«Католический мир, том 16 (октябрь 1872 — март 1873)»

В крупных городах Европы для этого класса людей созданы приюты по следующему простому плану: арендуется просторная, удобная и хорошо проветриваемая комната, оборудованная простыми кроватями и постельными принадлежностями, причем последние сделаны из легко стирающихся материалов. Следующее важное дело — обеспечить возможность купания и потребовать, чтобы каждый принятый человек воспользовался этими средствами перед сном. Также принято давать ночлежникам, когда они приходят, и утром, когда уходят, большую миску каши и полфунта хлеба. Стоимость такого гостеприимства здесь не превысила бы пятнадцати центов за ночь, а если бы эти дома находились под опекой религиозной общины, то и того меньше, экономя на жалованье смотрительницам и другим сотрудникам, и в то же время обеспечивая порядок, который всегда возникает при наличии дисциплинированной власти. Должны быть отдельные дома для мужчин и женщин, и за каждым могли бы присматривать лица своего пола; но все такие учреждения требовали бы надзора со стороны полиции, так как в разношерстной толпе бродяг неизбежно будут встречаться недисциплинированные личности. Ночные приюты Лондона для женщин и детей, основанные католиками, находятся под опекой Сестер Милосердия и управляются самым достойным образом. Порядок и послушание ночлежников под мягким руководством этих дам называют удивительными. Те, что в Монреале и Квебеке, находятся под управлением Серых Монахинь. Для помощи нашему городу не потребовалось бы большого количества таких ночлежек, но они должны быть расположены с учетом плотности населения в конкретных районах. Четыре или пять для каждого пола, с надлежащими условиями, было бы вполне достаточно, так как общее число ночлежников в самые ненастные ночи вряд ли достигло бы тысячи.

Трудно оценить пользу, которую принесли бы эти дома как обществу, так и беднякам. Создавая их, мы нанесли бы удар по самому фундаменту великого социального зла и спасли бы сотни молодых женщин — приезжих и несчастных, оставшихся без работы, — от сетей, расставленных для их погибели во время их одиноких ночных скитаний в поисках крова.

“There is near another river flowing,

Black with guilt, and deep as hell and sin;

On its brink even sinners stand and shudder,

Cold and hunger goad the homeless in.”

—Procter.

В нынешнем виде полицейские ночлежки служат стимулом для класса, известного как «бродяги», избегать работы. Эти люди знают, что существует тридцать полицейских участков, и путем частых перемещений им удается прожить год, не привлекая особого внимания ни в одном из них. Этот класс состоит из мелких воров, пьяниц и нищих. Если бы существовало лишь несколько мест для ночлега, они бы вскоре стали хорошо известны, и их можно было бы отправлять в работный дом. Пребывание для них на «острове покаяния» в Ист-Ривер привело бы к заметному снижению числа краж, постоянно совершаемых на наших пристанях и в частных домах.

Создавая эти ночные дома, будь то за счет благотворительности или законодательных актов, мы избавили бы наш город от жгучего позора и дали бы надежду на достойную жизнь многим усталым душам, поверженным в прах незаслуженными унижениями, которые связывают несчастье с преступлением.

Как благотворительное вложение, эти дома оказались бы мудрой экономией, поскольку позволили бы должным образом заботиться о действительно несчастных, что в настоящее время невозможно. Они стали бы защитой для морали бездомных молодых женщин, предоставив им кров среди лиц своего пола, которые могли бы защитить, посочувствовать и дать совет. Они помогли бы выявлять тех, кто живет за счет обмана своих трудолюбивых соседей. И, наконец, самое важное: они отделили бы детей бедности от обителей преступности.

Примечание. Вышеприведенная статья представляет собой содержание лекции, прочитанной доктором Раборга перед Католическим институтом при приходе Святого Павла Апостола в нашем городе. Ее предложения настолько актуальны для нынешнего сезона, что мы сочли их достойными воспроизведения в этой постоянной форме. Мы также хотим заявить, что лекция побудила нескольких филантропически настроенных дам и джентльменов посетить полицейские участки и провести личную проверку, результатом чего стала довольно обширная статья в газете «Frank Leslie's Newspaper» от 2 марта 1872 года, включающая некоторые отрывки из лекции и сопровождаемая искусной иллюстрацией.

Поскольку упоминались сектантские учреждения для детей-бродяг, а некоторые прежние упоминания о них в этом журнале были поняты превратно, мы считаем необходимым сделать здесь замечание в качестве пояснения. Мы должны признать и похвалить филантропический мотив, который поддерживает эти учреждения. В то же время мы считаем их настоящим злом в худшем смысле этого слова, насколько это касается католических детей, из-за их прозелитического характера. Более того, в своей реальной деятельности они нарушают права как родителей, так и детей, и у нас есть доказательства того, что этих бедных детей на самом деле продают на Западе, как в частном порядке, так и с аукциона. Ужасные злоупотребления, существующие в некоторых государственных учреждениях, частично известны общественности, и у нас есть средства раскрыть даже худшие вещи, чем те, что недавно были разоблачены в ежедневных газетах. Мы надеемся, поэтому, что красноречивый призыв автора статьи произведет свое действие на всех наших католических читателей и побудит их к большим усилиям в пользу этих бедных детей. — Ред. C. W.

Дом, который построил Джек.

От автора «Дома Йорков».

В двух частях.

Часть I.

Он стоял в одном из самых диких мест Новой Англии, окруженный лесами, «каркасный дом» в краю бревенчатых изб, и как таковой, несмотря на недостатки, был на голову выше самого совершенного строения, которое можно было сложить из бревен.

Недостатков было немало. Стены были слегка отклонены от вертикали, вместо обшивочных досок и дранки были полоски теса, огромная каменная труба в центре придавала дому вид чего-то, о чем вспомнили в последнюю очередь, а два окна, выходившие в сторону дороги, косили.

Да, самый нелепый домик, со всевозможными огрехами в постройке, но, несмотря на это, дом, имеющий свою собственную ценность. Ибо Джек Мейнард собрал каркас своими собственными руками без посторонней помощи, поднял его, имея в помощниках лишь двух человек, и закончил в одиночку. И вокруг работы, и сквозь нее, и над ней, пока его руки строили зримое, его воображение также возводило воздушные жилища, прекрасные и ровные, и меняло весь ландшафт. Перед этой волшебной палочкой отступал лес, разматывались широкие дороги, по зеленой стране рассыпались белые домики, словно снег в июне; и на месте этого деревенского гнезда вырастал прекрасный особняк, с миловидной хозяйкой в дверях и розовощекими детьми, играющими вокруг.

На этой кульминации своего замкостроительства Джек Мейнард перевел дух и, вернувшись в настоящее, обнаружил себя на полпути вверх по лестнице, с молотком в руке, в то время как дикий лес вокруг него кишел дичью, а хозяйкой его видения по-прежнему оставалась мисс Бесси Уэр, старая дева.

Джек рассмеялся. «Тем лучше!» — воскликнул он и с такой силой ударил молотком, смеясь при этом, что гвоздь под ним согнулся вдвое и сломался пополам: шляпка упала на землю, а острие сплющилось вдоль доски, превратившись в кусочек деревенской инкрустации. [pg 213] «Вот гвоздь, забитый в будущее», — сказал строитель, выбрал другой и на этот раз ударил точнее, так что маленький шип прошел прямо сквозь доску, пронзил дубовую балку, прочно скрепив их, и таким образом выполнил свою работу в настоящем.

«Отлично!» — сказал Джек. — «Ты прошел через пятьдесят лет меньше чем за минуту».

Встревоженный лес отзывался на каждый удар, лиса и олень бежали от этого набата цивилизации, а змея скользнула прочь, заставив зеленую траву извиваться от ее скрытых движений. Только одно живое существо, кроме строителя, казалось счастливым и бесстрашным — это был коричнево-белый спаниель, который дремал в тени растущих стен, шевелясь только тогда, когда хозяин свистел или говорил с ним.

«Проснись, Бруно, и скажи мне, как это на твой взгляд», — звал Джек. На что Бруно лениво приподнимал веки, показывая узкую полоску своих ярко-карих глаз, медленно, с трудом вилял хвостом и снова погружался в свои сны, а Джек продолжал работу. Казалось, что гвозди забивало его сердце, а не молоток; и каждая балка, доска, защелка и петля обретали мгновенную жизнь от его рук и узнавали его историю от какого-то телеграфирующего пульса. Сами камни трубы знали, что Джон Мейнард и Бесси Уэр поженятся, как только дом будет готов для них.

В поле зрения не было ни одного жилища; но в полумиле дальше по дороге к ближайшему городу стоял странный двойной бревенчатый дом, в котором жили Деннис Моран и его Нора, три маленькие девочки и Бесси Уэр, дочь сестры Денниса Морана.

Джек приостановил работу, снял соломенную шляпу, чтобы вытереть пот с лица и откинуть волосы назад, предварительно повесив на перекладину лестницы прямо над собой молоток, который забил гвоздь через пятьдесят лет. Надев шляпу снова, он взглянул вниз, и там, у подножия лестницы, стояли двадцать лет, глядя на него лицом, таким прекрасным, какими только бывают годы. Яблоневый цвет подарил ему свою розовость и белизну, июньские небеса были не синее этих глаз, так странно полных смеха и томления. Ни самый глубокий уголок под низкорастущей елью, ни тень в увитой виноградом пещере, ни ложбина в грозовой туче никогда не хранили более богатой темноты, чем та, что скрывалась в свободных локонах и волнах волос, спадавших на плечи Бесси Уэр. Никакая часть очарования ее присутствия не была обязана ее одежде, кроме атмосферы свежей опрятности. Большой фартук, собранный за углы, был полон ароматных веток туи, собранных, чтобы сделать из них метлу. Большой зонтик, откинутый назад, чтобы она могла смотреть вверх, позволил солнечному лучу упасть на ее лоб.

«О! Какая высокая гвоздика выросла с тех пор, как я пришел сюда!» — воскликнул строитель, увидев ее.

«А какой большой медведь залез на мою лестницу», — парировала девушка.

Он спустился с лестницы и начал рассказывать ей свои планы.

«Бесси, я хочу, чтобы это была одна из лучших ферм в штате. На том холме у меня будет кукуруза и клевер; в ложбине рядом с ним будет сад, с персиковыми деревьями на южной стороне небольшого возвышения; а на болоте за ним я посажу клюкву. Через десять лет, если человек уедет отсюда сегодня, он не узнает этого места».

Бесси улыбнулась волшебнику, которому предстояло совершить такие чудеса — ни на минуту не сомневаясь, что он это сделает, — а затем оглядела место его подвигов. Мрачные сине-зеленые сосны возвышались над холмом, который однажды должен был стать розовым от клевера или шелестеть кукурузой; дубы, вязы, клены, березы и густые заросли подлеска с камнями и мхом загромождали землю, где должны были созревать персики, когда Джек прикажет им расти, и крупные, зеленые, с красными прожилками и желтые яблоки должны были падать сквозь тихий, яркий осенний воздух; и она знала, что будущее клюквенное болото сейчас стоит густое и темное от прекрасных деревьев туи, чьи высоко нагроможденные, чешуйчатые ветви, сужающиеся к вершине высоко в лучах солнца, сохраняли прохладу и полумрак в маленьких лужицах воды внизу и в черной плесени, в которой их сильные корни тянулись и переплетались. Но Джек мог сделать все, когда брался за дело, и ее вера в него была так велика, что она могла закрыть глаза сейчас и увидеть открытое болото, заросшее клюквенными лозами, и услышать, как стебли кукурузы скрещивают свои зеленые мечи на беспокойном ветру, и глухой стук спелого яблока, падающего на траву.

Через некоторое время Бесси собралась уходить, но вернулась.

«Я забыла», — сказала она и дала своему возлюбленному книгу, которая была спрятана под ветками в ее фартуке. «Вчера вечером у нашего дома останавливался книгоноша и оставил это. Дядя Деннис не хочет ее, а я тем более. Может, ты сможешь найти в ней какой-то смысл».

Это был подержанный экземпляр «Натуральной философии» Комстока для школ, исписанный вдоль и поперек студентом, который пользовался ею много лет назад.

Джек взял книгу.

«И это напоминает мне о твоем бледнолицем постояльце», — сказал он с легким смешком. — «Он уже встал?»

«О! Он встает раньше всех нас», — ответила она легко. — «Он совсем не ведет себя по-городскому. И ты знаешь, Джек, причина, по которой он бледный, в том, что он болел. До свидания! Тетя Нора захочет свою метлу, прежде чем получит ее».

Бесси направилась в лес, вместо того чтобы идти вниз к дороге, и вскоре скрылась из виду. Стоя у своего маленького домика, она выглядела высокой, ладно сложенной девушкой; но среди огромных стволов первобытных лесных деревьев, стоявших вокруг нее и поднимавших свои зеленые пирамиды и конусы высоко в воздух, она казалась достаточно стройной и маленькой для феи. Даже птицы, щебечущие вокруг, полные дел, казалось, пренебрегали ею, как будто она была маловажной — не стоящей того, чтобы улетать.

Она рассмеялась над ними и прошептала то, что не осмелилась сказать вслух: «Другие люди, кроме вас, тоже могут строить гнезда!» — затем быстро оглянулась, чтобы увидеть, нет ли поблизости слушателей.

Раздался легкий шорох, и подслушивающая белка вскарабкалась на дерево и посмотрела вниз сверкающими глазами с безопасной высоты. Она как раз собиралась бросить в нее одну из зеленых веточек из своего фартука, когда услышала, как ее имя произнесли, и быстро обернулась, чтобы встретить приятного молодого человека, который приближался с противоположной стороны. Это был тот самый бледнолицый постоялец, который уехал из города, чтобы найти здоровье в этом диком месте.

Они пошли дальше вместе, Бесси была застенчива, как любое лесное существо, а ее спутник был одновременно доволен и забавлялся ее застенчивостью, пытаясь разговорить ее. На его вопросы она рассказала свою маленькую историю. Ее мать была младшей сестрой Денниса Морана, ее отец был цветным сержантом в английской армии. Были и другие дети, все младше нее, но все умерли, некоторые в одной стране, некоторые в другой. Ибо семья сержанта Уэра следовала за армией и видела много земель.

«Я восточная индианка», — наивно сказала Бесси. — «Я родилась в Калькутте. Другие родились на Мальте, в Англии и в Ирландии. Им не пошло на пользу путешествие из жары в холод. Мой отец умер в Гибралтаре, а мать умерла, когда везла меня к дяде Деннису Морану. Да будет милостив Бог ко всем им!»

Мистер Джеймс Кин слышал это благочестивое восклицание много раз прежде из уст смиренных католиков и не находил в нем ничего, чем можно было бы восхищаться. Но теперь его поразила мысль, что эта постоянная молитва о милости к умершим, всякий раз, когда упоминались их имена, была прекрасным суеверием. Конечно, он считал это суеверием, ибо был протестантом из Новой Англии самого либерального толка — то есть он протестовал против того, чтобы быть обязанным верить во что-либо.

Они подошли к дому, возле которого Деннис Моран и его жена стояли, с довольным видом наблюдая за выводком новых цыплят, совершающих свою первую прогулку. Молодой джентльмен присоединился к ним и с интересом слушал фермерские разговоры своего хозяина.

Что заставило Денниса Морана, одного из самых строгих католиков, оказаться в одиночестве, где он не видел никого из своей страны или веры, и куда никогда не приходил священник, он сам объяснить не мог.

«Я как муха, попавшая в паутину, сэр», — сказал он. — «Когда мы с Норой приехали, и я не знал, что делать, кроме того, что хотел когда-нибудь иметь свою ферму, я нанялся на сенокос к жене Джона Смита — Джон умер в ту самую неделю, когда начал косить траву, а Нора помогала миссис Смит делать масло. Потом они попросили меня убрать урожай, а после этого у меня появился шанс пойти в лес на лесозаготовки. Когда я вышел из леса, миссис Смит попросила меня вспахать и посадить для нее. И одно привело к другому, и всегда находилось что-то, что удерживало меня. У Норы был ребенок, и появилась Бесси — маленькая ведьма, десяти лет от роду», — сказал Деннис, дергая племянницу за волосы, когда она стояла рядом с ним. — «Так что мне пришлось снять дом. И в конечном итоге, я здесь уже почти десять лет, хотя не собирался оставаться и десяти недель. Но я скоро снимусь с места, сэр», — говорит Деннис, выпрямляясь. — «Я не хочу оставаться там, где мне приходится ехать двадцать миль, чтобы исполнить свои пасхальные обязанности, и где мои дети растут немногим лучше протестантов (он называл это «продестанты»). Я почти уверен, что перееду следующей осенью, сэр».

При этом объявлении миссис Нора вскинула голову и издала непередаваемое гортанное «О!», привезенное из старого края и сохраненное в чистом виде среди говорящих в нос янки. «Мы слышим уток!»

Каким бы ни было значение и происхождение этого замечания, смысл его был явно пренебрежительным, и оно возымело эффект, положив конец красноречию ее мужа. Несомненно, миссис Моран слышала подобные заявления и раньше.

Бесси просунула маленькую ручку под руку дяди, улыбнулась ему в лицо и сказала, что отдала Джеку книгу, и вскоре заставила его забыть о своем унижении. Она знала, что он иногда хвастлив и что великие вещи, которые он постоянно пророчил о себе, никогда не сбывались; но она также знала, что у него доброе сердце, и ей было больно видеть, как он страдает. [pg 216] Та самая книга, которую девушка упомянула лишь для того, чтобы отвлечь внимание, должна была стать для нее делом более важным, чем она мечтала. Она была важнее свадебного платья и свадебного торта, которые занимали так много ее мыслей — важнее ревнивого вмешательства матери Джека, которой не нравились иностранная кровь и религия Бесси, хотя сама Бесси ей нравилась — важнее даже самого переезда дяди Денниса, когда пришла осень — все это мы опускаем. Только одна вещь в ее жизни тогда была важнее той старой школьной книги, которую оставил коробейник, потому что никто не хотел ее покупать, и это был искренний и скорбный совет доброго старого отца Коннерса, когда он, против своей воли, сочетал ее браком с протестантом.

Джон Мейнард сказал позже, что до того, как он прочитал эту книгу, он был как свекла, прежде чем ее вытащили из земли, когда она не знает, не репа ли она, и твердо верит, что растет вверх, а не вниз, и что те колышущиеся листья, которые она чувствует, но не видит, существуют в какой-то внешней пустоте, где ничего нет, и что дождевые черви — самые крупные из движущихся существ.

Сомнительно, чтобы художественная способность была особым даром в изящных искусствах больше, чем в прикладных, или чтобы тот, кто создает идеальные формы, чтобы вдохнуть в них дыхание такой жизни, какая в нем есть, был более увлечен своей работой или более очарован ею, чем тот, кто, захватив силы природы, заставляет их исполнять свою волю.

Это восторженное признание работы, к которой его назначила природа, Джон Мейнард почувствовал с того момента, когда впервые узнал, что лом — это рычаг. Он прочитал ту книгу, которую дала ему Бесси, с интересом, затем с жадностью, и, прочитав, вся сила, скрытая в его широком лбу, проснулась и потребовала знаний. Он достал другие и более полные труды по механике и изучал их в свободные часы, проводил эксперименты, изучал каждую деталь механизма, которая попадалась ему на пути.

Возвращаясь в воскресенье с собрания, на которое она прошла шесть миль, миссис Мейнард-старшая была в ужасе, обнаружив, что ее сын нанес ей визит в ее отсутствие с единственной целью — разобрать на части ее драгоценные коннектикутские часы. Там лежали их безмолвные фрагменты, разложенные на столе, а зияющий корпус прислонился к стене. Бесси сидела рядом, выглядя довольно испуганной, а Джек, в одних рубашках, сидел перед столом, с открытой книгой у локтя. Он внимательно изучал страницу, его серьезное, загорелое лицо выражало полное отсутствие сознания вины.

«Господи помилуй, Джек!» — закричала его мать. — «Ты взял и испортил мои часы!»

Часы были ценностью в том краю, где половина жителей определяла время по солнечным отметкам, по звездам или по инстинкту.

Он протянул руку, чтобы удержать ее, но не поднял глаз. «Не волнуйся, мама», — сказал он, — «и ничего не трогай. Я соберу машину через несколько минут».

Миссис Мейнард опустилась в кресло и с тоской уставилась на руины. Что маятник, ныне лежащий ничком и расчлененный, когда-нибудь снова затикает, что эти две маленькие стрелки когда-нибудь снова покажут время дня, что гири опустятся и их придется заводить каждую субботу вечером, или что она когда-нибудь снова в какой-нибудь июньский день услышит, как верный маленький гонг бьет четыре часа утра — ее сигнал для того, чтобы вскочить с постели с неизменным восклицанием: «Господи помилуй! Уже четыре часа!» — казалось ей невозможным.

«И подумать только, что ты занимаешься такой работой в день субботний!» — простонала она, бросив обвиняющий взгляд на свою невестку. — «Кажется, ты растеряла всю религию, которая у тебя была, с тех пор как вышла замуж».

Голубые глаза Бесси загорелись: «Я думаю, что для Джека так же благочестиво учиться и узнавать, как сделаны полезные вещи, как изнашивать пару обуви, ходя слушать, как пастор Бейтс говорит в нос, или сидеть дома и портить глаза, читая снова и снова об Аврааме, Исааке и Иакове».

«Полно, полно!» — вмешался Джек. — «Если вы, две женщины, будете ссориться и беспокоить меня, я испорчу часы».

Это обеспечило тишину.

Будь он немного внимательнее и нежнее, он бы сказал матери, что Бесси пыталась отговорить его от прикосновения к часам и настаивала на неуместности такой работы в воскресенье; но он не подумал. Она защищала его, а он позволил ей это, едва осознавая, что она действительно это сделала.

Предсказание молодого человека сбылось. Перед закатом часы мерно тикали на каминной полке, минутная стрелка пробиралась по кругу, показывая путь неохотной часовой стрелке, а Джек шагал домой через лес, с винтовкой на одной руке и женой на другой.

Они оба были так молчаливы — этот темноволосый мужчина и светлолицая женщина, — что их почти можно было принять за родню длинных теней и солнечных лучей, по которым они шли. Он выстраивал в воздухе призрачное сплетение шкивов, через которое сила должна была течь с постоянно возрастающей мощью, и изучал, как ему обойтись без холостого колеса, которое принадлежало к этому лабиринту; а она думала о нем. Он думал о том, что этот лес, который когда-то ограничивал его надежды и стремления, теперь давит на само его дыхание и стесняет его шаги, и желал, чтобы у него были крылья, как у той птицы, порхающей перед ним; а она следила за его глазами, пока и сама не увидела птицу.

Джек остановился, поднял винтовку, поспешно прицелился и выстрелил. Бесси побежала подобрать малиновку:

«Как ты мог, Джек!» — воскликнула она с упреком, чувствуя, как трепещущее сердце остановилось в ее руке.

Он посмотрел на нее без малейшего угрызения совести. «Я хотел посмотреть, когда она сидела на той ветке, в какую сторону упадет центр тяжести», — сказал он. — «Не расстраивайся, Бесси! В мире достаточно птиц».

Молодая жена серьезно посмотрела в лицо мужу, когда они пошли дальше вместе. «Джек», — сказала она, — «ты мог бы убить меня, а потом сказать, что в мире достаточно женщин».

Он рассмеялся, но посмотрел на нее с добротой, отвечая: «Чем были бы для меня все женщины в мире, Бесси, если бы моей женщины не было в нем?»

Могла ли она просить о большем?

«Джек, куда, как ты думаешь, делась песня?» — спросила она вскоре.

«Бесси, куда девается свеча, когда она гаснет?» — был встречный вопрос.

В жизни этого человека был период, во время короткого бутона и цветения его любви к Бесси Уэр, когда его ум был так же полон фантазий, как весенний клен цветами. Но по натуре он не был склонен к фантазиям, и, когда этот короткий период прошел, он перешел к фактам. Вопросы, на которые нельзя было ответить, он не хотел задавать или обдумывать, и все спекуляции, кроме тех, которые строились в направлении гарантированного, хотя и невидимого результата, он отвергал. Единственное впечатление, которое произвела на него птица, заключалось в том, что это была хорошая маленькая летающая машина, которую он хотел бы когда-нибудь усовершенствовать. Тем временем ему предстояло многому научиться.

Степень его невежества не обескураживала Джона Мейнарда, возможно, потому, что она постепенно открывалась перед ним по новому, неизвестному пути, начинающемуся от известного. Он был силен, свеж и здоров, и сама новизна его работы, и то, что он пришел к ней так поздно, были ему подспорьем. «У меня есть голова для всего, что я хочу в нее вложить», — сказал он своей жене. — «Когда мой мозг овладевает идеей, он ее не отпускает».

Казалось, так оно и было; и иногда, когда он сидел, изучая или размышляя, совершенно не осознавая всего вокруг, его глаза были неподвижны, но мерцали, рот плотно сжат, дыхание почти исчезло, все его тело, пока работал мозг, было так неподвижно, что руки и ноги холодели, Бесси становилось почти страшно за него, и она была готова вообразить, что какой-то странный и, возможно, злой дух вошел и завладел душой ее мужа.

И так случилось, что через два года дом, который построил Джек, был оставлен одному из его родственников, а молодая пара с маленьким сыном покинула лес ради города.

Конечно, никто не должен предполагать, что Джон Мейнард потерпел неудачу.

Снова было лето, и обильные дожди сохранили в июле свежую пышность июня. Каркасный дом стоял почти таким же, каким его закончил строитель. Стены сменили свой ярко-желтый оттенок на серый, и несколько камней упали с верхушки трубы — вот и все. Лес по-прежнему теснился вокруг, и лишь несколько участков возделанной земли вытеснили пни и камни. Хмель драпировал крыльцо с задней стороны дома, а группа высоких подсолнухов росла у одного из открытых окон без занавесок.

Цивилизация прошла стороной, и, хотя она была не так уж далека, оставалась невидимой. Дважды в день, с низким рокотом, похожим на отдаленный гром, поезд проезжал по долине за лесом.

Не было слышно детских голосов, нигде не было видно ребенка. Воздух не нес в себе ничего более осмысленного, чем тихое, разговорное падение ручья по галечному дну, жужжание пчел вокруг улья и шелест листьев при легком движении воздуха, который был скорее дыханием, чем вздохом. Единственным признаком человеческой жизни, который можно было увидеть снаружи, была тонкая нить синего дыма, поднимавшаяся из трубы и исчезавшая в небе.

Внутри, на белом полу кухни, тени подсолнухов лежали, как будто нарисованные, лишь изредка слегка шевелясь, когда воздух дышал на широкие, золотисто-лучистые щиты снаружи. В углу камина, почти такая же безмолвная, как тень, сидела в кресле-качалке старуха, вязала и думала. Два маленьких окна с пересекающимся светом делали один угол комнаты ярким; но там, где сидела эта женщина, ее лицо можно было увидеть отчетливо только при свете огня.

Это было лицо с грубыми чертами — редко увидишь тонко очерченные черты в глуши, — но оно выражало стойкость, здравый смысл и ту бессознательную честность, которая гораздо благороднее сознательной. Седые волосы были туго зачесаны назад и закреплены высоко на голове желтым роговым гребнем; высокая, сухая фигура была одета в платье из темно-синего ситца, покрытое маленькими белыми точками, и клетчатый сине-белый фартук, завязанный на белые тесемки, а руки, державшие вязание, были костлявыми, с крупными суставами и крупными венами.

Полено, которое тлело на каминных щипцах, согнулось посередине, где маленькое мерцающее пламя усердно грызло его уже некоторое время. Пламя стало ярче и нырнуло в этот излом, где нашло щепку. Полено согнулось еще больше, затем внезапно переломилось пополам, один конец упал в угли, другой конец остался стоять вертикально в углу.

«Благослови меня!» — пробормотала старуха, вздрогнув и уронив работу. — «Там незнакомец! Интересно, кто это».

Она сидела, мечтательно глядя на головешку, и когда ее лицо снова наполовину успокоилось, стало очевидно, что выражение было глубоко меланхоличным, а также задумчивым. Приподнятые веки и вздрагивание, которое разбудило, но не оживило, показывали это.

После минутного раздумья она тяжело вздохнула и, прежде чем возобновить работу, взяла длинные железные щипцы, стоявшие в углу, и крайне негостеприимно бросила фигурального незнакомца в угли.

«Интересно, почему мои мысли сегодня так заняты Джеком и Бесси», — рассуждала она вслух, закрепляя кончик вязальной спицы в кожаном чехле на боку. — «Хотела бы я знать, как они. По-моему, им было бы так же хорошо остаться здесь. Я невысокого мнения об этом машиностроительном бизнесе».

Грядущее событие, которое таким образом отбросило свою тень, уже было у ворот, или, точнее, у перекладины. Бесси Мейнард в одиночку прошла по дороге, по которой не ходила много лет, и теперь стояла, опираясь на нее и оглядываясь глазами, которые были одновременно жадными и испуганными. Ее лицо было бледным, рот плотно сжат; она стала выше, и ее облик обнаруживал в какой-то неопределенной манере способность к суровости, которую вряд ли можно было заподозрить или даже поверить в девушке двадцати лет, какой мы ее оставили. Взгляд показал бы, что она глубоко страдала.

Вскоре, когда она смотрела, слезы начали затуманивать ее глаза. Она смахнула их, опустила тонкий кедровый шест, преграждавший ей путь, шагнула внутрь, вернула перекладину на место и пошла по тропинке к дому.

Вязальщица в углу камина услышала звук приближающихся шагов и сидела неподвижно, повернув лицо через плечо, чтобы следить за дверью. Шаги достигли порога и замерли там, и на мгновение две женщины уставились друг на друга — одна безмолвная от изумления, другая, борющаяся с собой, чтобы подавить какое-то чувство, которое снова поднялось на поверхность.

Гостья первой обрела самообладание. Она вошла, улыбаясь, и протянула руки.

«Разве у вас нет слова приветствия для меня, тетя Нэнси?» — спросила она.

Ее голос разрушил чары, и старуха вскочила с истинно деревенским приветствием, сердечным и довольно грубым. Прошло много лет с тех пор, как руки Бесси Мейнард чувствовали такое пожатие, а ее плечи — такую тряску.

«Но где же Джек?» — спросила его тетя, глядя в сторону двери через плечо Бесси.

«О! Он дома», — был ответ, данный довольно небрежно. — «Но как вы, тетя Нэнси? Есть ли у вас место, чтобы я могла остаться на некоторое время? Мне захотелось немного тишины этим летом. В городе так жарко и шумно».

Пожилая дама снова принялась приветствовать гостью, перемежая слова извинениями за те условия, которые могла ей предложить, и при этом помогала ей снять капор и шаль, пододвинула кресло-качалку и настояла, чтобы та в него села.

«Присядьте и отдохните, — сказала она. — Но где же ребенок? Почему, ради всего святого, вы не взяли ее с собой?»

Бесси крепко сжала руки на коленях и, прежде чем ответить, пристально посмотрела на свою собеседницу. «Ребенок дома!» — произнесла она затем тихим голосом.

Тетушка Нэнси как раз собиралась отойти по хозяйственным делам, но этот взгляд и тон заставили ее остановиться.

«Ты не хочешь сказать...» — начала она, но не закончила.

«Да, — тихо ответила Бесси, — остался только Джеймс».

Джеймс был старшим ребенком.

Миссис Нэнси Мейнард не была склонна к проявлениям нежности — жители Новой Англии старого закала редко были таковыми, — но она мягко положила руку на плечо племянницы и дрогнувшим голосом произнесла:

«Бедная моя, как же много тебе пришлось пережить!»

«У всех нас свои испытания», — ответила та с некоторой холодностью.

Старуха не знала, что сказать. Она отвернулась, поправляя огонь в очаге. Если бы Бесси заплакала, она знала бы, как ее утешить, но эта странная невозмутимость смущала. Не менее смущала и последовавшая за этим легкая, равнодушная беседа — вопросы об урожае, погоде и мелких домашних делах, которые явно задавались, чтобы уйти от более серьезных тем.

Этот ребенок был четвертым, которого потеряла Бесси Мейнард. После первого ни один из ее детей не дожил до трех лет. Каждый из них был унесен внезапной болезнью. О первой смерти тете Джона Мейнарда было сообщено в длинном письме от Бесси, полном здоровой скорби, где каждая строчка была залита слезами. В следующий раз писал Джон, так как его жена была слишком изнурена бдением и горем, чтобы писать самой. После третьей смерти пришла строчка от Бесси: «Мой маленький мальчик ушел, тетушка Нэнси. Как ты думаешь, что этим хочет сказать Бог?»

Тетушка Нэнси была несколько озадачена этим странным посланием, но решила, что, что бы ни имел в виду Бог, Бесси имела в виду смирение.

Но теперь, глядя на изменившееся лицо и манеры племянницы и вспоминая ту лаконичную записку, она была вынуждена отказаться от этой утешительной мысли. В этом лице могла быть стойкость, но не было смирения.

Чувство отчужденности и странности усиливалось, хотя Бесси начала помогать ей готовить ужин, расставляя на столе посуду так, словно делала это каждый день, и даже вспомнив о своей чашке и маленькой железной подставке, на которую она когда-то ставила чайник. «Джек нашел гвоздь с латунной шляпкой, на котором это висит, далеко в лесу, — сказала она. — Удивительно, как он там оказался».

«Почему Джек не приехал с тобой?» — спросила тетушка Нэнси, ухватившись за возможность поговорить о личном.

Глубокий румянец залил лицо Бесси от такого вопроса, но ее замешательство было лишь минутным.

«Он слишком занят», — коротко ответила она.

«Но я думаю, он мог бы время от времени отдыхать», — настаивала тетя.

Бесси издала короткий смешок, в котором чувствовалась горечь.

«Какой отдых может быть у человека, когда у него в одной части мозга паровой двигатель извергает углекислоту, в другой — летательный аппарат, а между ними — вечный двигатель? Джон отдал себя металлам и механизмам. С таким же успехом я могла бы выйти замуж за локомотив. Положить яблочное пюре в эту миску?»

«Да. Я думаю, Джеймс мог бы приехать». Тетушка Нэнси отчаянно цеплялась за нить разговора, которую ей удалось ухватить.

«Джеймс — это маленький Джон», — ответила Бесси, перекладывая горячее зеленое яблочное пюре в прямую белую миску с узкой синей полоской посередине. — Не бери в голову, что я приехала одна, тетушка Нэнси. Я отлично добралась, и они прекрасно обойдутся без меня».

Они сели за стол, и Бесси сделала вид, что ест, но ничего не съела. Затем они вышли и осмотрели сад, все время разговаривая ни о чем, и вскоре, к облегчению обеих, пришло время ложиться спать.

Продолжение следует.

Куда вы идете?

На днях нам довелось заметить в колонках одной развязной неверующей газеты объявление, в котором молодая леди выражала желание найти «пансион в неверующей или атеистической семье». В наши дни многие ищут пристанище и пищу, которые дали бы покой и подкрепление их умам и сердцам в лоне неверующего и атеистического семейного круга. Возможно, в большинстве случаев они не осознают отчетливо и не заявляют прямо, что собираются поселиться в шатрах атеизма, но они уже повернули свои лица и шаги в этом направлении, на путь, ведущий туда, а те, кто продолжает идти по нему, рано или поздно должны прийти к этому пункту назначения. Именно к ним мы обращаем вопрос: куда вы идете? Мы хотели бы, чтобы они немного поразмыслили о том, какого рода развлечения они могут обоснованно ожидать в частной семье и в большой семье человеческого общества, когда они устроены на атеистических принципах.

Прежде чем идти дальше, мы точнее определим, какой класс лиц мы имеем в виду под вышеприведенным описанием. В общем, все те, кто не верит в закон, открытый разуму и совести Всемогущим Богом, и, в частности, те, кто, будучи воспитан в католической вере, больше не верит в этот закон, как он открыт авторитетом Церкви. Мы относим этих последних лиц, ради которых, главным образом, хотя и не исключительно, мы пишем, к числу первых, упомянутых нами намеренно и по причине; и предупреждаем их, что они включены в число тех, чьи лица обращены к атеизму. Тем не менее, мы не говорим это на том основании, что каждый, кто не является католиком, либо неспособен познать Бога и Его закон, либо логически обязан отрицать их существование. Теист, иудей или протестант имеет рациональное основание отстаивать против атеиста или неверующего всю ту часть католической истины, которую включает его религия. Поэтому мы не включили никого из них в число атеистов. [pg 222] Только тех, кто не верит ни в какой закон Божий над совестью, мы обвинили в этой склонности к позитивному атеизму. Против таких справедливость этого обвинения очевидна. Ибо они практически уже являются атеистами, и отрицанием существенного атрибута Творца и отношения, которое творение должно иметь к Нему из-за этого атрибута, открывается путь к отрицанию Его существования. Что касается тех, кто был наставлен в католической вере и сбросил ее авторитет над своей совестью, мы говорим, что они повернулись к атеизму, потому что убеждены, что, по сути, мотивы и рассуждения, побудившие их к этому роковому отступничеству, практически и теоретически являются атеистическими, даже если они сами не осознают отчетливо их конечную направленность. Мы не отрицаем, что католик может впасть в некоторую несовершенную форму христианства или естественной религии. Первые протестанты были изначально католиками, как и некоторые так называемые философы, исповедующие естественную религию. Но современная тенденция неверия направлена к атеизму, и те верующие в позитивную, открытую религию, будь то католики, протестанты или иудеи, которые охвачены этим течением, увлекаются к бездне, куда оно несется. Те, кто отвергает закон Божий, провозглашенный и предписанный авторитетом Церкви, делают это потому, что его моральные или интеллектуальные ограничения тягостны, и они хотят быть свободными. Проще говоря, они хотят быть свободными грешить, следовать склонности нашей падшей природы потакать гордыне и похоти, без всякого страха Божьего перед глазами, чтобы не нарушать свой покой. Поэтому они отрицают авторитет Церкви связывать их совесть верить в доктрины и повиноваться моральным предписаниям, которые она провозглашает во имя Бога. Их бунт направлен против самого закона и суверенного авторитета Бога. Они грешат против веры, а также против разума; против естественного, так же как и против открытого закона. Они грешат рассудком, так же как и волей, и их грех — это тот, который идет к корню всех моральных обязательств и ответственности творения перед Творцом. Это утверждение полной индивидуальной свободы мысли и действия, независимости и самодержавия; и поскольку такая независимость полностью несовместима с существованием Бога, это лишь шаг к тому, чтобы отрицать, что Он существует, или, по крайней мере, что у нас есть какое-либо знание о Его существовании. Более того, современное неверие идет путем возражений, трудностей и сомнений. Оно скептично в своем принципе; и тот, кто отвергает авторитет Церкви и божественного откровения на принципе скептицизма, легко отвергает всю философию и естественную религию на том же принципе и скатывается в чистый материализм и атеизм.

В Европе и в этой стране есть много людей, которые погрузились в состояние явного нечестия и яростной враждебности ко всей религии, что ставит их вне досягаемости любого призыва к разуму, совести или правильному чувству. Мы не пытаемся спорить с такими, как они; но мы предполагаем в тех, к кому мы обращаемся, состояние ума и сердца гораздо менее дегенеративное и безнадежное. Мы предполагаем, что они признают превосходство и необходимость частных и социальных добродетелей и сохраняют в своих умах некоторый интеллектуальный и моральный идеал, который они лелеют и почитают. Они верят в правдивость, честь, верность, честность, истинную любовь, дружбу, в культивирование знаний и изящных искусств, во все, что может придать приличие, утонченность и очарование домашней и общественной жизни, силу, достоинство и великолепие политическому обществу. Но все это рассматривается как спонтанный, естественный рост, который находит свое совершенство и свою цель от и на этой земле, и в этой жизни, без какой-либо прямой связи с Богом и бессмертной жизнью в другой сфере существования. Что такие люди интеллектуально и морально находятся на высоте, которая возвышает их далеко над теми, кто полностью деградировал в уме и характере, мы охотно признаем. Но они находятся на краю пропасти. Это черная и ужасная бездна атеизма, которая разверзается под ними. И мы приглашаем их заглянуть через край, вниз, в эти темные глубины, чтобы они могли обдуманно рассмотреть, куда ведут их шаги, прежде чем станет слишком поздно отступить на более безопасную позицию.

В чем состоит реальность истины, спросим мы у того, кто претендует на любовь к истине, или обязательство уважать ее, если христианство — это ложь, а его Основатель — обманщик человечества? Тот, кто знает доказательства, на которых покоится христианство, и отвергает их как заблуждение, принял принцип скептицизма, который разрушает все доказательства, на которых может покоиться любая истина. Принципы разума отрицаются или ставятся под сомнение, неверие или сомнение распространяется на все. Существование Бога ставится под сомнение, отчетливое и бессмертное существование души ставится под вопрос, не остается ничего, кроме чувств и явлений, которые называются чувственными фактами. Уберите Бога, Существенную Истину, Который не может быть обманут и не может обмануть нас, и Который явил нам истину светом разума и откровения, и нет такой вещи, как истина. Потомки обезьян, чье все существование — лишь одно ощущение, которые произошли от материальных сил и разрешаются в них путем распада, не могут иметь большего обязательства говорить правду, чем их кузены обезьяны. Если ложь, клевета или лжесвидетельство увеличат средства вашего чувственного наслаждения, почему бы не применить их против ваших братьев-обезьян, так же как поймать обезьяну и посадить ее в клетку для вашего развлечения? Откуда берется превосходство и обязательство чести, тот принцип, который побуждает человека скорее умереть, чем предать доверие или оставить пост долга? На чем основана честность? Почему кто-то должен выбирать проводить свою жизнь, и заставлять свою семью проводить свои жизни в бедности и лишениях, вместо того чтобы взять золото другого, когда он может украсть его безнаказанно? Где лежит отвратительная низость взяточничества и мошенничества? Почему сердце восстает против поведения мужчины или женщины, которые неверны супружеской, родительской или сыновней любви, которые являются ложными друзьями, неблагодарными за доброту, предателями своей страны? Очень хорошо говорить, что наши естественные инстинкты побуждают нас любить определенные качества и ненавидеть другие, как мы спонтанно восхищаемся красотой и недовольны уродством. Это, безусловно, верно. И очень хорошо говорить, что счастье и благополучие в целом способствуют добродетельным чувствам и действиям и препятствуют тем, которые порочны. Но если простое эгоистичное, чувственное наслаждение благом этой жизни является целью самой жизни, всякая добродетель в конце концов разрешается в поиск этого наслаждения самыми верными и подходящими средствами. Когда добродетель требует жертвы этим наслаждением, это уже не добродетель. Почему жена должна жертвовать своим счастьем ради жестокого, болезненного или неприятного мужа, муж сохранять верность жене, которая безнадежно помешана или которая нарушила свои брачные обеты? Почему солдат должен подвергать свою жизнь опасности в повиновении приказу глупого или безрассудного командира, или проливать свою кровь в ненужной войне, вызванной глупостью или амбициями некомпетентных или недобросовестных правителей? Почему моряк должен умереть ради спасения пассажиров, которые ему никто, и многие из которых, возможно, никчемные люди, оставляя свою вдову и детей без защитника? Зачем беспокоиться о заботе о бедных, разрушенных обломках человечества, которые никогда больше не будут способны наслаждаться жизнью или способствовать наслаждению других? Если мы не потомки Бога, а земли, просто чувственные и смертные животные, существующие ради удовольствия одного дня, все добродетели, которые требуют самопожертвования, абсурдны; и чувства, которые мы испытываем по поводу этих добродетелей, — иллюзии. Очень хорошо апеллировать к этим чувствам; но те, кто делает это, должны признать, что эти чувства должны быть способны быть оправданы разумом. Атеист или скептик не может этого сделать. Если человек по существу такой же, как свинья, не может быть никакой причины обращаться с ним иначе, чем как со свиньей. Наши естественные чувства, которые восстают против практических последствий унизительной доктрины атеизма, доказывают, что она противоречит природе, а следовательно, ложна. Именно потому, что наша природа рациональна и бессмертна, мы обязаны перед собой и своими ближними теми обязательствами и милосердием, которые не причитаются животным; что жизнь, целомудрие, собственность, честь, любовь и дружба, обещания и обязательства, политические, социальные и личные права всех видов должны уважаться и считаться священными. Наша рациональная и бессмертная природа не может существовать иначе, как через участие от Бога, и ее конститутивный принцип — это способность познавать Бога и признавать Его закон как наше высшее правило. Обязательство делать то, что справедливо и почетно, проистекает из этого закона. Наши собственные права и права нашего ближнего неприкосновенны, потому что Бог дал их. Это права Бога, как тот великий философ доктор Браунсон так часто и убедительно доказывал. Бог, как наш законодатель, должен обязательно дать нам закон, который ясен и определен. Он не может быть иным, чем христианский закон. И каждый, кто был наставлен в католической вере, должен видеть, что христианство и христианский закон гарантированы, определены, провозглашены и навязаны совести авторитетом Церкви.

Пусть он отвергнет этот авторитет, и он отрекся от Бога; и тем самым он убрал основу добродетели. Личный интерес, сентиментальность и человеческие инстинкты не являются достаточной поддержкой для нее. Ибо, хотя наши временные интересы совпадают в значительной части с требованиями добродетели, а естественные чувства и инстинкты радикально хороши, мы подвержены неумеренным и даже яростным страстям. Уберите страх Божий, и страсти сметут все более слабые барьеры. Гордыня и похоть утвердят свое господство, разрушат добродетель и в конечном итоге уничтожат даже наше земное и временное счастье.

Даже со всей силой и влиянием, которые религия может оказывать на людей при самых благоприятных обстоятельствах, в мире достаточно греха и страданий; но чего нам ожидать, если атеизм возобладает? Практический атеизм, или, говоря по-саксонски, безбожие века, принес достаточно горьких и смертоносных плодов, чтобы дать нам вкус развлечения, которое ожидает нас, если когда-нибудь настанет время, когда сила, которую религия все еще сохраняет, будет полностью отнята. Нам не нужно обращаться к страницам профессиональных моралистов или цитировать проповеди на эту тему. Достаточно взять то, что мы находим в работах тех мастерских романистов, которые описывают и высмеивают преступления и глупости современного общества и изображают его трагические страдания, и то, что мы читаем каждый день в газетах. Интриги, злодейства, мошенничества, разводы, убийства и самоубийства, которые чернят записи каждого проходящего месяца, и скрытые, нерассказанные трагедии, происходящие постоянно в частной жизни, дают нам достаточно доказательств разрушений, которые страсти падшей, слабой человеческой природы совершат, когда весь страх Божий будет удален, и они останутся неконтролируемыми ничем более сильным, чем личный интерес и физическое принуждение в руках гражданской власти. Никто, кто отбрасывает всю веру в Бога, преданность Его авторитету и страх Его справедливого возмездия, не может предвидеть, чем он сам может стать или что он может сделать до того, как его жизнь закончится. Естественные добродетели, интеллектуальные дары, образование, утонченность, возвышенные чувства и чистые привязанности, которыми такой человек может обладать в юности, будь то молодой человек или молодая женщина, не являются верной гарантией или защитой, даже в религиозном и моральном сообществе. Тем более они не являются таковыми в том, которое полностью безрелигиозно. Никто не знает, поэтому, насколько злым он может стать или насколько несчастным он может сделать себя. Еще меньше кто-либо может предвидеть, какое предательство, жестокость и неблагодарность, какие горькие страдания и какая гибель могут ожидать его от рук других, если он должен быть членом большой неверующей или атеистической семьи, которую он помог сформировать. Он будет как несчастный альпийский турист, который упал с Маттерхорна, увлекая за собой и увлекаемый своими спутниками с опасной опоры, и все разбились вдребезги в бездне внизу.

Пусть любой, кто был воспитан в наслаждении теми преимуществами, которые придают приличие, очарование и утонченное удовольствие жизни — и кто желает и ожидает обладать тем же в будущем, на которое он надеется в этом мире, с азартом и свободой, увеличенными избавлением от всякого страха Божьего — подумает на мгновение об одном очень важном вопросе. Чем он обязан благословениям, которыми он уже наслаждался, и на что он может рассчитывать ради тех, которые он ожидает? Чтобы у него был счастливый дом, его родители должны выполнить все обязательства супружеских и родительских отношений. Если он рожден в богатстве, его отец должен был работать для него, или, по крайней мере, заботиться о его собственности. Если у него была хорошая мать, нет нужды распространяться обо всем, чем женщина должна быть, что должна делать и что должна терпеть, чтобы дать ребенку такое благословение, как то, которое выражается нежным и святым именем матери. Для его образования, сколько благородных и бескорыстных людей трудилось, сколько щедрых жертв времени, труда и денег потребовалось! Чтобы создать нацию, которая дает ему преимущества политического порядка, цивилизацию, которая дает ему общество, в котором можно жить, искусства, которые служат его высшим вкусам и личным удобствам, сколько причин совпало вместе, какое множество самых благородных, самоотверженных, героических усилий гения, филантропии, патриотизма, оплодотворенных обильным окроплением кровью справедливых и верных людей, было необходимо на протяжении долгих веков времени! В его идеале счастливой жизни, на которую он надеется в этом мире, какое множество вещей он требует, которые предполагают верность тысяч людей тем обязательствам и отношениям жизни, от которых он зависит как индивид. Его невеста должна принести к свадебному пиру свою девственную чистоту и сохранить свое обручальное кольцо несломленным и незапятнанным. Его дети должны быть такими, на которых отцовское сердце может смотреть с гордостью и радостью. Те, с кем он имеет деловые отношения, должны действовать с честностью и порядочностью. У него должны быть хорошие слуги, чтобы работать на него, и сотни умелых и трудолюбивых рук должны служить его нуждам или капризам. Общество должно поддерживаться в порядке, механизм мира должен поддерживаться в движении, закон должен защищать его жизнь и собственность, и большинство его ближних должны оставаться довольными долей тяжелого труда и бедности, чтобы он мог наслаждаться своим достоинством, досугом, великолепием и комфортом в мире и безопасности.

Теперь это простой факт, что принципы и законы, которые выработали все, что есть высокого и превосходного в современной цивилизации, были получены из христианской религии. Общественные, социальные и частные добродетели, которые одни сохраняют общество от коррупции и вымирания, являются плодом либо религиозной добросовестности, либо влияния религии на естественную совесть тех, кто живет в атмосфере, которую она очистила и осветила. Никогда не было такой вещи, как человеческое общество, основанное на атеизме; и когда атеизм, практический или теоретический, начинал преобладать в каком-либо сообществе, оно начинало погибать. Тот, кто балуется этим ядом, готовит самоубийство для себя и смерть для всего живого вокруг него. Большая доза убьет сразу все, что способно к смерти в душе, которая, вопреки самой себе, бессмертна. Медленное потягивание маленьких доз постепенно произведет тот же эффект. Общее распространение яда разрушит более или менее быстро жизненный принцип семьи, общества, государства, человеческой цивилизации. Человеческие существа не могут жить вместе в мире и порядке, в любви и дружбе, во взаимной правде и верности, в счастье и процветании, если они верят, что они просто животные, чье единственное благо — краткое удовольствие, которое можно вырвать из настоящей жизни. Даже несовершенное дружелюбие и товарищество, низшая ступень общества, низшее благополучие и наслаждение, слабое тусклое подобие рационального порядка, который существует среди иррациональных животных, не могут быть достигнуты человеческой расой, когда она стремится дегенерировать себя до уровня животного мира. Неудержимый, неистребимый, яростный аппетит к удовлетворяющему благу, когда он обманут в своем истинном объекте и отвернут от своей законной цели, становится разрушительным торнадо страсти. В человеческой жизни слишком много страданий и слишком малый запас чувственного наслаждения, чтобы позволить человечеству быть спокойным и соглашаться вместе дружелюбно в отношениях цивилизованного общества, в общем стремлении к временному счастью. Гордыня и похоть так же ненасытны, как могила, и так же жестоки, как смерть. Страх Божий может один сдерживать их. Уберите это от индивида, и он будет неверным обязанностям жизни, дружбе, честности, патриотизму, филантропии, своим более благородным инстинктам, своим высшим чувствам, своему идеальному стандарту добра, в той мере, в какой его страсти приобретают власть над ним. Уберите это от семьи и социального порядка, и взаимная неверность, порождающая взаимную ненависть и войну, будет результатом. Уберите это от масс людей, и придет коммуна, обезумевшая чернь бросится за желанными владениями меньшего числа тех, кто, кажется, имеет исключительное владение реальным благом, и в конце концов все разрешится в состояние варварства, в котором раса вымрет.

Этого никогда не произойдет; ибо Церковь и религия Иисуса Христа неистребимы, и Бог приведет мир к внезапному концу прежде, чем человеческая раса успеет уничтожить себя. Но такова тенденция неверия и атеизма века. Тот, кто поворачивается спиной к христианству, является участником этой тенденции и спутником той банды заговорщиков против религии и общества, чей конец более адский, а средства более жестокие, чем у тугов Индии.

Номер тринадцать. Эпизод Коммуны. Окончание.

В доме № 13 было достаточно музыки, чтобы занять хор ангелов. Мадам де Шануар с капризностью слабого человека непрестанно ворчала, оплакивая бедствия своего положения, совершенно игнорируя тот факт, что оно было не хуже, а в чем-то даже лучше, чем у окружающих, скуля и ноя с утра до ночи, изливая тщетные проклятия на пруссаков, Императора, Республику, генерала Трошю и всех и вся, отдаленно способствующих ее страданиям. Она грозилась уморить себя голодом, лишь бы не притрагиваться к конине, и несколько дней так упорно придерживалась своего решения, что Алин была в ужасе и верила, что она доведет его до конца. Единственной вещью, которая оставалась у младшей сестры из ценного, были часы ее матери, дорогой маленький шедевр с шифром, выложенным бриллиантами; это был свадебный подарок ее деда своей невестке. Алин отнесла их ювелиру, который их сделал, и продала за сто пятьдесят франков. На эти деньги она купила ветчину и несколько других деликатесов, которые соблазнили мадам де Шануар выйти из своего самоубийственного воздержания; она ела с аппетитом, не спрашивая и не догадываясь, какой ценой были куплены лакомства; а Алин, слишком довольная тем, что ей пришлось пойти на эту жертву, ничего не сказала о том, чего это ей стоило. Постепенно уходило все, что можно было продать или обменять на еду. Алин жила бы на осадном хлебе и никогда бы не роптала, если бы была одна, но ей было больно слышать бесконечные жалобы мадам де Шануар, видеть ее детское возмущение по поводу великих общественных бедствий, которые ее эгоизм сводил к прямым личным обидам. К счастью для себя, мадемуазель де Лемак не была постоянным свидетелем этой раздражающей сцены. С девяти утра до позднего вечера она была в лазарете, активная и полезная, утешая многие тяжелые сердца и ноющие головы своим ярким и нежным служением и забывая о собственных страданиях в попытке облегчить большие. [pg 228] «Если бы ты только могла пойти со мной, Фелисите, и увидеть хоть немного тех страданий, которые переносят наши бедные солдаты, это сделало бы твои собственные легкими, — часто говорила она мадам де Шануар, когда, возвращаясь домой после своего труда любви, она встречала неразумное ворчание больной. — Это такое наслаждение чувствовать себя утешением и помощью им. Я не знаю, как я когда-нибудь смогу привыкнуть к притворной работе преподавания после этого долгого периода настоящей работы».

На самом деле, она так наслаждалась работой, что, если бы не страдания, реальные и воображаемые, ее сестры, это было бы самое счастливое время, которое она знала со школьных дней. Притворная работа, как называла ее Алин, которая до сих пор заполняла ее время, никогда не заполняла ее сердце. Это был способ жизни, который держал ее мозг и руки в работе, ничего более; и для нее часто было источником удивления в ее самые занятые дни чувствовать себя иногда охваченной скукой. Это тривиальное, избитое слово едва ли, возможно, выражает пустоту, своего рода голодный спазм, который все чаще в последние годы заставлял ее душу болеть и тосковать, но теперь свет, казалось, пролился на нее, и она поняла, почему это было так. Сама работа была слишком поверхностной, слишком внешней. Она переполнила ее жизнь, не удовлетворяя ее; она не проникла под поверхность и не выявила лучшие и глубочайшие ресурсы ее ума и сердца — она только разбила корку и оставила почву внизу необработанной. Она порхала, как бабочка, от одного занятия к другому; история, литература и музыка привлекали ее по очереди; она с энтузиазмом погружалась в них, осваивала их трудности и присваивала их красоты; но через некоторое время чары ослабевали, и она незаметно скользила в сухой механизм вещи и продолжала давать свой урок, потому что это приносило ей столько-то за урок. Но эта работа Сестры Милосердия была совсем другим сортом жизни. Энтузиазм, вместо того чтобы ослабевать, рос по мере того, как она продолжала. Сначала прозаические детали, дурной воздух, физическая усталость и моральное напряжение жизни сиделки были невыразимо отвратительны ей; ее естественная брезгливость отворачивалась от них с отвращением, и она бросила бы все это после первой недели, если бы не чисто человеческое уважение; однако она проявила упорство, и в конце двух недель она заинтересовалась своими пациентами; постепенно она примирилась с неприятными обязанностями, которых требовало от нее их состояние; и прежде чем прошел месяц, это стало служением любви, и вся ее душа бросилась в совершенное исполнение своих обязанностей. Она часто была усталой и слабой, покидая лазарет, но она всегда покидала его с сожалением, и явный азарт и радость сердца, с которыми она отправлялась каждое утро, стали в конце концов обидой в глазах ее сестры. Мадам де Шануар изливала свое недовольство, твердя все время завтрака о бессердечии некоторых людей, которые могут смотреть на раны и всякие ужасы, не дрогнув; тогда как сам вид капли крови заставлял ее почти упасть в обморок; но она была так устроена, что чувствовала раны других людей, как если бы они были ее собственными; это было большое несчастье; она завидовала людям, у которых были твердые сердца; это, безусловно, позволяло им делать больше, в то время как она могла только плакать и жалеть. Алин переносила сварливые упреки так же весело, как если бы она была благословлена одним из тех каменных сердец, которым так завидовала мадам де Шануар. У нее было снисхождение счастливого сердца, и она нашла секрет превращения своей жизни в поэму. Но мужество медсестры было больше, чем ее сила. После первых трех месяцев материальные лишения, добавленные к тяжелому уходу за больными и ранеными, начали сказываться; ее здоровье проявило признаки бунта.