«Католический мир, том 22 (октябрь 1875 – март 1876)»

Крик с моря раздался снова. Конечно, на этот раз ошибки быть не могло; голос был человеческим, и он стал ближе с тех пор, как она отошла от двери. Она снова взяла свет и вышла наружу, крича в ответ так громко, как могла. Ей ответили, и странный трепет охватил ее, когда она услышала этот крик. Был ли это крик человека или духа? Последнее предположение казалось ее неискушенному уму столь же вероятным, как и первое, но оно не испугало ее, как испугало бы большинство ее соотечественниц. Она снова вошла внутрь, завернулась в толстый меховой плащ и, взяв другой на руку, снова вышла с другим, более сильным светом. Едва ли можно было удержать смолистый факел горящим, и она тревожно смотрела в сторону моря, пытаясь уловить хоть проблеск человеческой фигуры. Крики повторялись через равные промежутки времени; но она знала, что в чистом воздухе кажущийся близким звук может быть еще далеко. Ей приходилось быстро ходить взад-вперед по берегу, по протоптанной тропинке между стенами снега, чтобы согреться, и время от времени она поднимала пылающий факел и махала им как сигналом. Она не могла сделать большего, но она жаждала увидеть своего неизвестного гостя и выйти навстречу ему на замерзшие воды. Был ли это какой-то потерпевший кораблекрушение моряк, который карабкался с льдины на льдину в отчаянной надежде добраться до суши, прежде чем умрет от холода и голода, или какой-то неземной посланник из невидимого мира? Если он был простым человеком, с какого берега он мог приплыть? Ни один исландец не оказался бы здесь в это время и в этом месте; был Юльский праздник, и среди ледяных скал и льдин не было блуждающих лодок. Наконец она подумала, что может различить призрачную форму, более черную, чем окружающая темнота, но, конечно, не человеческую форму; она была похожа на движущийся крест, одна вертикальная фигура и одна, положенная поперек ближе к вершине, обе темные и компактные. Но крик повторился, хотя и в более уверенном и радостном тоне, и девушка затаила дыхание, гадая, что может означать это чудо. Поле нетронутого льда простиралось между ней и приближающейся фигурой, которая теперь ускорила шаги и двигалась, как быстро летящая птица, рассекая темноту. Она подумала, что может различить человеческое лицо над соединением двух рук креста, и подняла свет, все еще не зная, что за посетитель эта приближающаяся форма. Наконец ее осенило, что это человек, несущий ребенка. Но почему такой жесткий? Почему он не прижмет его к своей груди, чтобы согреть, чтобы сохранить ему жизнь? Был ли ребенок мертв? И содрогающийся трепет охватил ее, когда она подумала о его мертвом белом лице, обращенном к небесам, и о верном человеке, который не бросил его, не оставил тюленям и волкам на льду и не похоронил его в холодных водах под льдинами. Какой холод должен был пронзить сердце человека, несущего его; как его руки должны были быть почти заморожены, поддерживая эту странную ношу!

Она едва знала, воображает ли она все еще то, что могло бы быть, или является свидетельницей реальных движений, когда фигура подошла прямо к ней и, наклонившись, положила ребенка к ее ногам. Она опустила факел, и, когда свет упал на маленькое лицо, она увидела, что оно не дышит; человек опустился рядом с ним, едва способный пошевелиться, теперь, когда высшее усилие было завершено и его цель была достигнута. Она уронила плащ, который держала над маленьким телом, и схватила горсть снега, которой энергично натерла лицо и руки незнакомца, затем наполовину потащила, наполовину поддержала его до двери хижины. Он заговорил только один раз, как раз когда упал к ее ногам, но она не поняла его: он говорил на иностранном языке. Еще раз она вышла и принесла окоченевшее, замерзшее тело ребенка, которое положила на меховую накидку прямо у хижины; ибо внутри маленького, тесного жилища было тепло. Прошел час, прежде чем взгляд незнакомца сказал ей, что ее простые, быстрые средства помогли. Он был не очень высокого роста, но невероятно сильный и мощный, и в его темно-серых глазах был огонь, который дал ключ к его странному, причудливому паломничеству по льдинам. Его волосы были темно-коричневыми, с рыжеватым оттенком, но уже смешанными с несколькими седыми прядями; они были коротко острижены некоторое время назад, как видно по их неравномерному росту в настоящее время. Под плащом он носил длинную черную рясу с кожаным поясом вокруг талии. Ребенок был очень красив, даже в смерти; его глаза были закрыты, но черные вьющиеся волосы свисали вокруг шеи, а губы имели сладкий, хотя и несколько гордый контур. Дочь скальда поставила немного простой еды перед своим молчаливым гостем и сделала ему знак поесть. Он был явно очень голоден, но прежде чем начать, он пошевелил губами и сделал знак креста на своем лбу, губах и груди. Она спросила его на своем языке, что означает эта церемония, не надеясь заставить его понять свою речь, но полагаясь на свои вопросительные взгляды в поисках какого-то объяснительного знака, который она могла бы истолковать как могла для себя. К ее удивлению, он ответил несколькими медленными, трудными словами, конечно, не на исландском, но на каком-то диалекте, родственном ему; ибо она могла разобрать смысл. Это был, по сути, скандинавский диалект, на котором говорили на Оркнейских островах, но она этого не знала. Когда он говорил, ее гость указывал вверх, и она поняла, что он имеет в виду Бога. Великая тоска вошла в ее сердце, и она снова спросила, является ли его Бог тем же, которому поклоняются исландцы. Он покачал головой, и она с нетерпением расспрашивала дальше, но стала настолько многословной, что он не мог следить за ней, и разговор прекратился. Затем незнакомец встал и вышел к маленькому трупу, к которому он обратился со страстными словами на своем языке, делая над ним тот же знак, который привлек внимание девушки раньше. Затем он описал ей — в основном пантомимой, с помощью нескольких скандинавских слов, чтобы помочь ему, и нескольких медленно произнесенных вопросов с ее стороны — как мальчик и он были в лодке, которая потерпела крушение за много дней пути от их собственной страны, и как он нес его и кормил его три или четыре дня, а затем видел, как он умер у него на руках. Мальчик был единственным сыном великого вождя, и он вез его к дяде на север Шотландии. Его собственная страна была к югу от Шотландии, большой остров, подобный Исландии, но зеленый и красивый, и там не было льда.

Девушка дала ему понять, что она одна на день или два, но когда ее отец вернется, он поможет ему. Он явно понимал ее лучше, чем она его.

На следующее утро, когда она снова поставила перед ним еду, она имитировала его знак креста и сказала, что хочет верить в истинного Бога; и если его Бог — истинный, она будет верить в него. Она выглядела такой искренней и встревоженной, что он снова начал пытаться объяснить; но те немногие слова, которыми он владел, хотя их было достаточно, чтобы намекнуть на его мирские приключения и прояснить ей, что он потерпел крушение, были едва ли достаточны, чтобы рассказать ей о новой религии, которую она жаждала понять.

Но в полдень того же дня другой гость и путник проезжал мимо жилища скальда. Он спешил в тот же замок, куда ушел отец девушки в качестве менестреля, но в то утро началась сильная снежная буря, и он сбился с пути. Он остановился на мгновение, чтобы подкрепиться, и заметил незнакомца. Он сам был известен как великий путешественник, и фигура в грубой черной рясе казалась ему не совсем незнакомой. Он обратился к незнакомцу на языке последнего, сразу угадав в нем ирландского монаха. Он сказал, что видел таких людей на шотландских островах, где его два года назад застиг шторм с его кораблем, и он немного выучил их речь. Когда девушка обнаружила, что в этом случайном госте она нашла переводчика, она настаивала, умоляла, почти приказывала ему остаться.

«Я должна задать ему вопросы, которые мой отец не смог решить вчера, — сказала она; — и друг моего отца не откажется говорить от моего имени, ибо я верю, что неизвестный Бог ответил на мою молитву, послав этого святого человека через море к моим самым ногам». И она рассказала ему, как незнакомец пришел к ней из темноты в форме креста — того же знака, который он делал, чтобы умилостивить своего Бога.

«Попроси его рассказать нам, во что он верит», — сказала она порывисто; и переводчик, движимый каким-то инстинктом, которому он не мог сопротивляться, начал свою службу охотно.

«Скажи ему, — сказала она, — что вчера, прежде чем он пришел, я весь день думала, что высокий, истинный, неизвестный Бог имеет послание для меня и более истинную веру, чтобы научить меня, потому что Он вложил в мое сердце тоску по чему-то более высокому, чем то, чему учили нас наши книги и песни. И скажи ему, что я верю, что Бог послал его в ответ на мои сомнения и молитвы».

«Путник верно перевел все это. Лицо монаха сияло, когда он ответил на своем языке, который он использовал с грацией и мастерством поэта:

«Скажи девушке, что она права; истинный Бог действительно послал меня, и теперь я знаю, почему такие вещи случились со мной; почему я потерпел крушение с единственным сыном моего господина, драгоценным грузом, священным вкладом, за который Господь господ теперь взял на Себя ответственность перед земным отцом, лишенным своей единственной надежды. Но Бог послал меня сюда, потому что этой чистосердечной деве я должен был объяснить веру, которую Он уже вложил в ее сердце. Не я приношу ей истинную веру, но Сам Бог, Который говорил с ней и склонил ее верить; меня Он послал облечь это послание в практическую форму. Скажи ей, что это день рождения Господа, и что тысячу лет назад, почти в тот же час, когда я положил свою мертвую ношу к ее ногам, живое Дитя, собственное Дитя Божье, лежало у ног чистой Девы в маленькой деревне далеко в стране восходящего солнца. И как факел этой девушки, который я видел над диким, замерзшим морем и за которым последовал, был эмблемой веры, которая уже жила в ее сердце, так, тоже, чудесная звезда вела трех мудрецов, скальдов Востока, туда, где лежало это Дитя, и звезда была эмблемой их твердой веры, которая вела их пересекать реки и пустыни, чтобы достичь Дитяти. И скажи ей, что способ, которым это чудесное рождение праздновалось, был песней, которая содержала в себе всю сущность истины: «Слава в вышних Богу, и на земле мир людям доброй воли»».

Все это переводчик рассказал девушке, и оба дивились этому. Незнакомец рассказывал им все больше и больше той чудесной истории, столь знакомой нам, но которая когда-то звучала для наших воинственных предков как глупость младенцев и сосущих, или, в крайнем случае, как какой-то восточный миф, достаточно хороший для того, чтобы философы спорили о нем, но непригодный для крепких людей леса. Исландской девушке это казалось лишь исполнением ее собственных снов; и когда она слушала историю о Дитяти, выросшем в мудрого, но послушного Мальчика, а затем в странствующего, страдающего Человека, ее душа, казалось, впитывала скрытое величие этого отношения, проникала за пределы человеческих камней преткновения, с которыми сталкивались мудрые и ученые других земель, и сразу переходила к сердцу великой тайны любви, олицетворенной в Человеке-Боге. Все остальное казалось ей подходящим одеянием центральной тайны, короной из листьев, растущей из плодоносного ствола этого одного учения. Весь день трое сидели вместе, двое исландцев ловили каждое слово незнакомца; и так скальд застал их по своему возвращению. Он тоже хотел узнать новости, которые принес монах; ибо он сказал, что всегда верил, что за их национальными песнями и гимнами лежит что-то большее, но, возможно, не целесообразное для скандинавов знать. Он грустно покачал головой, когда узнал наставления монаха о любви, мире, милосердии и прощении, и сказал, что боится, что его соотечественники не поймут этого, но что касается его, то это не было ему чуждо. Поскольку погода была такой, что ни одно судно не могло выйти в море, пока лед не вскрылся, он заставил монаха остаться остаток зимы с ним, а весной обещал отправиться с ним к ближайшему шотландскому побережью и перевезти тело своего маленького подопечного к дяде, к которому он направлялся, когда потерпел крушение.

Перед началом Нового года монах крестил первого исландского новообращенного, дочь скальда, и дал ей имя Матери Младенца из Вифлеема, Мария. Многие другие услышали о новой религии до того, как он уехал, но это не относится к моей истории. Новая новообращенная и ее отец сопровождали его в Шотландию и присутствовали на похоронах сына ирландского вождя в замке его шотландского дяди. Сын последнего женился на скандинавской девушке, но она никогда не переставала сетовать на то, что ей не было дано обратить многих своих соотечественников или, по крайней мере, пролить свою кровь за свою новую веру. Всю свою жизнь она помогала посылать миссионеров в Исландию; и когда ее сын вырос, пальма первенства, которой она жаждала, была присуждена ему, ибо он отправился на родину своей матери, основал там монастырь, трудился среди людей, обратил многих и учил чтению и искусствам мира, а также вере своих учеников; стал аббатом монастыря и был в конечном итоге замучен на ступенях алтаря ордой диких язычников-скандинавов.

«Это лучшая рождественская история, которую я знаю, дети, — заключил герр пфаррер; — а вам, Рика, я не могу пожелать лучшего примера, чем прекрасная дева Исландии».

Было почти полночь, когда старый священник закончил свой рассказ, и фрау Кёлер, встав и сердечно поблагодарив его за это необычное дополнение к обычным рождественским историям, повела его к двери, которая до сих пор была заперта. Она открывалась в комнату, убранную как часовня, с алтарем в конце, который теперь был украшен вечнозелеными растениями. Несколько стульев и скамеек были расставлены перед ним, а на столе сбоку было все готово для совершения Мессы.

«Давно я не слышала полуночной Мессы, — сказала добрая хозяйка, внезапно став серьезной и благоговейной, — а моя Рика никогда не слышала; и вы знаете, герр пфаррер, я говорила вам, что у меня припасен для вас еще больший сюрприз, после всех местных обычаев, которыми вы так интересовались».

Так прекрасная Полуночная Месса была отслужена в фермерском доме мекленбургского инспектора, и более впечатляющей фрау Кёлер никогда не слышала ни в одном южном соборе; ибо хотя не было ни музыки, ни пышности, над маленькой общиной витал дух благоговения и мира, который приходит в полном совершенстве только через глубокую тишину. Хозяйка и ее дочь вместе приняли Причастие, и внимательные домочадцы не могли не думать о прекрасной исландской новообращенной, когда она вернулась от алтаря, сложив руки на груди, а ее длинные светлые волосы были заплетены в две простые толстые косы.

Герр Хельдман тоже остался, и с того дня он никогда не прекращал своего изучения теологических проблем и переписки с герром пфаррером, пока не стал католиком и не женился на Рике в этой же маленькой комнате-часовне год спустя, обвенчанный тем же добрым старым священником. Один из молодых учеников Эмануэля Кёлера был его тайным соперником; но, несмотря на то, что Хельдман был неуклюжим, застенчивым и вдвое старше ее, Рика решительно считала, что ей досталась лучшая партия.

И это была правда; у него было золотое сердце, и она стала ему образцовой женой.

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ КОЛОКОЛА.

The clear starlight, of a southern night,

Shone in Judæa’s sky,

The angels sang, and their harp-strings rang

With “Glory to God on high.”

Through the pearl gates streamed, ere the morning beamed,

The radiance of Heaven’s day;

And the shepherds led to the lonely bed

Where the holy Child-God lay.

The Yule-log’s light gleams warm to-night

In many an English home,

And no spirits dare—so the wise declare—

In the light of its beams to come;

The weird mistletoe and the holly glow

On castle and cottage wall;

While the jest and song ring all night long,

Through the merry banquet-hall.

And in other climes at the ringing chimes

There are scenes of joy and mirth:

E’en round the dead is its beauty shed

Who at Christmas pass from earth.

On this holy day, so the old tomes say,

Heaven’s portals open wide,

And the soul glides in, freed from all its sin

By the birth of the Crucified.

In our own fair land there is many a band

Whose home is filled with glee,

Whose hearts beat high, as the fleet hours fly,

With thoughts of the Christmas-tree.

May the Christ-Child weave, on this Christmas eve,

New hopes as the years go by,

And around His throne may at last each one

Sing “Glory to God on high.”

АНГЛИКАНЕ, СТАРОКАТОЛИКИ И БОННСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ.

Недавно преподобным отцом Тондини, барнабитом, было опубликовано эссе под названием «Англиканство, старокатолицизм и союз христианских епископальных церквей» [178]. Его глубокое знание языков Англии, Германии и России, а также религиозной истории и литературы этих стран, делает его особенно компетентным в вопросах, вызывающих сейчас столь пристальное внимание в Западной Европе. Поэтому мы не только сделаем его трактат, заслуживающий более чем обычного внимания, основой настоящей статьи, но и воспроизведем те его части, которые представляются особенно важными в настоящее время, и завершим статью обзором Боннской конференции и соображениями, которые она вызывает.

Во введении к своему трактату преподобный автор излагает причины, побудившие его к написанию работы; последней из них стало обещание, данное на могиле друга [179], сделать все возможное для содействия возвращению греко-российской церкви к католическому единству. Неожиданная возможность выполнить это обещание представилась благодаря неоднократным упоминаниям мистером Гладстоном в его недавних публикациях организации Восточной церкви в противопоставлении организации Католической церкви. Более того, симпатия, проявленная мистером Гладстоном к старокатоликам и их Боннской конференции, служит дополнением к этому аргументу.

В книге мистера Гладстона «Ватиканизм» есть два отрывка, которые отец Тондини разобрал особенно подробно. Один из них следующий:

«Жесткий консерватизм Восточной церкви представляет нам, вплоть до сегодняшнего дня, подлинное и живое свидетельство тех ранних положений, направленных на установление баланса церковной власти и защиту мирян от священнического господства» [180].

Эти ценные «положения» подробно изложены во втором издании предыдущей работы отца Тондини «Папа Римский и папы Восточной церкви» [181]. В специальном предисловии он пишет: «Из них можно многое почерпнуть, особенно если принять во внимание их недавнее происхождение и церковные каноны, в отношении которых Восточная церковь, по правде говоря, не была строгим консерватором».

В приведенных там пространных цитатах из оригинальных документов мы находим множество доказательств того, каким образом древние каноны отбрасывались всякий раз, когда это было удобно царю, ради его собственных указов.

Второй отрывок, требующий комментария, следующий:

«Древние принципы народного избрания и контроля, для которых нашлось место в Апостольской церкви при ее богодухновенных учителях и которые до сих пор существуют на христианском Востоке» [182].

Как мы увидим, этот вопрос рассматривается в третьей главе настоящего эссе, где собраны достоверные сведения о непопулярном способе избрания епископов, к которому прибегают в Восточной православной церкви [183].

Ближе к концу введения автор отмечает, что если бы утверждения мистера Гладстона относительно Католической церкви были правдой, она не могла бы быть истинной церковью нашего Господа; и если это не так, спрашивает он, то где же тогда найти истинную церковь? Восточная церковь не может решить этот вопрос, поскольку она противоречит доктрине, содержащейся в ее собственной литургии [184], а также по другим причинам, на которые он уже несколько лет обращает внимание общественности [185]. Остается рассмотреть англиканский истеблишмент — церковь, к которой принадлежит автор, обвиняющий Католическую церковь в измене вере и лишении ее чад моральной и интеллектуальной свободы, — и самую новую из всех сект, а именно так называемых старокатоликов, учитывая восхищение того же автора теми, кто фигурирует в их рядах.

Разум, к которому так громко взывает мистер Гладстон, был строго соблюден отцом Тондини в его тщательном исследовании полномочий двух последних групп, и мы приведем результаты его изысканий в максимально краткой форме, совместимой с ясностью. Он обращается прежде всего к тем, кто признает существование видимой Церкви Христовой, и еще более настойчиво к тем, кто, вместо того чтобы примириться с Католической церковью, утверждает, что истинной видимой Церковью Христовой является не Римско-католическая церковь, не англиканский истеблишмент и не старокатолическое общество, а Восточная православная церковь.

I.

Сначала рассматриваются притязания Англиканской церкви, чья жизнеспособность служит аргументом в пользу того, что мы имеем дело с институтом, поддерживаемым, по крайней мере, значительной частью ее членов с убежденностью и преданностью как ценным средством между неверием и суеверием, мирской суетой и святостью; и государственной церковью, столь прочно выстроенной, насколько это мог придумать человеческий гений.

«Организации, — говорит мистер Гладстон, — обычно считаются связанными свидетельствами своих собственных избранных и типичных представителей» [186]. Что ж, избранными и типичными представителями Церкви Англии являются суверен, который является «Защитником веры и Верховным главой Церкви в своих владениях», и епископат. Если консультируется все духовенство, доказательство становится настолько неоспоримым, насколько это вообще возможно.

Это совершенное доказательство содержится в Тридцати девяти статьях, которые озаглавлены следующим образом: «Статьи, согласованные архиепископами и епископами обеих провинций и всем духовенством, собравшимся на собор в Лондоне в 1562 году, для избежания разногласий в мнениях» и т. д.

Ратификация имеет тот же смысл, с добавлением согласия королевы (Елизаветы) после их окончательного прочтения на Генеральном соборе епископов и духовенства в 1571 году. Более того, они перепечатаны в «Книге общих молитв» с приложенной Декларацией короля Якова I, которая гласит:

«Будучи по Божьему установлению, согласно нашему законному титулу, Защитником веры и верховным главой церкви в этих наших владениях… мы желаем, чтобы все любопытствующие поиски были отложены, а эти споры заключены в Божьих обетованиях, как они в целом изложены в Священном Писании, и в общем смысле Статей Церкви Англии согласно им; и чтобы никто впредь не печатал и не проповедовал, пытаясь исказить статью каким-либо образом, но подчинялся ей в ее прямом и полном смысле, и… принимал ее в буквальном и грамматическом значении».

«Следуя этому последнему наставлению и помня, что Церковь Англии считает себя ветвью вселенской Церкви Христовой, мы открываем «Книгу общих молитв» и обращаемся к тем из Статей, которые касаются вселенской церкви, чтобы увидеть, как, не отрекаясь от нашей итальянской национальности — которая нам очень дорога, — мы могли бы принадлежать к вселенской Церкви Христовой. Мы видим статью, озаглавленную «О власти Вселенских соборов», и, прочитав ее, к нашему изумлению находим определение не непогрешимости Папы, а погрешимости, без всякого исключения, вселенской Церкви Христовой! Она гласит: Статья XXI. — «Вселенские соборы не могут быть созваны без повеления и воли государей. И когда они собираются (поскольку они являются собранием людей, из которых не все управляются духом и словом Божьим), они могут ошибаться и иногда ошибались даже в вещах, относящихся к Богу. Поэтому вещи, установленные ими как необходимые для спасения, не имеют ни силы, ни авторитета, если не может быть доказано, что они взяты из Священного Писания».

«Таким образом» (мы приводим слова отца Тондини), «Церковь Англии определила на двух пленарных национальных соборах, что вселенская Церковь Христова, даже будучи собранной на Вселенский собор, может ошибаться и устанавливать как необходимые для спасения вещи, которые не имеют ни силы, ни авторитета; и король, «Защитник веры», объявил, что это истинное учение Церкви Англии, согласное со словом Божьим, и потребовал от всех своих любящих подданных подчиняться этой статье «в ее прямом и полном смысле» и принимать ее «в буквальном и грамматическом значении»!»

«Мы едва можем верить своим глазам. И еще: что означает слово «доказано» (declare) в заключительных словах статьи? Это слово может передавать два смысла — смысл подтверждения и смысл декларации».

«В первом случае, кто должен представить доказательства того, что «вещь, установленная как необходимая для спасения», взята из Священного Писания? Этого Церковь Англии забыла нам сказать!… Более того, авторитет, чьи декреты, чтобы иметь обязательную силу, должны быть доказаны как взятые из Священного Писания, самим этим фактом подчинен тем, кто призван проверять доказательства [187]. Главные авторитеты церкви, собранные на Вселенский собор, таким образом, становятся для верующих столь же низшими, как истец низшим по отношению к судье, который собирается вынести решение по его иску. Учащий и управляющий орган церкви, следовательно, не более чем собрание, уполномоченное формулировать «как необходимые для спасения» законы, которые должны быть представлены на одобрение верующих!»

«Серьезно ли это? Уважительно ли это даже по отношению к человеческому разуму?»

Далее, если слово «доказано» должно пониматься в смысле декларации, отец Тондини спрашивает: «Но кем должна быть сделана такая декларация? Безусловно, не самим собором — «judice in causâ propriâ» (судьей в собственном деле). Авторитет, способный ошибаться «даже в вещах, относящихся к Богу» и устанавливать «как необходимые для спасения» вещи, которые «не имеют ни силы, ни авторитета», способен также ошибиться в понимании Священного Писания. Искать такую декларацию у этого погрешимого авторитета было бы все равно что предрешать вопрос».

«Следовательно, декларация должна быть сделана каким-то авторитетом, внешним по отношению к Вселенскому собору. Но «архиепископы, епископы и все духовенство Англии» забыли сообщить верующим, где найти такой авторитет. Более того, поскольку Вселенский собор — то есть «избранные и типичные представители» всей Церкви Христовой — может ошибаться (согласно Статье XXI), из этого неизбежно следует, что части всей Церкви Христовой также могут ошибаться. Фактически, это естественное следствие прямо изложено в Статье XIX. Рвение, проявленное Церковью Англии в утверждении погрешимости как всей Церкви Христовой, так и ее частей, можно сказать, соперничает с рвением самых ярых защитников непогрешимости Папы».

Эта XIX Статья скромно утверждает, что «как Церкви Иерусалимская, Александрийская и Антиохийская ошибались, так и Церковь Римская ошибалась не только в своем образе жизни и порядке церемоний, но и в вопросах веры».

На что «возникает законное сомнение, не могла ли и Церковь Англии ошибиться, издав Тридцать девять статей религии. Это сомнение весьма существенно. Эти Статьи устанавливают несколько вещей как «необходимые для спасения». Взяты ли они из Священного Писания или нет? Имеют ли они «силу и авторитет» или нет?»

Вскоре после их обнародования, как мы знаем из авторитетного источника самого короля Якова I, это сомнение породило «споры, пререкания и вопросы, которые могут питать фракционность как в церкви, так и в государстве», и его величество добавляет, что «поэтому, после зрелого размышления» и т. д., он «счел уместным» сделать следующую декларацию:

«Что Статьи Церкви Англии… содержат истинное учение Церкви Англии, согласное со Словом Божьим, которое МЫ поэтому ратифицируем и подтверждаем».

«Можем ли мы» (вместе с отцом Тондини) «почтительно спросить, был ли король Яков I непогрешим?»

И если так, почему католиков должны обвинять в том, что они утратили свою интеллектуальную и моральную свободу и т. д., за то, что они признают непогрешимость Папы, которая вытекает, по закону развития, из нескольких отрывков Священного Писания; тогда как, напротив, никакая «умственная сила» никогда не сможет обнаружить в Священном Писании ни единого слова, которое могло бы, путем самого энергичного процесса развития, прорасти в непогрешимость короля Англии?

С другой стороны, если король Яков не был непогрешим, то по какому праву он мог запрещать и устанавливать правила в вопросах веры для своих подданных?

Его единственным правом было то, что Церковь Англии была превращена в мощный instrumentum regni (инструмент власти) в руках ее суверенов [188], точно так же, как Церковь России находится в руках ее царей.

После этого, замечает автор, никакая непоследовательность не должна нас удивлять.

В Статье XVIII заявлено, что «тело Христово дается, принимается и вкушается в [Господней] Вечере только небесным и духовным образом»; и снова, в конце «Порядка совершения Святого Причастия», что «естественное тело и кровь нашего Спасителя Христа находятся на небесах, а не здесь». Как можно согласовать эти заявления со следующим, чему учат в Малом катехизисе? — «Тело и кровь Христа истинно и действительно принимаются и вкушаются верующими в Господней Вечере».

Далее, в Статье XI мы находим: «Что мы оправдываемся только верой, есть самое здравое учение, полное утешения»; тогда как в порядке посещения больных мы читаем следующее:

«Здесь больной должен быть побужден совершить частную исповедь своих грехов, если он чувствует, что его совесть обременена каким-либо тяжким делом. После этой исповеди священник должен отпустить ему грехи (если он смиренно и искренне того желает) следующим образом» и т. д.

«Но, — спрашивает отец Тондини, — какой странной метаморфозой может вышеупомянутое учение об оправдании только верой, объявленное «самым здравым и полным утешения», пока мы здоровы, перестать обладать силой утешать совесть больного? И как может исповедь, которая на протяжении всей жизни должна считаться англиканами «выросшей из испорченного следования апостолам» (см. Статью XXV), внезапно стать настолько преображенной приближением смерти, что обретает силу облегчить совесть, «обремененную каким-либо тяжким делом»?»

Хотя не стоит удивляться тому, что церковь, столь тщательно определившая свою собственную погрешимость, имеет одно учение для своих чад в дни их здоровья и бодрости, и другое — для времени их болезни и смерти, все же нас удивляет, что образованный человек, такой как мистер Гладстон, столь не осознает свою собственную чрезвычайную непоследовательность, взывая — как он делает это во всех своих нападках на католиков и Католическую церковь — к «интеллектуальной и моральной свободе», «логике», «последовательности ума», «мужественности мысли» и т. д.

Со всех сторон уже раздаются отголоски вопроса, который, как ни странно, задал сам мистер Гладстон: «Стоит ли сохранять Церковь Англии?» [189]

«Церковь Англии, — говорил Лод, — протестантская». И мистер Гладстон, верный «церкви своего рождения и своей страны», протестует, подобно ей, против церкви, которая сделала его страну христианской нацией. Ритуалисты, последняя секта в ее лоне, все еще хвастаются, что они «помогают удерживать людей от Римской церкви», и отвергают обвинение в симпатии к ней как невыносимую клевету [190]. «Они причастят в Вестминстерском аббатстве унитария, будут льстить янсенистам и монофизитам, останутся в общении с епископами, которых сами же провозглашают еретиками; но одного они не сделают — не потерпят вероучения той церкви, которой они обязаны каждым фрагментом и крохой истины, что у них осталась». «Возьмите великих англиканских богословов, — пишет мистер Маршалл: — Булл презирал и проповедовал против Католической церкви; Барроу написал книгу против нее; Сэндис называл Наместника Христа «этим трехкоронным вором и убийцей»; Хукер на смертном одре послал за диссидентом; Мортон, Брамхолл, Эндрюс и остальные признавали мнение, что протестантские секты Континента являются такими же истинными церквями, как и их собственная. Епископское рукоположение, как признавал покойный мистер Дж. Кебл, не было условием для получения англиканских бенефиций до второй половины XVII века; и тогда оно было принято как оружие против растущей силы диссидентов. Тогда англикане, которые всегда спорили как протестанты против церкви, начали спорить как католики против диссидентов».

В настоящее время, однако, английский епископат, по-видимому, снова склоняется к протестантской стороне, выступая против псевдокатолических нововведений части духовенства. «Church Herald», которая до момента своего прекращения существования несколько недель назад в течение многих месяцев до этого с полным основанием протестовала против непримиримой оппозиции, оказываемой англиканскими епископами так называемому «католическому возрождению», серьезно заявляла своим читателям, вновь утверждая, что «никто не доверяет епископам» и что «влияния у них почти нет и быть не может», тем не менее, что «их притязания как католических епископов никогда не были столь твердо установлены» (!) Конечно, англиканская логика своеобразна. Их епископы никогда не были более яростно настроены против католической веры; но неважно, «никогда они не были более истинно католическими» (!)

«Я очень неохотно, — говорит доктор Ли (как сообщается в «John Bull»), — пришел к выводу, который делает меня меланхоличным: принятие Закона о публичном богослужении фактически предрешило судьбу Церкви Англии». Ее конец, считает он, очень близок, потому что ни одна церковь не может просуществовать, если она не является истинной частью единой семьи Божьей — а не просто человеческой сектой, берущей свое изменчивое мнение у гражданского правительства, а практику — у парламентского чиновника без малейшей тени духовной власти. «Вопрос, который серьезно смущает меня, — пишет он, — в отношении нового закона, заключается в том, что наши епископы, все до единого, с открытыми глазами и сознательно отреклись от своей духовной юрисдикции, которая для обеих провинций и каждой епархии передана в руки лорда Пензанса, бывшего судьи Суда по делам о разводах». По этой причине некоторые ритуалистские газеты сетуют, что «странно и печально», что доктор Ли говорит об епископах и их законопроекте в точности то же самое после их победы, что они сами говорили до нее. Эти газеты, по примеру некоторых ученых англиканских профессоров и т. д., достаточно готовы заранее угрожать в случае того или иного решения «пересмотреть свою позицию». Решение принято; затем они обнаруживают, что, в конце концов, все не так уж серьезно, и успокаиваются, в третий, четвертый или пятый раз, ровно на том же месте, где были раньше.

Утверждается, что первое дело в рамках Закона о правилах публичного богослужения сейчас рассматривается лордом Пензансом. Это иск против преподобного Дж. К. Ридсдейла, настоятеля церкви Св. Петра в Фолкстоне. Согласно новому закону, трое прихожан подали представление архиепископу Кентерберийскому относительно того, как проводились службы в церкви Св. Петра. Копия представления была направлена мистеру Ридсдейлу, и, поскольку согласия подчиниться решению архиепископа достигнуто не было, разбирательство будет определено судьей, от которого существует окончательная апелляция к Ее Величеству в совете. Говорят, что по новому закону ожидают рассмотрения три дела; и новые разбирательства должны быть начаты против духовенства церкви Св. Албана в Холборне. Законопроект обещает быть столь же односторонним в своем применении, сколь явно односторонним он был в своем намерении. «Триумф пуритан в XVII веке, — сказал епископ Лондонский, — был бы не более катастрофичным, чем псевдокатолический триумф сейчас», и остальные члены епископальной скамьи, очевидно, того же мнения.

И не стоит удивляться тому, что такие репрессии применяются против людей, многие из которых искренне преданы делу и самоотверженны, которые являются средством возрождения определенного количества католического вероучения, а также практики (как бы незаконной) в своем сообществе, когда доктор Ли может написать следующее своему епископальному корреспонденту: «Католическую веру, архиепископ Тейт, в присутствии своих суффраганов, откровенно объявил, что ни он, ни они не верят, и его светлость — отдадим ему должное — сделал все возможное, чтобы избавиться от нее».

Здесь снова можем ли мы удивляться результату, даже для ее высших сановников, неопределенного учения церкви, которая с самого начала была задумана как компромисс?

И, опять же, как можно ожидать, что церковь, которая по сути является компромиссом, будет сочувствовать той неизменной церкви, которая является «столпом и утверждением истины»?

II.

Вернемся к эссе отца Тондини. Мы переходим теперь к рассмотрению новейшей из сект, так называемых старокатоликов, которые, по примеру многих других раскольников, присваивают себе имя «католиков» с собственным дополнением, что является доказательством того, что их металл — низкопробный, недостойный «образа и надписания Царя» или Его назначенного наместника.

Суждение мистера Гладстона об этих людях выражено так: «Когда чаша терпения, — говорит он, — которая так долго наполнялась, начала с Ватиканским собором 1870 года переполняться, самый известный и ученый из ныне живущих богословов римского общения, доктор фон Деллингер, долгое время бывший главным защитником своей церкви, отказался от подчинения и покорился, с невозмутимым спокойствием и сохраненной свободой, крайнему и самому болезненному наказанию — отлучению. Вместе с ним многие из самых ученых и уважаемых богословов римского общения в Германии подверглись тому же приговору. Те немногие, кто в других местах (я не говорю о Швейцарии) пострадал подобным образом, заслуживают восхищения, возрастающего пропорционально их малочисленности».

«Кажется, будто Германия, из которой Лютер протрубил в могучую трубу, эхо которой до сих пор разносится по земле, все еще сохраняет свое первенство в области совести, все еще поставляет centuria prærogativa (первую сотню) великих комиций мира» [191].

Приведя эту цитату, отец Тондини, пользуясь своей «интеллектуальной свободой», приступает к исследованию того, действительно ли старокатолики заслуживают этого весьма хвалебного и восторженного отрывка и в чем состоит их заслуга.

Их заслуга состоит «в том, что они восстали против церкви, к которой принадлежали ранее, на том основании, что, по их убеждению, она изменила свою веру».

«Ни один епископ, никто из учащего органа церкви не выразил такого убеждения. Старокатолики, таким образом, — лишь горстка… протестующая против Папы и всего епископата, предпочитающая свое собственное частное суждение суждению всего учащего органа Католической церкви и полностью решившая сделать все возможное, чтобы добиться торжества своего частного личного суждения. Их первым актом было поднятие раскола в церкви. Они открыто и свободно отделились от нее задолго до того, как им было сообщено о приговоре об отлучении. Затем они стали поводом для сурового преследования своих бывших собратьев-католиков; и теперь, когда преследование свирепствует, а старокатолики, поддерживаемые правительствами и прессой, не пострадали ни лично, ни имущественно, ни в своей индивидуальной свободе, нас призывают воздать тем, кто пострадал «подобным образом», восхищением, возрастающим пропорционально их малочисленности!» [192]

Но почему это так? И что такое сама «Экспустуляция» (Expostulation), как не крик тревоги, чтобы помешать британским католикам восстать против королевы? Почему же тогда восстание некоторых частных лиц должно превозноситься в таких выражениях? Или если, действительно, сильные частные религиозные убеждения (принимая как данность, что старокатолики таковые имеют) делают похвальным восстание против церкви, почему сильные частные политические убеждения не должны делать столь же похвальным восстание против государства? Поле для подобных применений пугающе широко, и на многие родительские наставления ленивому или непослушному ребенку юный бунтарь мог бы ответить словами мистера Гладстона, что «с невозмутимым спокойствием, с сохраненной свободой» у него не было намерения делать то, что ему велели.

Первым официальным документом старокатоликов является «Декларация» доктора фон Деллингера и его сторонников, датированная Мюнхеном, июнем 1871 года [193], под которой стоят подписи доктора фон Деллингера, шестнадцати профессоров или докторов, семи магистратов, трех частных джентльменов, двух фабрикантов, одного «королевского церемониймейстера» и одного «королевского интенданта музыки при придворном театре» — всего тридцать одна подпись, к которым позже была добавлена подпись несчастного Луазона.

Второй документ — это французский манифест или воззвание «К верным Древней Католической Церкви», подписанный «Э. Мишо, доктором богословия», датированный 1872 годом и широко распространенный во Франции с просьбой к каждому читателю помочь сделать его известным и привлечь как можно больше дополнительных сторонников.

Стиль обоих документов своеобразен. Они оба принадлежат к тем литературным произведениям, которые выдают почти лихорадочное возбуждение ума. Небольшое число лиц, до недавнего времени принадлежавших к Католической церкви, объявляют себя «полными решимости» сделать все возможное для осуществления «реформы церковных дел, столь давно желанной и отныне столь неизбежной, как в организации, так и в жизни церкви». Фактически, авторы обоих этих документов демонстрируют веру в свою собственную непогрешимость, как доктринальную, так и практическую, по крайней мере столь же сильную, как их убежденность в погрешимости Папы. Они особенно неудачливы в выборе отцов, которых они цитируют, а также в своей апелляции к авторитету Св. Павла. Их стиль, безусловно, совершенно не похож на стиль этого великого апостола, который с такой искренностью и смирением просит молитв верующих, в то время как необходимость молитвы для такого предприятия, которое старокатолики называют «возрождением церкви», даже ни разу не упоминается в их манифестах.

Есть еще одно соображение. Каждый практичный человек старается убедиться в компетентности в любом конкретном вопросе тех, кто дает ему советы. Больной человек не стал бы консультироваться с юристом для своего излечения, а обиженный человек не стал бы искать юридического совета у своего пекаря или сапожника. Выдающиеся магистраты, подписавшие Немецкую декларацию, должны были сделать это, как следует полагать, не вследствие ясного и детального знания оснований содержащихся в ней утверждений, а вследствие своего доверия к доктору фон Деллингеру, которое побудило их принять его взгляды. Таким же образом следует объяснять присоединение уважаемых фабрикантов, «королевского церемониймейстера» и «королевского интенданта музыки при придворном театре»; ибо хотя эти занятия сами по себе не должны быть препятствием для того, чтобы человек был хорошо знаком с религиозными вопросами, все же они являются неоспоримым аргументом против того, что он сделал это главным объектом своих исследований.

«Теперь, — продолжает отец Тондини, — обвинения, выдвинутые в данном случае против Католической церкви, столь тяжелы, а сама вероятность того, что они основаны на истине, имеет столь жизненно важное значение для всего христианского мира…, что требовать чего-то большего, чем обычный объем богословских знаний, который в целом встречается у людей, вовлеченных в мирские дела самого отвлекающего характера, — это лишь следование самым обычным законам благоразумия. Все это станет очевидным, если мы только предположим, что «Декларация» появилась бы без подписей доктора фон Деллингера и вышеупомянутых профессоров». Просматривая последние, мы обнаруживаем, что никто из них не может претендовать на тот же научный авторитет и репутацию, которыми пользуется он; и то же самое замечание применимо ко всем, кто впоследствии присоединился к старокатоликам.

Что касается самого доктора фон Деллингера, то он до сих пор, если мы правильно информированы, воздерживался от присоединения к своим соподписантам Немецкой «Декларации» в их подчинении монсеньору Рейнкенсу, старокатолическому епископу Германии. «Таким образом, главный инициатор оппозиции Ватиканскому собору стоит в стороне, и мы были бы благодарны любому, кто мог бы сказать нам, к какой церкви он принадлежит и кого он признает своим законным епископом. Мы не можем предположить, что тот, кого мистер Гладстон называет «самым известным и ученым богословом римского общения», имеет претензию на создание церкви в своем собственном лице».

Отец Тондини далее отмечает примечательный феномен, представленный старокатолицизмом в течение первых трех лет его существования как тела без головы, и обращает внимание читателя на следующий отрывок во французском манифесте:

«Если будет на то воля Божья, — гласит он, — чтобы некоторые римские епископы имели мужество публично вернуться к исповеданию древней веры, мы с радостью поставим их во главе. И если никто не порвет публично с ересью, наша церковь, хотя и являясь по существу епископальной, не будет по этой причине осуждена на смерть; ибо как только представится возможность урегулировать ее положение в этом отношении, мы выберем священников, которые получат на Западе или на Востоке епископское рукоположение несомненной действительности».

«Это, — замечает он, — ясные слова. Из них очевидно следует, что было время, когда церковь, «не запятнанная никакими римскими нововведениями», все еще искала епископа — иными словами, главу, которого у нее еще не было. Как, несмотря на этот недостаток, старокатолическую церковь можно было назвать по существу епископальной, мы не можем понять. То, что является существенным для вещи, — это то, без чего она не может существовать ни одного мгновения; но здесь нас просят поверить в чудо, которое сразу разрушает все наши физические и метафизические представления о вещах. Новорожденный воин, сражающийся без головы, и существо, существующее без одной из своих существенных составляющих, — вот чудеса, которые сопровождали генезис так называемой возрожденной церкви старокатоликов».

Немецкая декларация подобным же образом констатирует тогдашнее безголовое состояние старокатолического тела. Ее подписанты, и среди них профессор Рейнкенс, говорят, что они с нетерпением ждут времени, когда «вся католичность будет поставлена под руководство примаса и епископата, которые посредством науки» и т. д., «а не декретов Ватикана… приблизятся к венчающей цели, назначенной христианскому развитию, — мы имеем в виду союз других христианских исповеданий, ныне отделенных от нас» и т. д.

Таков был их язык в июне 1871 года, когда им было уже почти год. Их первый епископ, Йозеф Губерт Рейнкенс, был рукоположен в августе 1873 года. Эти даты очень важны. Никакая сила на земле никогда не сможет аннулировать их как исторические факты, которые доказывают, что тело, называющее себя истинной Церковью Христовой, существовало некоторое время без единого епископа, хотя епископы существенны для Церкви Христовой, как согласны Писание, предание, история, вся древность. Св. Киприан говорит:

«Церковь — это народ в единстве с епископом, паства, прилепляющаяся к своему пастырю. Епископ в церкви, и церковь в епископе. Тот, кто не с епископом, не в церкви» [194]. И далее: «Не может считаться епископом тот, кто вопреки евангельскому и апостольскому преданию сам по себе стал таковым (a se ipso ortus est, nemini succedens) и никому не наследует».

Теперь, «какому епископу, — спрашивает отец Тондини, — наследовал доктор Рейнкенс? Его первое пастырское послание, датированное 11 августа 1873 года, адресовано «священникам и верным Германии, которые упорствуют в древней католической вере». Кто когда-либо слышал об епископе и епархии Германии до этого послания?» Далее: «Тот самый доктор Рейнкенс, который в июне 1871 года подписал «Декларацию», в которой христианские исповедания вне Римской церкви назывались «христианскими исповеданиями, ныне отделенными от нас», в августе 1873 года приветствовал титулом «старокатоликов» янсенистов Голландии, а монсеньора Гейкампа, епископа, которым он был рукоположен, — титулом «епископа старокатоликов»!» [195]

III.

Мы переходим теперь к рассмотрению старокатолицизма как инструмента союза между христианскими епископальными церквями. В соответствии со своей «Декларацией», старокатолики настаивают на том, что одной из их главных целей является воссоединение христианских церквей, отделившихся от Рима в VIII и IX веках, и самодовольно хвастаются знаками симпатии, оказанными им этими церквями.

Из одного из их манифестов отец Тондини цитирует следующие важные утверждения:

«Епископы Восточной православной церкви, — гласит манифест, — и епископы Епископальной церкви Англии и Соединенных Штатов Америки (!) поощряют старокатолицизм своей глубочайшей симпатией. Представители Православной церкви России присутствуют каждый год на его конгрессах… Интерес, проявляемый к нему правительствами, не уступает интересу церквей… Правительства России и Англии готовы признать его права, когда это будет уместно» [196].

На что он указывает на крайнюю нецелесообразность, ради них самих, участия этих правительств или их епископов в действиях старокатоликов; и это по следующим причинам, которые заслуживают тщательного рассмотрения двумя упомянутыми правительствами и которые мы приводим его собственными словами:

«Чтобы, по-видимому, избежать строгого вывода слов Св. Киприана: «Тот, кто не наследует другим епископам, а самовозник, не может быть причислен к епископам», монсеньор Рейнкенс в своем вышеупомянутом пастырском послании… авторитетно заявил не только о том, что «апостольский престол Рима вакантен», но и о том, что ни один из фактически существующих римско-католических епископов не является законным».

«В поддержку этого предположения старокатолический епископ призывает некоторых отцов церкви — не то, что они говорили или делали при жизни, а то, что они сказали бы или сделали, если бы вернулись к жизни: «Если бы великие епископы древней церкви вернулись к жизни среди нас, — говорит монсеньор Рейнкенс, — Киприан (!), Иларий, Амвросий… они не признали бы ни одного из существующих епископов Римско-католической церкви законно избранным» [197].

«Столько о факте. Поскольку он может быть установлен только тогда, когда эти великие епископы будут возвращены к жизни, все, что мы можем сделать, — это отложить эту проверку до великого дня суда».

«Теперь перейдем к общему принципу, на котором основан предполагаемый факт. Давайте снова послушаем монсеньора Рейнкенса: «Они [воскрешенные епископы древней церкви] не признали бы ни одного из существующих епископов Римско-католической церкви законно избранным, потому что никто из них не был назначен в соответствии с неизменным правилом отцов церкви. Никогда! нет, никогда! они не приняли бы в свою компанию в качестве католического епископа того, кто не был избран народом и духовенством. Этот способ избрания считался ими божественным предписанием и, следовательно, неизменным».

«Сколько епископов существует в наши дни, — спрашивает отец Тондини, — в Англиканской церкви или на христианском Востоке, которые были избраны народом и духовенством?»

В ответ на этот вопрос мы имеем относительно непопулярного способа избрания в Восточной православной церкви следующие достоверные сведения: В Православной церкви Турецкой империи избрание патриарха производится членами ее синода, состоящего из митрополитов, из числа их самих, и это избрание «затем доводится до сведения народа, собравшегося в атриуме синодикона, который дает, возгласами и криком ἄξιος (достоин), свое согласие на избрание… Это, однако, на самом деле пустая формальность; тем более что само избрание является результатом предварительных тайных договоренностей между наиболее влиятельными членами синода и ведущими людьми среди народа» [198].

«Три патриарха Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский избираются своими соответствующими синодами, состоящими из митрополитов».

«Митрополиты и епископы каждого патриархата избираются соответствующими патриархами вместе с их синодами».

Забыл ли Патриарх Константинопольский, соглашаясь по приглашению доктора фон Деллингера направить представителей Греческой православной церкви на старокатолический церковный конгресс в Бонне, что, согласно монсеньору Рейнкенсу, все епископы, которые не были избраны духовенством и народом, являются незаконными епископами, что их кафедры все вакантны, что этот способ избрания является божественным предписанием и, следовательно, неизменным?

«Мы не знаем, — говорит отец Тондини, — чему из двух следует удивляться больше: смелости старокатоликов в приглашении патриарха быть представленным на конгрессе или логической непоследовательности патриарха в принятии приглашения».

Далее, что касается Православной церкви Российской империи.

Никому, кто читал «Будущее Русской церкви», недавно появившееся на страницах «The Catholic World» [199], не нужно объяснять, как мало голоса имеют низшее духовенство или народ России при избрании своих епископов. Святейший Правительствующий Синод предлагает его величеству две кандидатуры (при вакантности епархии), и тот из двух, кого выберет царь, избирается и рукополагается [200]. (См. Консетт, «Духовный регламент Петра Великого».)

В формуле присяги, принимаемой русскими епископами перед рукоположением, они обязуются проявлять истинное послушание Святейшему Синоду, «законной власти, учрежденной благочестивым императором Петром Великим, бессмертной памяти, и подтвержденной повелением его (или ее) нынешнего императорского величества», и повиноваться всем правилам и уставам, изданным властью синода согласно воле его (или ее) императорского величества, добавляя следующие слова: «Более того, свидетельствую, что я не получил эту епархию за золото или серебро, данное мною… но получил ее по свободной воле нашего всепресветлейшего и державнейшего государя (имярек) и по избранию Святейшего Правительствующего Синода» [201]. Более того, в начале церемонии епископ-рукоположитель обращается к новоизбранному епископу: «Преподобный отец Н., Всепресветлейший и Державнейший Царь Н. Н. повелел своим собственным особым и надлежащим указом, и Святейший Правительствующий Синод всея Руси дает на то благословение, чтобы ты, святой господин, был епископом города Н.»; на что будущий епископ должен ответить: «Поскольку Всепресветлейший и т. д. Царь повелел, и… синод… счел меня достойным принять эту епархию, я благодарю за то и принимаю ее и никоим образом не прекословлю» [202].

После того как отец Тондини аналогичным образом разобрался (применительно к остальным восточным церквям) с необычайным утверждением мистера Гладстона о том, что «древние принципы народного избрания и контроля существуют на христианском Востоке» — утверждением, которое он также использует в качестве оружия против Католической церкви, — он переходит к вопросу об избрании епископов в Англиканской церкви. В этой связи нижеследующей выдержки из Стивена вполне достаточно, чтобы показать, насколько «принципы народного избрания» преобладают при назначении епископов государственной церкви: