту угрозу. Но общественное мнение быстро устает от такой сторожевой службы, как это было в данном случае, когда несколько законопроектов, радикально перекраивающих закон о многоквартирных домах и отменяющих некоторые из его самых благотворных положений, прошли обе палаты и находились в руках губернатора, прежде чем против них был поднят голос или кто-либо, кроме политиков и их сторонников, казалось, даже слышал о них. И это едва ли через пять лет после того, как специальная комиссия из выдающихся граждан проработала целую зиму под эгидой штата, рассматривая проблему многоквартирных домов, и в результате своих трудов добилась принятия в качестве жизненно важного того самого закона, против которого, по-видимому, главным образом и был направлен этот набег!

Многоквартирный дом для бедных и салун, вместе с улицей, которая не всегда их разделяет, образуют среду, которая либо создаст, либо погубит ребенка. Влияние каждого из этих трех факторов плохое. Вместе они обладают силой преодолеть самое сильное сопротивление. Но ребенок, рожденный под их злым заклятием, не может оказать никакого сопротивления. Свидетельства всех, кому выпала задача исправить как можно больше причиненного ими вреда, от священника приходской школы до капеллана тюрьмы, сходятся в одном: даже хулиган, при всей своей отчаянности, скорее слаб, чем порочен. Он много обещает, он даже искренен в своих намерениях; он так же абсолютно искренен в своем раскаянии, как был в своих злодеяниях; но это не мешает ему совершать тот же самый злой поступок снова, как только он избавляется от ограничений. Он предпочел бы быть святым, чем грешником; но почему-то он не удерживается в роли святого, в то время как полиция помогает увековечить память о его порочности. В конце концов, он не так уж сильно отличается от всех нас. Возможно, это, вместе с раскаянием при взгляде на шансы, которые у него были, поможет нам проникнуться к нему сочувствием.

Это то, что ему нужно. Факты ясно указывают на то, что от среды ожидать улучшения в ребенке не приходится. В последние годы был прогресс в строительстве многоквартирных домов, но они кишат еще большими толпами, чем когда-либо — веская причина, почему они бросают вызов пагубной деятельности политика; а старые лачуги исчезают медленно. В отношении салуна к ребенку не произошло никаких видимых улучшений, и улица по-прежнему остается его убежищем. Значит, именно его возможности вне дома должны быть улучшены, если мы хотим добиться облегчения. У нас есть выбор: признать его человеком и братом или быть избитыми и ограбленными им. Это не должен быть трудный выбор, несмотря на лохмотья и грязь, в которых по большей части виновато наше прошлое пренебрежение. На этих страницах найдется множество доказательств того, что этот выбор уже был сделан в правильном духе и что он оказался мудрым. Никакие вложения сегодня не дают лучшей отдачи на затраченный капитал, чем работа среди детей бедняков.

Один факт покажет, что под этим подразумевается. За время существования Общества помощи детям, за тридцать лет между 1860 и 1890 годами, в то время как население этого города удвоилось, количество арестов девушек и женщин за бродяжничество сократилось с 5880 до 1980, а количество арестов девушек-воровок упало в период с 1865 по 1890 год с 1 на 743 до 1 на 7500. Воровство и бродяжничество среди мальчиков тоже сократились; если не так быстро, то все же с обнадеживающей скоростью.

О детях бедняков и их страданиях было написано и сказано достаточно, чтобы составить книгу гораздо больше этой. Из некоторых материалов можно было бы почти поверить, что половина детей работают как рабы с самого младенчества, в то время как другая половина бродит бездомными и беспомощными по улицам. Их несчастья достаточно велики и без выдумывания тех, которых не существует. В Нью-Йорке нет такой армии беспризорных детей. Благодаря неустанным усилиям детских обществ в последнем поколении то, что есть, если что-то и меняется, то только уменьшается. Что касается маленьких тружеников, то им будет уделено внимание далее. Их достаточно, но в целом они совсем не унывающая компания. Они страдают от своей жалкой жизни, по их собственному разумению, меньше, чем общество страдает от того, что позволяет им так жить, хотя и оно видит истину лишь урывками. Если бы завтра детям предложили проголосовать, хотят ли они оставить старую жизнь с ее недостатками, периодическим голодом и ежедневными пинками и тяжелыми ударами; или выбрать хорошую одежду, обильную еду и теплую постель со всеми ограничениями цивилизованного общества и «воскресной школой» другого мальчика в придачу, я так же мало сомневаюсь, что улица победила бы практически единогласным голосованием, как и в том, что все еще найдутся люди — слишком много их — которые одобрили бы этот выбор со вздохом облегчения и отмахнулись бы от темы, если бы от нее можно было отмахнуться таким образом; чего, к счастью, сделать нельзя.

Неотложная обязанность, которую общество должно выполнить для собственной защиты, — это прежде всего воспитать из детей хороших американцев, а затем полезных граждан. Как общество, оно не выполняло эту обязанность так, как следовало бы; но частные усилия вмешались и восполняют это пренебрежение с обнадеживающим успехом. Перспектива, которая казалась мрачной с точки зрения многоквартирного дома, проясняется, если смотреть на нее под этим углом, как бы труден ни был путь впереди. Наплыв чужеземных рас больше не омрачает ее. Проблемы, которые казались такими запутанными в свете только что сформировавшихся предрассудков против того или иного иммигранта, поддаются этому простому решению, которое обнаруживает, что вся тревога была беспочвенной. Вчера это был смуглый итальянец, сегодня — русский еврей, которые вызывали наше недоверие. Завтра это может быть араб или грек. Все они одинаково заняли или занимают свои места в рядах нашей социальной фаланги, продвигаясь вверх снизу с постоянным усилием, как, я верю, они будут продолжать делать, если неспособность обеспечить их надлежащим жильем не остановит этот процесс. И в общем продвижении дети, таким образом твердо охваченные, видятся мощной движущей силой. Единственный иммигрант, который не идет в ногу, который, выпав из рядов, был отправлен в тыл, — это китаец, который не привез ни жены, ни детей, чтобы подталкивать его вперед. Он оставил их позади, чтобы не стать американцем, и по стандарту, который он сам установил, он был судим.

ГЛАВА II.

ДЕТИ ИТАЛЬЯНСКИХ ТРУЩОБ

Кто и где сегодня дети трущоб Нью-Йорка? Это зависит от того, что понимать под этим термином. Моралист мог бы искать их в «Адской кухне», в «Бэттл-Роу» и в многоквартирных домах, на востоке и западе, где живут потомки беднейших ирландских иммигрантов. Это те, на ком, как я уже пытался показать, многоквартирный дом и салун оставляют свой след быстрее и глубже всего. Наблюдатель за физическими фактами, вероятно, первым выбрал бы итальянских оборванцев, и с его точки зрения он был бы прав. Ирландская бедность в Новом Свете не живописна, какой бы она ни была в Старом. Итальянская бедность — живописна. Худшие старые лачуги везде в этом городе достаются иммигрантам из Южной Италии, которые довольствуются тем, что занимают их, отчасти, возможно, потому, что они не хуже лачуг, которые они оставили позади, но главным образом потому, что их обманом или запугиванием заставляют мириться с ними их более ушлые соотечественники, которые обращают их беспомощность и невежество себе на пользу. Везде, где вторжение деловой активности в какой-либо старый жилой район оставило ветхие многоквартирные дома, приходящие в безнадежный упадок, как в старой «Африке», в «Бенде» и во многих других местах в нижних кварталах, итальянский домовладелец-эксплуататор готов со своим предложением аренды, чтобы перекрыть межвременье, аренды, которая не учитывает ни ремонта, ни улучшений, которых владелец стремился избежать. Толпы, чтобы сделать это прибыльным для него, никогда не переводятся. Приманка, которую он предлагает, — это работа на свалке золы, с которой он связан на другом конце линии. Дом, работа и человек, каким он к ним приходит, хорошо сочетаются друг с другом, и это партнерство создало итальянцу репутацию, которую, я убежден из близкого наблюдения за ним, он не вполне заслуживает. Во всяком случае, его жена — нет. Грязной, какой она кажется и является в старых лохмотьях, которые так гармонируют с ее окружением, в ней есть что-то, что предполагает не только способность к лучшему, но и желание быть чистой и выглядеть прилично, если есть повод. Это может быть яркий платок, кусочек старомодной бижутерии или аккуратно приглаженные и заплетенные волосы морщинистой старухи, которая стоит за прилавком с черствым хлебом. Даже в худших притонах, занятых этими людьми, при условии, что они не занимали их слишком долго, я находил, что эта черта проявляется в тщательном оттирании какого-нибудь куска клеенки, спасенного со свалки и положенного как коврик перед семейной кроватью; или в кусочке бахромы на простыне или одеяле, пусть даже рваном и черном от времени, который показывал, какую плодородную почву нашли бы здесь надлежащее воспитание и приличное жилье.

У меня перед глазами одна итальянская «квартира» из многих, полуподземная дыра во дворе на Южной Пятой авеню, куда можно попасть по странным проходам через разваливающийся многоквартирный дом, который всегда был полон дурных запахов и снующих крыс. Через грязный и скользкий двор, вниз по трем ступеням, сделанным из обгоревших балок от какого-то худшего разрушения, находилась эта «квартира», где пятеро детей спали со старшими. Сколько их там было, я никогда не знал. Там было три большие семейные кровати, и они почти заполняли комнату, оставляя видимыми лишь клочки земляного пола. Стены были абсолютно черными от времени и дыма. Штукатурка отвалилась кусками, а на потолке была зеленая плесень. И все же, при всем этом, при рое копошащихся малышей, которые были такими же черными, как пол, по которому они катались, было свидетельство отчаянного, пусть и безнадежного, стремления к порядку, даже опрятности. Кровати были застелены так аккуратно, как только можно было со старыми одеялами и кусками ковра, которые служили покрывалом. В «Поверти-Гэп», где итальянца с такой же вероятностью могли закидать камнями, вместо кроватей была бы куча грязной соломы, а художественного расположения сальных свечей, воткнутых в горлышки бутылок вокруг газетной вырезки со святым на угловой полке, не было бы вовсе, сколь бы горячим ни было личное отношение «Поверти-Гэп» к святому. Бутылки были бы единственной частью выставки, которую там обязательно увидели бы.

Я убежден, что этот инстинкт присущ не только более аристократичным генуэзцам, но и их соотечественникам с южных холмов, как бы мало они ни походили друг на друга или ни соглашались в большинстве вещей. Но неаполитанцу особенно не часто выпадает шанс доказать это. Он настолько совершенно непривлекательный объект, когда появляется, только что с парохода, что естественно становится жертвой трущобного многоквартирного дома, который в его руках становится, несмотря на бдительность санитарной полиции, достаточно легко удобным депо и перевалочным пунктом между свалкой мусора и костеперерабатывающим заводом. Начиная таким образом ниже дна, так сказать, ему предстоит трудный путь, если он хочет выбраться из трущоб, и перспектива, мягко говоря, нехороша. Он все равно делает это, или, если не он, то его мальчик. Это не итальянский осадок порождает хулигана. Родительский авторитет имеет достаточно сильную хватку на парне с Малберри-стрит, чтобы заставить его работать, и это его спасение. «За семнадцать лет, — сказала учительница старейшей итальянской школы для оборванцев в городе, которая днем и ночью принимает около шестисот детей, — я видела, как мои мальчики почти все до одного вырастали в приличных механиков и полезных граждан, а из моих девочек только двое, о которых я знаю, сбились с пути». Я сам достаточно часто наблюдал этот процесс, чтобы знать, что она права. Следует помнить, кроме того, что ее школа находится в самом сердце района Файв-Пойнтс и всегда принимает худшие и самые грязные толпы детей.

В течение года, из-за какой-то прихоти иммиграции, произошло отчетливое снижение качества детей, если смотреть даже со стандарта чистоты, который преобладает в Файв-Пойнтс. Возможно, исход из Италии переместился дальше на юг, где, кажется, необычный запас грязи. Возможно, соперничество пароходных линий привело к этому. Во всяком случае, свидетельства однозначны, что дети, которые пришли в школы после последних каникул и продолжают приходить с тех пор, были худшими из виденных здесь с тех пор, как начался приток. Я с удовлетворением наблюдал, с тех пор как это стало очевидным, как некоторые из плохих старых многоквартирных домов, которые новички всегда искали толпами, исчезают, чтобы освободить место для больших фабричных зданий. Но их осталось достаточно. Очистка квартала на Малберри-стрит оставила один покосившийся старый задний многоквартирный дом, который давно был закрыт с трех сторон зданиями на четыре этажа выше него самого и забыт всем миром, кроме жалких бедолаг, которые зарывались в эту темную и мрачную яму на дне узкого переулка. Теперь, когда четвертое строение вырастет прямо у его окон, он будет стоять там, в сердце квартала, пережиток неприспособленных, который, во всей своей обескураживающей безрадостности, свидетельствует, тем не менее, о благотворной деятельности лучшего Совета здравоохранения, который когда-либо был у Нью-Йорка, — поступательном движении бизнеса. Он сотрет и этот последний остаток, даже если у закона не хватит сил дотянуться до него.

Стаи итальянских детей жили в той лачуге и в тех, которые рабочие снесли, в самой физической атмосфере свалки. Не дальше выстрела из ружья есть квартал многоквартирных домов, известный как «Казармы Мотт-стрит», в котором живут еще большие стаи — я хотел сказать, размещены, но это было бы ошибкой. К счастью, это бывает очень редко, за исключением тех случаев, когда они спят, да и то не всегда, если могут этого избежать. На улице их можно найти кувыркающимися в грязи или на крыше, лежащими совершенно голыми, моргающими на солнце — довольными жизнью, какой они ее находят. Если они не очень чистоплотная компания, то, по крайней мере, они так же чисты, как обстановка, в которую они помещены, хотя надо признать, что в последние годы было сделано кое-что, чтобы избавить здания от упрека в плохом прошлом. Сочетание еврея-домовладельца и владельца салуна — итальянца, конечно, — в качестве арендатора не было благоприятным; но здания оказались прямо под окнами Совета здравоохранения, и что-то, я полагаю, должно было быть сделано ради приличия. Власти сделали все, что можно было сделать, не считая сноса многоквартирного дома, но, хотя он сравнительно чист и не так переполнен, как был, это все еще старые трущобы. Это поучительный пример того, что можно и чего нельзя сделать с многоквартирными домами, в которые мы приглашаем этих грязных незнакомцев, чтобы научить их американским обычаям и самоуважению будущих граждан и избирателей. Там пять зданий — то есть пять передних и четыре задних дома, последние на этаж выше тех, что на улице; это потому, что задние дома были построены последними, чтобы «разместить» эту самую итальянскую иммиграцию, которую можно было заставить платить за что угодно. До этого там жили в основном ирландцы, но потом они съехали. В «Казарме» было 360 жильцов, когда проводилась полицейская перепись в 1888 году, и 40 из них были младенцами. Сколько было резвящихся детей, я не знаю. «Двор», в котором им приходилось играть, всего 5 футов 10 дюймов в ширину и на дюжину ступеней ниже уровня улицы. Уборные всех зданий находятся в подвале задних домов и выходят в этот «двор», где всегда темно и сыро, как в темнице. Его зловоние доходит даже до верхнего этажа, но так же доходит и солнце в полдень, и это роскошь, которая считается дополнительной в контракте с домовладельцем. Арендная плата почти на половину выше ближе к верху, чем на уровне улицы. Девять долларов наверху, шесть с половиной внизу, за одну комнату с окнами, две без, и с местом едва для кровати в каждой. Но недавно были проложены водопроводные трубы по приказу Департамента здравоохранения, и арендная плата, несомненно, была повышена. «Без окон» означает отсутствие вентиляции. Заднее здание примыкает к многоквартирному дому на следующей улице; пространство в фут шириной отделяет их, но попытка проветрить спальни через окна на нем была неудачной.

Когда санитарные инспекторы закончили с «Казармой» к моменту полицейской переписи 1891 года, 360 жильцов сократились до 238, из которых 47 были младенцами до пяти лет. Настойчивые усилия увенчались установлением стандарта чистоты, который был очень большим улучшением по сравнению с условиями, преобладавшими в 1888 году. Но все же, как я сказал, трущобы остались и останутся до тех пор, пока стоит тот задний многоквартирный дом. За четыре года из «Казармы» вышли пятьдесят одна похоронная процессия. Один только белый катафалк совершил тридцать пять поездок, перевозя детские гробы. Вот как два стандарта проявились в отчетах о смертности в Бюро естественного движения населения: в 1888 году уровень смертности взрослых, в популяции из 320 человек старше пяти лет, составлял 15,62 на 1000; уровень смертности младенцев — 325,00 на 1000, или почти одна треть из общего числа в 40 человек. На самом деле 13 из 40 умерли в том году. Уровень смертности взрослых для всего населения многоквартирных домов, составлявшего более миллиона душ, в том году был 12,81, а уровень смертности младенцев — 88,38. В прошлом году, в 1891-м, положение было таким: общее население — 238 человек, включая 47 младенцев. Уровень смертности взрослых на 1000 — 20,94; уровень смертности детей (до пяти лет) на 1000 — 106,38. Следует добавить, что сниженный уровень смертности младенцев в «Казарме», каким бы высоким он ни был, вероятно, был намного ниже того, который можно успешно поддерживать. Годом ранее, в 1890-м, когда преобладали практически те же улучшенные условия, он был в два раза выше. Умерло в два раза больше младенцев.

КАЗАРМЫ МОТТ-СТРИТ.

Я довольно подробно упомянул некоторые типичные итальянские многоквартирные дома, чтобы проиллюстрировать условия, в которых растут их дети и впитывают впечатления, которые сформируют их жизнь как мужчин и женщин. Стоит ли удивляться, если первое впечатление о них иногда неблагоприятное? Я вспоминаю, не без веселья, один из ранних опытов комитета, с которым я пытался облегчить детские страдания в многоквартирных домах Ист-Сайда, обеспечив прогулку для самых бедных малышей, которых иначе могли бы упустить из виду. В нашем стремлении сделать наших маленьких подопечных как можно более презентабельными, кажется, мы преуспели настолько, что вызвали подозрение у наших друзей на другом конце линии, что что-то не так, либо с нами, либо с бедняками, представителями которых были патрицианские дети в новых платьях и с чистыми лицами, которые к ним приехали. Они написали нам, что они на месте для «детей трущоб», и им нужны дети трущоб. Случилось так, что их письмо пришло как раз тогда, когда перед нами были два маленьких мальчика из «Бенда» на Малберри-стрит, оборванные, грязные, неухоженные и вообще зрелище не для слабонервных. Наш гардероб заканчивался, и мы были в тупике, как сделать так, чтобы они соответствовали нашему стандарту. Мы сидели, глядя друг на друга после того, как услышали чтение письма, все думая об одном и том же, пока самый смелый не сказал: «Пошлите их такими, какие они есть». Что ж, мы так и сделали и ждали довольно затаив дыхание вердикта. Он пришел вместе с детьми в записке обратным поездом, в которой говорилось: «Только не таких, пожалуйста!» И после этого нам позволили делать все по-своему.

Два маленьких парня были итальянцами. Справедливости ради по отношению к нашим испуганным друзьям следует сказать, что не их национальность, а их лохмотья вызвали у них возражения; но прошло не так много сезонов с тех пор, как за толпами черноглазой бригады «гвинейцев», как их презрительно называли, во все возрастающем количестве, в школах для оборванцев и детских садах с сожалением и тревогой наблюдали учителя, как и многие другие, у которых не было лучшего повода. Событие доказало, что дети были настоящими учителями. У них был более ценный урок, который они могли преподать, чем тот, ради которого они пришли учиться, и он оказался целительным. Сегодня их радостно приветствуют. Их солнечный нрав, который не может омрачить ни одна лачуга, ни одно лишение, сделал их всеобщими любимцами, и учителя обнаружили, что по мере того, как толпы давили сильнее, их классные комнаты чудесным образом расширялись, пока не охватывали в своих стенах неожиданное множество, даже многие трущобные многоквартирные дома, подвалы, «крыльца», чердаки и все остальное. Каждый урок чистоты, порядка и английского языка, преподаваемый в школе, отражается в каком-нибудь жалком доме и репетируется там, насколько позволяют ограниченные возможности. Ни одна демонстрация с мылом и водой на грязном маленьком лице не проходит даром, расширяя сферу влияния этих главных пропагандистов образования в трущобах. «Потом, — сказал мне бедный калека Пьетро с серьезным видом, когда он трудился над своим уроком письма, придерживая бумагу своей искалеченной рукой, — я научусь писать английскую букву; может, мой отец тоже научится». У меня были сомнения насчет отца. Он сидел, наблюдая за Пьетро с гордостью за достижение, которая была явно пропорциональна борьбе, которую оно стоило, и отражал на своем собственном лице каждую гримасу и конвульсию, которые прогресс образования вызывал у мальчика. «Si! si!» — кивал он с жаром. — «Пьетро — хороший мальчик; делает английский, английский!» — и он сделал жест своей глиняной трубкой, как будто он тоже делал английскую букву, которая была объектом их общего почитания.

Возможно, это в такой же степени его растущее и обоснованное недоверие к посреднику, чьей безропотной жертвой он до сих пор был, и его потребность в каком-то другом связующем звене с англоговорящим миром, который его окружает, как и любой личный интерес к книжному обучению, побуждает неграмотного итальянца приводить своего мальчика в школу пораньше и следить за тем, чтобы он ее посещал. Жадность тоже имеет к этому отношение. В своем стремлении заполучить ребенка благотворительные школы привыкли заманивать его одеждой, обувью и другой приманкой, которая никогда не пропадает даром на Малберри-стрит. Даже религиозные сомнения уступают такому аргументу, и приходская школа, где они ничего не получают, а наоборот, ожидается, что они будут вносить вклад, остается в стороне.

В нескольких благотворительных школах, где детей кормят, они обнаружили это и хмурятся на итальянских детей, если нет лучших доказательств того, что отец действительно не в состоянии платить за их содержание, а не просто не хочет. Но каков бы ни был его мотив, эффект заключается в том, чтобы поразительным образом продемонстрировать истинность наблюдения, что настоящая реформа бедности и невежества должна начинаться с детей. В его случае, во всяком случае, семена, посеянные таким образом, приносят некоторые плоды в настоящем, так же как и в грядущем поколении тружеников. Малыши, с их новыми стандартами и новыми амбициями, становятся в очень реальном смысле миссионерами трущоб, чья работа по возрождению начинается с их родителей. Их постоянно забирают из школы мать или отец, чтобы они выступали в качестве переводчиков или посредников во всех делах повседневной жизни, чтобы добросовестно вернуть их в течение часа, оговоренного учителем, которая не возражает против такого рода прерывания, зная, что это лучшее условие ее собственного успеха. Нельзя не надеяться, что должность доверия, которой таким образом наделяются дети, может в некоторой мере помочь смягчить их домашние лишения. С самого рождения у них мало что есть, хотя итальянские родители редко бывают жестокими в смысле жестокого обращения со своим потомством.

Именно сам дом составляет их главное лишение. Только когда годы дают мальчику возможность сбежать на улицу, луч солнечного света падает в его жизнь. На его заднем дворе или в его переулке он редко находит его. С тех пор большую часть времени он проводит там, пока школа и магазин не потребуют его, но не в праздности. Его мать трудилась, пока носила его у своей груди, под бременем, достаточно тяжелым, чтобы сломать спину мужчине. Она выпускает его из своих рук только для того, чтобы разделить ее труд. Как хорошо он это делает, любой может увидеть сам, наблюдая за детьми, которые кишат там, где сносят старый дом, таская на своих головах грузы растопочных дров в два раза больше их самих, а иногда и больше. Они приходят, как вороны, чующие падаль, со всех сторон при первом ударе топора. Их странный старомодный вид, обусловленный больше их гротескными лохмотьями, чем чем-либо в самих детях, выдает их расу даже без их болтовни. Будь там сколько угодно детей других национальностей поблизости — собиратели дров почти все итальянцы. Среди них все еще много девочек, которые таскают такие же большие грузы, как и их братья, но с тех пор, как швейная машина нашла свой путь, вместе с ипотекой эксплуататора, в итальянские трущобы тоже, маленькая Антония была лишена в значительной степени даже этой бедной свободы и заняла свое место среди наемных работников, когда не на школьной скамье. Однажды занятое, место остается за ней навсегда. Болезнь, если она не смертельна, не является оправданием от каторжной работы в многоквартирном доме. Когда недавно одна маленькая итальянская девочка, едва еще в подростковом возрасте, так долго отсутствовала на занятиях в Промышленной школе Мотт-стрит, что ее учительница пошла к ней домой, чтобы навестить ее, она нашла ребенка в сильном жаре, в постели, шьющей пальто, с опухшими глазами, хотя едва могла сидеть.

Но ни бедность, ни тяжелые удары не могут обескуражить ребенка Италии. Свое прозвище он кладет в карман с ухмылкой, в которой нет мысли о кинжале и мести, которые придут утешить его в последующие годы. Только перспектива немедленного наказания затмевает его дух на мгновение. Пока учительница больной маленькой девочки рассказывала мне ее жалкую историю в школе на Мотт-стрит, на лестнице появилась характерная группа. Три маленьких итальянских преступника в руках Нелли, высокой и стройной ирландской девочки, которая была наставницей своего класса в тот день. Они были арестованы «за драку», кратко объяснила она, таща их за воротники к директору, который как раз тогда появился, чтобы узнать причину шума, и толкнула их вперед, чтобы получить приговор. Трое, никому из которых не было больше восьми лет, очевидно, чувствовали, что они во власти врага, от которого не стоит ждать милосердия, и не просили о нем. Один нахмурился в знак неповиновения. Он был, очевидно, пострадавшей стороной.

«Он ударил меня по челюсти», — сказал он в свою защиту на диалекте Мотт-стрит с легким оттенком «Бенда». Агрессор, маленький хулиган с тяжелыми бровями, отступил с унылым воем, потирая глаза парой кулаков, которые были почти черными. Третий и самый младший был в состоянии недоумения, которое было самым нелепым. Он только знал, что получил пинок в спину и ударил в целях самообороны, когда его схватили и утащили как пленника. Он был таким грязным — школа только что началась, и не было времени для регулярного осмотра, — что его приговорили на месте к тому, чтобы его отвели вниз и помыли, в то время как остальных двоих увели к столу директора. Все трое вышли с воем.

Я сказал, что итальянцы не часто злоупотребляют своими детьми в открытую. Падроне отжил свое; последний был осужден семь лет назад, и бизнесу по продаже детей в рабство, которое означало насилие, голод и смерть, был положен конец; но бедность и невежество — страшные союзники в домах бедняков против беззащитного детства, даже без изверга, избивающего детей. Два случая, с которыми я столкнулся в многоквартирных домах Ист-Сайда летом 1891 года, показывают, как эта комбинация работает в худшем виде. Без сомнения, они типичны для очень многих, хотя я надеюсь, что немногие доходят до их уровня. Один был случай маленькой Кармен, которая в прошлом марте умерла в Нью-Йоркской больнице, где она пролежала пять долгих месяцев под особой опекой Общества по предотвращению жестокого обращения с детьми. Один из врачей летнего корпуса нашел ее в многоквартирном доме на Мотт-стрит, в двух шагах от офиса Департамента здравоохранения, страдающей от истощающей болезни, с которой можно было бороться только самым тщательным уходом. Он передал ее дело в руки Комитета «Дочерей короля», которые последовали по стопам врача, и именно тогда я увидел ее. Она лежала в маленькой задней комнате, на два этажа выше, выходящей на узкий двор, где всегда были сумерки. Комната была грязной и тесной, совершенно лишенной мебели, за исключением шаткого табурета, ведра для помоев и ржавой старой печи, один конец которой был подперт кирпичами. Кроватью Кармен была доска, положенная поперек бочки и сундука, поставленного на торец. Я не мог бы описать, если бы захотел, состояние ребенка, когда ее подняли из кучи соломы и лохмотьев, в которых она лежала. Зрелище вывело из равновесия даже медсестру, которая все лето видела мало что, кроме таких сцен. Отвратительные пролежни поразили истощенное маленькое тело, и, по правде говоря, Кармен была скорее мертва, чем жива. Но когда, шокированные и испытывающие отвращение, мы подготовились к ее немедленной перевозке в больницу, родители возразили и отказались позволить нам забрать ее. Их пришлось доставить в суд и заставить сдать ребенка по ордеру закона, хотя это был явно единственный шанс маленькой страдалицы на жизнь, да и то самый призрачный.

Кармен была жертвой упрямого невежества, которое боится больницы и врача больше, чем дискомфорта от грязи, темноты и страданий, которые являются их повседневными спутниками. Ее родители были не хуже матери с Монро-стрит, которая отказалась позволить санитарному инспектору вакцинировать ее ребенка, потому что ее искалеченный мальчик, с одной ногой на дюйм короче другой, «подхватил это» — хромую ногу, то есть — от своей вакцинации. Она знала, что это так, и с невежеством такого рода нет другого аргумента, кроме силы. Но другой элемент вошел в случай с больным ребенком с Эссекс-стрит. Многоквартирный дом не позволял ему оправиться от тяжелого приступа скарлатины, а родители не позволяли забрать его в деревню или на морское побережье, несмотря на все усилия и мольбы. Когда их мотив наконец раскрылся, он оказался корыстным. Они задерживали арендную плату, и пока у них в доме был больной ребенок, домовладелец не мог их выселить. Больной ребенок был для них источником дохода, во всяком случае, препятствием для расходов, и таким образом — капиталом. Здоровый или уехавший, он сразу же отдал бы их на милость сборщика арендной платы. Поэтому они предпочли позволить ему страдать. Родители были евреями, факт, который подчеркивает долю, которую отчаянная бедность вносит в сделку, ибо семейные узы, как известно, сильны среди их народа.

Без сомнения, Мотт-стрит отзывалась ревом духовых оркестров, когда бедную маленькую Кармен несли с ее постели долгих страданий на кладбище Кальвария. Едва проходит день сейчас в этих многоквартирных домах, чтобы не видеть какого-нибудь маленького ребенка, нередко новорожденного младенца, которого несут на кладбище в торжественном состоянии, в сопровождении оркестра, играющего скорбные похоронные марши, и за которым следует толпа с развевающимися знаменами, из какого-нибудь жалкого дома, который едва укрывал его живым. Никакого подозрения о нелепой неуместности этого шоу не беспокоит участников парада. Кажется, что, будучи лишь на шаг от свалки, безумная страсть к помпезности и показухе, возможно, естественная реакция на мусорный бак, подстерегает этого итальянца, жертвой которой он становится. Не довольствуясь своими собственными национальными и религиозными праздниками и теми, которые он находит здесь, он изобрел или ввел свою собственную систему, своего рода общинное празднование проприетарных святых, так сказать, которое взяло штурмом Малберри-стрит. Насколько я понимаю, горожане какой-нибудь итальянской деревни, когда их набирается достаточное количество в пределах досягаемости, объединяются, чтобы отпраздновать день своего святого покровителя, нанимают оркестр и устанавливают великолепный алтарь в удобном заднем дворе. Пожарные лестницы, выходящие на него, драпируются флагами и превращаются в галереи с зарезервированными местами со вкусом, который эти люди проявляют в самых неблагоприятных обстоятельствах. Толпы приходят и уходят, маршируя с интервалами в великолепных мундирах вокруг квартала. Вход через дверь салуна, который почти всегда держит ключ к ситуации, причем владелец салуна, который провоцирует внезапный приступ преданности, часто является тезкой святого и готов разделить прибыль по принципу, что он берет прибыль, а святой — славу.

ИТАЛЬЯНСКИЙ ДОМ ПОД СВАЛКОЙ.

Партнерство длится до тех пор, пока в нем есть хоть какая-то прибыль, иногда большую часть недели, в течение которой вся работа останавливается. Если праздник прошел хорошо, следующий квартал рискует стать местом проведения конкурирующего празднования, прежде чем первое будет закончено. Поскольку запас итальянских деревень, представленных в Нью-Йорке, практически так же неисчерпаем, как и запас салунов, нет причин, по которым Малберри-стрит не может стать круглогодичной площадкой для пикников задолго до того, как план по превращению одного ее конца в парк начнет осуществляться. С точки зрения детей, возражений против этого быть не может, но с точки зрения полиции — есть. Они обнаружили, что их призывают вмешаться в такое четырехдневное празднование дня Святого Рокко в прошлом году, когда его почитатели натянули пушечные петарды вдоль улицы на всю длину квартала и взорвали их все сразу. Именно на таком празднике, в честь того же святого, дюжина итальянцев была убита неделю спустя в Ньюарке при взрыве их фейерверков.

Само собой разумеется, что дети участвуют в такого рода вещах со всем энтузиазмом своих маленьких душ. Политик наблюдает за этим внимательно, настороже в поисках какого-нибудь рычага, чтобы ухватить своих новых союзников и осуществить их «организацию». Если для него это новый опыт — найти салун, используемый таким образом, он не выказывает удивления. Это его выгодная позиция, и служит ли она политической приманкой для ирландца или религиозной инициативой итальянца, менее важно, чем то, что его покровители, молодые и старые, в конце концов попадают в его ловушку. Убедительное доказательство того, что итальянец был завлечен в лагерь, пришло ко мне в прошлый День Святого Патрика через заверение одного популярного священнослужителя, что он наблюдал во время прогулки по городу ряд шарманщиков, украшенных зеленым, очевидно, по случаю.

Эта свалка, о которой я говорил как о фоне социальной жизни Малберри-стрит, в последнее время привлекла к себе внимание как трущобный придаток Бенда, таящий новые ужасы для беззащитного детства. Чтобы убедиться в этом, прошлой зимой я лично осмотрел свалки вдоль обоих берегов и обнаружил, что итальянские рабочие бригады в каждом случае устраивали себе жилье прямо среди отбросов, которые они выбирали из барж. Свалки представляют собой деревянные настилы, поднятые над уровнем причалов, на которых они построены, чтобы можно было сгружать мусор прямо в пришвартованные под ними баржи. Под каждым настилом была сооружена лачуга из старых досок, клеенки и тому подобного, что попадалось в мусоре; старая банка из-под молока была приспособлена под очаг без всяких хлопот с установкой дымохода или обеспечением тяги, и здесь, в окружении гор мусора, спали рабочие бригады численностью от полудюжины до трех раз больше, в безопасности от полиции, которая устала гонять их со свалки на свалку и в конце концов оставила в покое. На некоторых из них были женщины, а на четырех свалках — трех на Норт-Ривер и одной на Ист-Сайде — я обнаружил мальчиков, которые должны были быть в школе, но вместо этого собирали кости и сортировали тряпье. Они говорили, что спят здесь, а раз так делают взрослые, то почему бы и им не делать так же? Это был их дом. В буквальном смысле слова, они были детьми свалки. Все они, кроме одного, были итальянцами. Тот один был маленьким бездомным евреем, который поначалу прибился сюда, чтобы собирать угольки. Теперь, когда его мать умерла, а отец попал в больницу, он, по-видимому, стал здесь своего рода постоянным жильцом, подружившись с остальными ребятами.

РЕБЕНОК СО СВАЛКИ.

Двое мальчиков, которых я застал за сортировкой костей на свалках Западной девятнадцатой улицы, были такими же смышлеными ребятами, каких я видел где-либо еще. Одному было девять лет, другому двенадцать. Грязные и оборванные, они вполне соответствовали своему окружению — даже свинья, которую я встретил на одной из свалок Ист-Ривер, выглядела гораздо респектабельнее, — но они ничуть не падали духом. Они почти ничего не помнили, кроме свалки. Разумеется, никто из них не умел читать. Дальше по реке я наткнулся на парня, которому на вид было не больше пятнадцати, но он уверял меня, что ему двадцать один год. Присмотревшись к нему внимательнее, я подумал, что это возможно. Свалка его изуродовала. Он даже не знал, что такое буква. Он прожил там пять лет, и мусор ограничил его умственный, так же как и физический, кругозор.

Сказанного достаточно, чтобы показать, что участь бедного ребенка из Бенда на Малберри-стрит или из Маленькой Италии не назовешь счастливой, даже если он переносит ее мужественно, без жалоб и даже радостно. Истории двух маленьких мальчиков из района Кросби-стрит всегда кажутся мне типичными для их среды. Об одном я знал все из личных наблюдений и знакомства; историю другого я передаю так, как услышал от его учителей в Промышленной школе на Мотт-стрит, где он время от времени учился. Именно смерть маленького Джузеппе привела меня в его дом — мрачную конуру в заднем флигеле многоквартирного дома для бедных в темном и неприглядном переулке. Редко мне доводилось видеть место хуже. Там не было и следа стремления к чему-то лучшему — многоквартирный дом вытравил это, — только тьма, грязь и нищета. Из этой дыры Джузеппе приходил в школу в лохмотьях, но с тем веселым блеском в карих глазах, который сразу делал его любимцем как учителей, так и мальчишек. Один из них, особенно, маленький Майк, привязался к нему и год спустя после его жестокой смерти все еще проливал слезы, когда ему напоминали о нем. Джузеппе недолго проучился в школе, когда его послали в многоквартирный дом на Элизабет-стрит за одной маленькой прогульщицей. Он привел ее, дрожащую в еще более худших лохмотьях, чем его собственные; был холодный зимний день.

«Эта девочка очень бедная», — сказал он, представляя ее учителю с жалостливым взглядом. Только тогда он узнал, что у нее нет матери. Его собственная мать часто вставала между ним и суровым отцом, когда он приходил домой с непроданными вечерними газетами. Джузеппе выудил из кармана свой единственный пенни — весь свой капитал для послеобеденной торговли. «Я хотел бы отдать ей это», — сказал он. После этого он регулярно приносил ей пенни со своей дневной выручки и часто получал за это взбучку. Он взял на себя общее руководство образованием ребенка и следил за тем, чтобы она каждый день приходила в школу. Джузеппе было двенадцать лет.

Настал вечер, когда торговля шла очень плохо, настолько плохо, что он счел ночлег на улице более здоровым для себя, чем в переулке Кросби-стрит. Вместе с тремя другими ребятами, оказавшимися в похожем положении, он забрался в железный желоб, вентилирующий подвал почтового отделения со стороны Мейл-стрит, и прижался к решетке. Они все спали, когда в подвале начался пожар. Трое выбрались наружу, но Джузеппе, чьи ноги были обмотаны почтовым мешком, не успел. Он сгорел заживо.

Маленькая девочка до сих пор ходит в школу на Мотт-стрит. Она слишком мала, чтобы понять, и удивляется, почему Джузеппе больше не приходит со своими пенни. Майк плачет по своему другу. Когда несколько месяцев назад я оказался в переулке Кросби-стрит и подошел поговорить с родителями Джузеппе, они не стали отвечать ни на один вопрос, пока я не ответил на один из их. Вот как мне это перевела девочка из подвала, которая пришла из любопытства:

«Вы дадите нам денег?» Бедный Джузеппе!

ПЬЕТРО УЧИТСЯ ПИСАТЬ АНГЛИЙСКУЮ БУКВУ.

Моим другим маленьким другом был Пьетро, о котором я упоминал ранее. Пожалуй, из всех историй жизни бедных итальянских детей, с которыми я сталкивался за эти годы — а их много, и большинство из них печальны, — ни одна не приближается так близко к суровой повседневной реальности тех унылых многоквартирных домов, как его, несмотря на то, что его собственное тяжелое несчастье и его последствия для мальчика были исключительными. Впервые я встретил его в полицейском участке на Малберри-стрит, где он переводил показания защиты по делу о стрельбе, придя туда с толпой из Джерси-стрит, где все это произошло прямо у его дверей. В своих лохмотьях, грязных босых ногах и с копной всклокоченных волос он казался настолько уместным именно там, и так естественно вел себя в полицейском участке, что мог бы вовсе ускользнуть от моего внимания, если бы не его искалеченная рука и странно серьезное, но полное рвения лицо, на котором никогда не появлялась улыбка, несмотря на его тринадцать лет. Его история, когда я позже узнал ее, дала мне полное объяснение обоим фактам. Он был старшим сыном рабочего, не «рожденным здесь», как остальные его сестры и братья. Их было четверо, всего в семье, кроме него, шесть человек, как он выразился: «2 сестры, 2 брата, 1 отец, 1 мать», живущие на нестабильный максимальный доход в 9 долларов в неделю, при этом арендная плата всегда съедала заработок за одну неделю из четырех. Дом, за который так дорого платили, был жалкой комнатой с темной нишей вместо спальни в одной из гнусных старых казарм, которые до недавнего времени сохраняли за Джерси-стрит память о ее былой дурной славе как одной из худших трущоб города. Пьетро ходил в школу сестер, подрабатывая чисткой обуви в свободное время, пока годом ранее, после того как он освоил алфавит, его образование не сочли достаточно продвинутым, чтобы позволить ему перейти в ряды кормильцев семьи, которые отчаянно нуждались в пополнении. Для него нашлась постоянная работа «чистильщика» в салуне Восьмого округа, и в тот день, как раз перед Рождеством, он пришел домой из школы, убрал книги на полку для следующего, кому они понадобятся, и побежал через Бродвей, полный радостного предвкушения своего нового достоинства на самостоятельной работе. Он не увидел трамвай, пока тот не оказался прямо перед ним, и тогда было уже слишком поздно. Все думали, что он погиб, но он остался калекой на всю жизнь. Когда спустя много месяцев он вышел из больницы, где компания оплатила его содержание и притворилась, что делает щедрый жест, его яркая улыбка исчезла; его «чистка» подошла к концу, а вместе с ней и карьера, которая была для него намечена. Ему пришлось взяться за что-то новое, и когда я встретил его, он направлял все свои силы на то, чтобы научиться писать «английскую букву» с той степенью мастерства, которая оправдала бы надежду на то, что он когда-нибудь и где-нибудь сможет сделать что-то, чтобы компенсировать то, что он потерял. Это была еще далекая возможность. Вероятно, с той же целью он по вечерам брал уроки письма на родном языке у одного из странствующих учителей, которые ходят по итальянской колонии, торгуя образованием дешево и в количествах, которые устраивают покупателя. В своей серьезной, покорной манере он был доволен перспективой. У этого были свои плюсы. Мальчишки, которые раньше его задирали, теперь оставили его в покое. «Когда они видят это», — сказал он, поднимая свою изуродованную и деформированную руку, — «они больше меня не бьют». Еще был его четырнадцатимесячный младший брат, который начинал ходить и почти мог «написать букву». Пьетро был очень обеспокоен его образованием, очевидно, желая, чтобы он однажды занял его место. «Я иногда беру его в школу», — сказал он, направляя его по полу и тихо разговаривая с ребенком на своем мелодичном итальянском. Я смотрел на его серьезное, неизменное лицо.