«The Catholic World, том 15 (апрель–сентябрь 1872 г.)»

«Я должна сказать, Клара, я думаю, ты поступаешь неправильно, — сказала она. — Любой может видеть, что капитан души в тебе не чает, а ты обращаешься с ним жестоко».

«Ты хочешь, чтобы я вышла за него замуж?» — спросила Клара холодным голосом.

«Ну, нет! — воскликнула ее сестра. — Вы двое совсем не подходите друг другу. Но я хотела бы, чтобы ты относилась к нему по-доброму».

«Если я буду относиться к нему по-доброму, он подумает, что он мне нравится», — быстро сказала Клара.

«О! Я не имею в виду очень по-доброму, но со спокойной дружелюбностью», — ответила ее наставница.

«Спокойной дружелюбностью!» — повторила виновница с ударением. — «О! Эти манеры, которые принимают маленькие замужние кошечки! Эстер, садись туда и посмотри мне в лицо, пока я буду читать тебе лекцию. Сложи руки и слушай меня. А теперь позволь мне напомнить тебе два или три маленьких факта. Во-первых, я на два года старше тебя. Во-вторых, я не степенная замужняя женщина с шестью мальчиками, и я не буду пытаться вести себя так, будто я ею являюсь. В-третьих, ты не знаешь об этом деле столько, сколько думаешь. В-четвертых, женщины, которые имеют большую склонность быть шокированными по любому поводу, по моим наблюдениям, очень склонны быть шокирующими женщинами. В-пятых, если ты желаешь добра капитану Кэри, ты должна желать, чтобы он перестал заботиться обо мне; и самый верный способ достичь этой цели — относиться к нему так, как я отношусь к нему сейчас. Ни один мужчина не может долго желать видеть мегеру в качестве жены. В-шестых» — и на шестом пункте Клара начала плакать.

Эстер, которая никогда не могла вынести, когда ее обвиняют, сама была на грани слез, но, увидев слезы сестры, решила этого не делать.

«Ну, что случилось, Клара?» — спросила она в смятении.

«Случилось то, что я устала от критики, — ответила сестра, вытирая глаза. — Я устала от того, что люди говорят мне, что я имею в виду, вместо того чтобы спросить, что я имею в виду. Я устала от того, что люди, о которых я знаю, что они не так хороши, как я, возомнили себя лучше».

«Я никогда не собиралась возомнить себя лучше тебя, Клара, — начала Эстер жалобно. — Я...»

«Благослови меня! Ты все еще здесь?» — воскликнула мисс Йорк со смехом. — «Я забыла о тебе. Я вообще не с тобой разговаривала, маленькая гусыня! Правда в том, Эстер, что я становлюсь нервной, как ведьма. Ты не должна меня беспокоить».

Клара действительно казалась нервной и не похожей на себя.

Потерпев неудачу в своей попытке сделать внушение сестре, миссис Кливленд вскоре после этого воспользовалась случаем, чтобы утешить моряка.

«Вы не должны обращать внимания, если Клара иногда кажется немного резкой, — сказала она с мягкой добротой. — Она не хочет задеть ваши чувства. Это просто ее манера. Я знаю, что она очень высокого мнения о вас».

«О! Я довольно хорошо понимаю ее, — ответил он серьезно. — У Клары доброе сердце, и она никогда не наносит мне удара, не сожалея об этом впоследствии. Я не виню ее. Полагаю, она видит, что я довольно сильно привязался к ней» — он покраснел — «и именно так она заставляет меня держать дистанцию. Я понимаю Клару. Она мне подходит».

Он сказал это с определенной величавостью. Даже сестра Клары не могла винить ее перед ним.

«Довольно сильно привязался» было способом капитана Кэри выразить тот факт, что он отдал все свое честное, великодушное сердце.

Тем летом в лесах вокруг Ситона были пожары, и, поскольку август был очень сухим, они усилились настолько, что стали доставлять беспокойство. Из дома майора Кливленда, который стоял на вершине холма к западу от деревни, они могли видеть дым, окружающий почти весь горизонт днем; а ночью пламя было видно во всех направлениях, кроме юга, где лежало море. Воздух был полон дыма, пепел летел по ветру, когда он поднимался, и растительность становилась сажистой. Урожаи портились, фермерским домам угрожала опасность, и большое количество лесоматериалов сгорело. Люди с каждым днем все тревожнее ждали дождя, в церквях возносились молитвы о нем, но он все не приходил. Синева неба сменилась на медную, серебро и золото лунного и солнечного света стали зловещими, источники начали пересыхать. Иногда день темнел от облаков, и они с надеждой смотрели вверх, наблюдая, не сойдут ли спасительные капли. Но неделя следовала за неделей, а освежающие вестники проходили стороной. Не раз, когда солнце было на западе, оно показывало им сквозь этот полог дыма густые черные пики и клубящиеся объемы грозовых туч, а ночью они могли видеть прекрасные молнии, извивающиеся вокруг горизонта, и слышать музыку далекого грома, который обрушивался с проливным дождем на далекие холмы; но их земля все еще была сухой, их горло и глаза воспалены, а пожары подбирались все ближе.

Майор Кливленд пришел домой к чаю однажды вечером с тревожным лицом. «Они боятся, что огонь достигнет лесов Арнольда сегодня вечером, — сказал он, — и если это произойдет, дом Марвина должен погибнуть, и есть опасность, что какая-то часть города может сгореть. Ветер очень сильный с северо-запада».

Мистер Марвин, арендатор миссис Йорк, купил ее дом и землю и жил там, но леса все еще носили свое старое название — леса Арнольда.

Позже вечером, пока они сидели, глядя на зловещее зарево, которое с каждой минутой становилось ярче на северо-западе, Чарльз и Генри Кливленды пришли из деревни с последними новостями. Половина мужчин в городе, сказали они, ушли за место дедушки Йорка бороться с огнем. Все пожарные были там, и мистер Марвин упаковал свою мебель, готовую к отправке из дома по первому же предупреждению.

«А эти бедные Паттены!» — тревожно спросила Клара. — «Хватит ли у них ума спастись? Кто-нибудь подумал о них?»

Мальчики не слышали упоминания о Паттенах. Они полагали, что если у семьи есть здравый смысл, они уже покинули свой дом к этому времени, ибо все говорили, что если не будет ливня при таком ветре, огонь будет не дальше чем в двух часах пути.

Капитан Кэри высунулся из окна и посмотрел вверх. Единственным признаком неба было скопление звезд в зените. Все остальное было дымом. «Этот ветер принесет ливень довольно близко, по крайней мере, до того, как ночь закончится, — сказал он. — Это не ветер из ясного неба».

«Я должна знать об этих бедных созданиях!» — воскликнула Клара. — «Они так заперты, что не смогут увидеть, в какую сторону идти, если огонь настигнет их; и я боюсь, никто не подумает о них. Чарли, если ты выведешь экипаж, я поеду к мистеру Марвину».

«Хорошо!» — быстро сказал Чарли.

Капитан Кэри уже встал. «Я думал, что пойду и помогу мужчинам немного», — заметил он с умеренным видом, как будто имел привычку бороться с огнем каждый день своей жизни ради развлечения.

«Но вам придется переодеться, — сказала Клара. — Этот лен совсем не подойдет. Ну, посмотрим, кто будет одет первым. Я должна снять этот органди, конечно. Эстер, возьми свои часы и считай минуты».

Она весело упорхнула, ее розовое облако юбок заполняло дверной проем, когда она проходила, а капитан Кэри спокойно последовал за ней, один его шаг был равен трем ее маленьким шажкам. Через десять минут их снова услышали, открывающими двери своих комнат в один и тот же момент, и Клара появилась в клетчатом непромокаемом костюме и матросской шляпе, лихо надетой на богатые черные локоны ее волос, и со смехом заявила о победе. «Мы открыли наши двери в один и тот же момент, — сказала она, — но я остановилась, чтобы застегнуть перчатки, а на нем нет перчаток. Никогда больше не говорите, что леди не может одеться так же быстро, как джентльмен».

Капитан Кэри продемонстрировал пару толстых сапог, на которые он сменил свои летние туфли. «Могу ли я посмотреть, что у вас на ногах?» — спросил он.

Она выставила ногу, обутую в тончайший чулок и низкую лайковую туфлю.

«Я подаю апелляцию!» — сказал моряк.

«А я сдаюсь! — ответила она. — Теперь позвольте мне посмотреть, готовы ли вы отправиться в Геенну. Эта одежда вся шерстяная?»

Она заставила его повернуться, своими пальцами попробовала текстуру его рукава, приказала ему плотно застегнуть пальто на шее и запястьях, чтобы искры не могли попасть внутрь, и дала ему шерстяной шарф, который приказала повязать вокруг лица в нужное время. Затем они вышли вместе, оставив свой смех у двери. Ибо ветер дул им в лицо сильным шквалом, и над северо-западным горизонтом сияло сердитое северное сияние, а в зените все еще висело то скопление звезд.

Они доехали до дома мистера Марвина почти в молчании. Повозки, частично заполненные мебелью, стояли у ворот аллеи, а сундуки и пакеты были выставлены на ступеньках, готовые к отправке. Двое маленьких детей стояли в дверях, плача от страха, в то время как слуга тщетно пытался их успокоить.

«Их мать сказала мне отвезти их в деревню, в Ситон-Хаус, — сказала она Кларе. — А они не хотят ехать».

Миссис Марвин была наверху в куполе, наблюдая за продвижением огня.

Клара успокоила малышей, посадила их и девушку в экипаж с Чарльзом Кливлендом и отправила их обратно домой с ним.

«Но как вы собираетесь вернуться, тетя Клара?» — спросил он.

«О! Так же, как люди здесь, — ответила она. — Я не буду одна. Езжай, Чарли. Лошадь не вынесет этого дыма намного дольше. Он начинает танцевать сейчас».

Как только они уехали, она отправилась через лес. Капитан Кэри уже опередил ее, думая, что она собирается ждать его у дома.

В лесной тропе была сплошная тьма, лишь слабый отраженный свет показывал, где лежит путь; но верхушки деревьев сияли, как от заката, а небо висело близко, в глубоко-красном пологе. Время от времени легкие шаги какого-нибудь дикого существа, изгнанного из своего лесного дома, проносились мимо, и его стремительная фигура была смутно видна на мгновение. Слышны были голоса людей и звук топоров, недалеко.

Когда она достигла поляны, где был построен дом Паттенов, вся сцена предстала перед ее взором. Открытая площадь в десять акров была светлой, как освещенная гостиная. Объемы красного дыма изливались над ней, роняя пепел, который мужчины и мальчики бегали топтать, как только он падал. Некоторые мужчины работали, копая траншею вдоль дальней стороны поляны, другие валили деревья, другие тащили их прочь, а другие искали воду и бросали ее на барьер, который они строили. Они работали как тигры, ибо, едва в двух милях, огонь скакал к ним, как скакун, или как то летящее пламя, которое принесло весть из Илиона на гору Ида.

Глаза Клары искали пространство. «Вы знаете, где Паттены?» — спросила она кого-то, кто стоял рядом, но не глядя, чтобы увидеть, кто это.

«Здесь мы!» — ответил жалобный голос.

Она повернула взгляд на это и увидела Джо с детьми, сгрудившимися вокруг него, стоящими у тропы. Большой узел лежал на земле рядом с ними, содержащий их ценности, вероятно, и они все оглядывались назад, со светом на лицах.

Она спросила его, где его жена.

«Она там, борется с огнем среди мужчин, — ответил Джо с обвиняющим жестом в сторону рабочих. — Я сказал ей, что мое место там, но она отослала меня. Она думает сейчас, что я и дети в деревне; но я собираюсь остаться, чтобы защитить свою жену. Никогда не будет сказано, что я бросил ее в час опасности».

«Вы видели капитана Кэри?» — был следующий вопрос.

«Того большого моряка? Лор, да! Он работал как десять человек. Вон он, рубит дерево».

Мисс Йорк накинула мантию на голову в качестве защиты от пепла и пошла вперед. Небо перед ней было похоже на жерло печи, из которой вырывается огненный взрыв, а стволы деревьев в лесу напротив показывали слабый проблеск света за ними. Некоторые из рабочих отступали при этом последнем знаке. Ветер подхватил горящую ветку и принес ее почти к ее ногам. Мужчины остановились, чтобы растоптать ее, затем побежали. Осталось не более половины их числа.

«Боже небесный!» — воскликнула она взволнованно, — «неужели он никогда не начнет?»

Когда она говорила, капля воды упала ей на лицо. Она посмотрела вверх, и упала еще одна, и еще одна.

На самой границе поля битвы, посередине между лесом, который горел, и тем, который они пытались спасти, стоял высокий клен, его руки были распростерты, как будто приглашая врага. Капитан Кэри рубил это дерево, быстро размахивая топором с резонирующими ударами. Несколько смелых мужчин все еще задерживались рядом, работая с новой надеждой, когда они почувствовали рассеянные капли и поняли, что ветер начал стихать. Но они издали крик тревоги и тоже побежали; ибо огненный гребень внезапно поднялся над лесом, и враг был на них. Никого не осталось, кроме капитана Кэри, и его работа не была закончена. Если был шанс остановить огонь, то только свалив это дерево.

Оно слегка согнулось под тяжелыми ударами, которые поражали его, и, когда оно согнулось, длинный, мерцающий язык пламени пронзил пространство, обвился вокруг его верхушки листвы и поглотил ее в мгновение ока. Веточки, сучья, ветви, все сухие как трут, вспыхнули мгновенно, и все дерево, окутанное пламенем, пошатнулось и упало.

С криком ужаса Клара Йорк подняла лицо, чтобы не видеть, как погибает этот человек; и, глядя вверх, увидела красноту, ярко пронизанную ослепительно белым светом. Затем раздался грохот и рокот, и дождь хлынул потоками.

«Слава Богу!» — сказал глубокий голос рядом.

Там стоял капитан Кэри, запыхавшийся, почерневший, опаленный, разорванный, вытирая лицо рукавом и глядя, насколько эффективнее можно бороться с огнем силами небес, чем силами земли. Пламя съежилось под этим бурным потоком, головни и пепел погасли, шипя, и потоки воды преследовали огонь, который бежал по земле.

«Провидение прибыло как раз вовремя», — заметил один из мужчин, собравшихся вокруг него.

Моряк посмотрел на него с укоризненным взглядом. «Провидение всегда прибывает вовремя», — сказал он благоговейно.

Здесь миссис Паттен, похожая на одну из тех ведьм, которых мы видим в пьесе «Макбет», даже не лишенная длинного шеста, появилась так же таинственно, как эти ведьмы.

«Джентльмены, — сказала она, — поскольку час опасности миновал, и вы, должно быть, утомлены своими усилиями, я надеюсь, что вы укроетесь от дождя в моем скромном особняке. Вы будете желанными гостями для такого скромного гостеприимства, которое я могу вам предложить».

Они были почти в темноте теперь, имея лишь тот свет, который исходил от частых вспышек над головой.

Моряк вежливо поблагодарил ее. «Я буду рад, если вы сможете одолжить мне фонарь, — сказал он, — ибо я хочу добраться до дома мистера Марвина, как только смогу. Кто-то ждет меня там».

Миссис Паттен пошла вперед, а остальные последовали за ней. В полумраке меньшая фигура, которую капитан Кэри не заметил раньше, подошла близко к его стороне и просунула руку в его руку; и «кто-то», кто должен был ждать его у мистера Марвина, сказал тихо: «Видите ли, я не могу ходить очень хорошо без помощи, ибо я потеряла одну из своих туфель».

Сердце моряка не совершило такого прыжка, когда горящее дерево упало и едва не задело его, как оно совершило при звуке этого голоса.

«Вы здесь!» — воскликнул он. — «Зачем вы пришли?»

«Посмотреть на огонь», — ответила мисс Йорк.

«И вы босиком?»

«О! Нет, — сказала она весело. — У меня есть чулок из нити Лиль, то, что от него осталось, между моей правой ногой и палками, камнями, терновником, чертополохом и — так далее».

Он простонал: «О! Вы, бедная маленькая дорогая!» — и, казалось, был на грани того, чтобы сказать что-то, что боялся сказать, заколебался, почти остановился, затем пробормотал: «Я полагаю, было бы дерзостью предложить нести вас до самого дома, но я ненавижу, когда вы идете таким путем».

«О! Благодарю вас! — ответила мисс Клара. — Я не могла бы подумать, однако, о том, чтобы принять так много помощи от кого-либо, кроме моего мужа, или того, кто должен стать моим мужем».

Моряк тяжело вздохнул, и они пошли дальше, причем Клара испуганно прихрамывала.

— Хотела бы я, чтобы он был здесь сейчас, кем бы он ни был, — сказала она через минуту жалобным голосом. — Ведь, право же...

Ее спутник не проронил ни слова.

Через несколько минут они добрались до бревенчатого дома, куда Джо и дети уже прибыли; подождав лишь, пока мужчины смоют сажу с лиц и рук и найдут туфлю, которую мисс Йорк могла бы удержать на ноге, они снова отправились в путь с фонарем.

У дома мистера Марвина их ждал экипаж майора Кливланда, и через двадцать минут они были дома, не проронив по дороге ни слова.

Но когда они добрались туда, Клара с тревогой посмотрела на своего спутника. — Я могу что-нибудь для вас сделать? — спросила она.

Он серьезно поблагодарил ее. Нет, ему ничего не нужно. Ей лучше позаботиться о себе.

Она сделала движение, чтобы выйти из комнаты, но не ушла. Она задержалась, пытаясь понять, что с ним происходит. Его одежда была в плачевном состоянии, волосы опалены, руки и лицо местами покрыты волдырями; но, казалось, дело было не в этом. И он не был сердит. Глубокая задумчивость его выражения исключала такое предположение.

И все же она решила сказать: — Надеюсь, вы ни на что не обиделись.

Он, казалось, удивился и спохватился. — Ну что вы! — ответил он. — Разве я был сердит? Простите меня! Я кое о чем думал. — Он серьезно посмотрел на нее. — Есть кое-что, что я хотел бы узнать — не потому, что я любопытен или хочу вмешиваться в чужие личные дела, а потому, что, думаю, знание этого успокоило бы мой ум. Я скажу вам, в чем дело, и надеюсь, вы поверите, что я не хочу вас обидеть, хотя это может прозвучать дерзко. Должна знать, мисс Клара, — его глаза смиренно опустились, — что вы мне сразу приглянулись. Конечно, я не был таким дураком, чтобы ожидать чего-то от вас; но то, что вы сказали там, в лесу, сегодня вечером, показало мне, что я больший дурак, чем мог себе представить. Вы хотите, чтобы я замолчал?

— Нет, — мягко ответила Клара. — Я хотела бы услышать, о чем вы думали, и сказать все, что смогу, чтобы успокоить вас.

— Что ж, — продолжал он, — мне стало бы легче, если бы я знал, есть ли у вас на примете мужчина, который вам нравится. Это не мое дело, — поспешно добавил он, — но мне было бы полезно узнать правду.

Клара покраснела до корней волос, но ее насмешливый взгляд был устремлен на его лицо.

— Да, капитан Кэри, — сказала она, — у меня есть мужчина, который мне нравится и которого я уважаю.

Он на мгновение замолчал. Возможно, его загорелое лицо стало на оттенок бледнее.

— Это все, что я хотел знать, — сказал он тогда. — Благодарю вас за откровенность; и я желаю вам всяческого счастья, какое только могут дать земля и небо.

Он поклонился и сделал шаг к двери.

— О, какой же вы большой глупец! — воскликнула она с голосом, звенящим от нетерпения, и со смехом, который, казалось, вот-вот перейдет в плач.

Моряк обернулся на эти слова и выпрямился с гордым негодованием. Впервые его глаза сверкнули, и она увидела, каким величественным он может быть в своем самоутверждении.

— Мисс Йорк, — сказал он, — я всего лишь грубый человек, недостаточно образованный и воспитанный, чтобы быть мужем такой утонченной леди, как вы; но я честный человек, и не позволю ни одной женщине насмехаться надо мной. Моя любовь, может, и не достойна того, чтобы вы ее приняли, но она слишком хороша, чтобы вы над ней издевались. Я знаю себе цену!

— Вы не знаете! — воскликнула она. — Вы ничего об этом не знаете!

Он сурово посмотрел на нее сверху вниз, но ничего не сказал.

— Я не хотела насмехаться над вами или проявлять неуважение, — сказала она. — Вы неправильно меня поняли, капитан Кэри.

Его лицо смягчилось. — Полагаю, что так, — ответил он. — У вас такая насмешливая манера, но я знаю, что вы не желаете зла. Забудьте мои грубые слова и забудьте все, что я сказал вам сегодня вечером.

Он снова направился к двери.

— Я не забуду этого, — сказала она. — Я никогда не забуду, что один из лучших людей был привязан ко мне, но был готов оставить меня, потому что я не предложила себя ему.

Он оглянулся, как будто решил, что она лишилась рассудка. — Что ж, мисс Клара, что вы имеете в виду?

Она сцепила руки и подняла глаза к потолку. — Вы когда-нибудь, — спросила она, обращаясь, по-видимому, к лепным лицам на потолке, — вы когда-нибудь видели такую тупость?

Он на мгновение уставился на нее, стоя; затем сел и продолжал пристально смотреть на нее.

— И вы когда-нибудь видели такую непоследовательность? — продолжала она, все еще обращаясь к лепным лицам. — Он притворяется, что я ему нравлюсь, и в то же время говорит, что не хочет меня — как будто я сама его об этом просила!

— Мисс Клара!

Она презрительно взглянула на него и вернулась к своему общению с потолком. — Впрочем, я не собираюсь убиваться из-за него.

По обветренному лицу моряка разливался мягкий, неуверенный свет, какой иногда можно увидеть на утреннем небе над суровым утесом, озаряющий его красотой.

— Клара, — сказал он — она слышала, как он говорил с малышами таким низким голосом, — вы хотите сказать, что выйдете за меня замуж?

— Капитан Кэри, — ответила она с выражением исключительной искренности и здравого смысла, — как я могу выйти замуж за человека, который не просит меня об этом?

Тогда капитан Кэри попросил ее.

Через неделю после этого она была дома со своей семьей; и в первый же день, после обеда, когда они тихо сидели одни, она рассказала свою историю отцу и матери.

Они едва могли поверить, что она говорит серьезно, и пятнадцать минут ушло на восклицания и выражения недоверия. Клара приняла все это с терпением и, наконец, сумела убедить родителей, что с их согласия она намерена стать мисс Кларой Кэри, «что будет первой аллитерацией, которую я когда-либо совершила намеренно», — сказала она.

Слишком часто случается, что люди оригинального склада ума меньше понятны своим близким знакомым и даже собственным семьям, чем чужим людям, и что те, от кого они естественно ожидают признания, дают его лишь тогда, когда им подают пример со стороны.

При всей своей любви к ней родители Клары часто неправильно понимали ее, потому что принимали как должное, что знают ее досконально, и поэтому никогда не останавливались, чтобы вникнуть в суть. Осознание этой невольной несправедливости с их стороны усилило ее природное нетерпение и сделало ее несклонной объясняться; и, с упрямством, в котором они были наполовину виноваты, она иногда говорила то, что они явно ожидали от нее услышать, а не то, что думала на самом деле. Поэтому неудивительно, что первые причины, которые она привела для своего выбора, были поверхностными.

Ей нравятся храбрые, мужественные мужчины, сказала она; и капитан Кэри подарит ей именно ту жизнь, полную приключений, которая ей больше всего по душе. С ним тот милый старый миф о женщинах, ищущих у мужчин защиты в опасности, станет реальностью.

— Знаешь, папа, — сказала она, — когда я выхожу в свет с кем-нибудь из приятных молодых людей, которых я знаю, если собака залает или корова покачает головой в нашу сторону, мой спутник пугается больше, чем я. Я буду называть капитана Ясоном, а себя Медеей — с одной оговоркой. Никакой Креусы не будет. Мы отправимся за золотым руном и принесем его домой, чтобы положить к ногам мамочки. Мы соберем для вас что-нибудь в каждом море и под каждым небом,

«Пока мы плывем, пока мы плывем».

Мистер и миссис Йорк не обратили внимания на одну знаменательную фразу: «Никакой Креусы не будет». Они не возражали против моряка из-за его характера или богатства, сказали они. Они даже не возражали из-за того, что будут так сильно разлучены с дочерью, хотя это было бы для них горем; но они считали, что эти двое не подходят друг другу по вкусам и привычкам, и боялись, что Клара принимает за серьезную и прочную привязанность лишь временный художественный энтузиазм по поводу уникального экземпляра человечества.

— Я выбираю капитана Кэри не потому, что он груб, как вы это называете, а вопреки его грубости, — сказала Клара. — Впрочем, наши вкусы не так различны, как вы думаете. У него большая тонкость чувств и восприятия, и он такой же истинный джентльмен, каких я знала. Я всегда больше смотрела на дух, чем на букву, и могу разглядеть и оценить хороший ум и сердце, несмотря на некоторые внешние недостатки. Я полностью доверяю ему и верю в него. Если он не честен, то никто не честен. Он великодушен и правдив. Мне все равно, что он не знает латыни и греческого. Можно знать их слишком много. Он ни на что не претендует и никогда не кажется невежественным. Мне не стыдно за него.

— Я не знал, что ты так серьезно настроена, Клара, — сказал ее отец, глядя на нее с одобрительной улыбкой. — Если ты действительно довольна им, у меня нет ни слова против того, чтобы ты вышла за него замуж. Просто я думал, что ты предпочла бы человека более литературного и восторженного. Капитан Кэри довольно молчалив и очень серьезен.

— Но его можно расшевелить, — ответила Клара с воодушевлением; — и когда это происходит, это нечто лирическое. Ты помнишь, папа, определение истинной оды Вильмена, в отличие от условной: «L’émotion d’une âme ébranlée et frémissante comme les cordes d’une lyre» (Волнение души, потрясенной и дрожащей, как струны лиры). Это не мелкое суетливое волнение от каждого прикосновения, лопающееся от удара, а «пораженное и вибрирующее» величие в великие моменты.

Миссис Йорк издала легкий вздох угасающего сопротивления. — Одно из моих главных возражений, — сказала она, — заключалось в том, что это будет выглядеть так странно. Если тебя это не беспокоит, то это ничего.

— Мама, — ответила Клара, — ты бы удивилась, узнав, как мало я думаю о мнениях розовых принцесс, Присцилл и картонных высочеств.

И так дело было молчаливо улажено.

Но позже, когда мистер и миссис Йорк сидели вместе в сгущающихся сумерках, Клара тихо вошла позади них, подтолкнула скамеечку для ног между их креслами и села там, держа каждого за руку.

— Папа, мама, — сказала она, — я хочу, чтобы вы были уверены, что я не делаю ничего бездумно и что я выбрала мудро. Скажу вам правду: капитан Кэри — единственный протестантский джентльмен, которого я знаю, за которого я могу выйти замуж и не побоялась бы выйти. Посмотрите, куда катится мир. Посмотрите, какая пугающая перемена произошла в Бостоне на нашей памяти. Я слышала истории о некоторых наших старых знакомых, людях, которых мы считали респектабельными, от которых меня тошнило. Две другие ваши дочери вышли замуж за хороших людей, которым они могут доверять; но это старомодные люди, достаточно взрослые, чтобы быть отцами своих жен, а не мужьями. Но из того класса людей, из которого, по-вашему, я могла бы должным образом выбирать, осмелились бы вы позволить мне выбрать? Я бы не осмелилась. Брак больше не имеет никакой святости, кроме как среди католиков. Другие мужчины бросают или разводятся со своими женами из-за пустяков и совершают самые ужасные вещи. Я думаю, что половина замужних протестантских дам смотрели бы на своих мужей с ужасом и недоверием; и я удивляюсь, как любая девушка осмеливается выйти замуж. Свадьбы, которые я видела в последнее время, вместо того чтобы казаться мне счастливыми событиями, казались самыми печальными и болезненными. Я слышала, как одна дама сказала этим летом, что через пятьдесят лет или меньше брака вне Католической церкви не будет.

— Чарльз, это, к сожалению, правда, — сказала мать. — Я в ужасе, когда думаю о том, что так очевидно грядет. Именно эта мысль примирила меня с тем, что Карл стал католиком.

— Хотела бы я, чтобы мы все были католиками! — воскликнула Клара. — Не то чтобы я много знала или думала о теологии; но лучше верить слишком много, чем слишком мало, и они на безопасной стороне. Если бы мы потерпели крушение и наш корабль разваливался, мы были бы рады любому судну, которое нас подберет. Мы не стали бы спорить о форме его носа.

Мистер Йорк улыбнулся. — Посмотрите, как она уже черпает свои иллюстрации из моря! — сказал он и пропустил ее пожелание мимо ушей. — Ну, Эми, она доказала, что она разумная девушка, не так ли? И заслуживает того, чтобы мы не только дали согласие, но и аплодировали.

Ответом матери было молчаливое объятие.

Если мысль кого-то из родителей и скользнула с мимолетной тоской к той сильной нерушимой церкви, против которой тщетно бьются самые яростные силы ада, которая сейчас кажется действительно ковчегом, в то время как поднимающиеся волны греха поглощают все остальное, они ничего не сказали.

О потрясении, которое испытала Мелисента, узнав об этой помолвке, мы не говорим. Эдит восприняла новость с восторгом.

У Эдит были и другие источники радости. У нее были хорошие новости из Ситона. Месса там теперь служилась раз в две недели, без каких-либо беспорядков; и миссис Паттен со всей своей семьей приняла крещение. После того пожара, который едва не уничтожил их дом и поставил их жизни под угрозу, бедная женщина больше не колебалась. Она поклялась в ту ночь, посреди своего ужаса, что, если ее жизнь будет спасена, она попросит принять ее в церковь в первый же раз, когда придет священник; и она сдержала свою клятву. Эдит внимательно прочитала длинное письмо, написанное ей с описанием этого события, и, несмотря на все его нелепости, радовалась, видя дух искренней веры и послушания.

Это крещение вызвало немало комментариев в Ситоне. Говорили, что Боудикка взялась за палку, чтобы помочь обращению своего мужа, и что поначалу бедняга Джо был не более католиком, чем дровосек Сганарель — врачом; но, как бы то ни было, впоследствии он, безусловно, стал образцовым католиком, насколько это было в его силах. И вполне вероятно, что Тот, Кто видит сквозь все внешние формы и презирает только презирающего, принял этих смиренных кающихся с таким же отеческим приветствием, как и любого прославленного новообращенного.

Через отца Джона Эдит часто получала новости о друге своего детства, и все, что она слышала, наполняло ее довольством. Он не желал поддерживать прямое общение с миром, а хотел продолжать свои занятия, имея в мыслях лишь две вещи — Бога, Которому нужно служить и поклоняться, и мир, полный грешников, которых нужно спасти ради Бога.

Миссис Роуэн-Уильямс, видя, что ее сын не презираем и не повержен, а, напротив, возвышен, и убедившись, что каким-то непостижимым для нее образом он полностью удовлетворен и счастлив, утешилась. Однако она больше не могла посещать церковь, где его вера и исповедание могли быть в любой момент оклеветаны, и постепенно, перестав ходить по воскресеньям, начала ходить в его церковь, чтобы слушать с любопытством, затем с интересом, потом с растущим восхищением и, наконец, почувствовать себя там счастливой и как дома.

А весной Карл должен был вернуться домой.

“Bind on thy sandals, O thou most fleet!

Over the splendor and speed of thy feet.”

Но зима прошла не в праздных мечтаниях. Была работа, облегченная радостными предвкушениями, работа, выполняемая вопреки сомнениям и страхам, и работа, дорогая и радостная сама по себе. И так была заслужена весна.

Снега растаяли, вернулись малиновки, появились крошечные зеленые листья, и настал день, когда они сидели с открытыми окнами. Каждый, кто проходил мимо, выглядел улыбающимся; казалось, в тот день никто не был печален, так восхитителен приход весны. Наверху Клара ходила из комнаты в комнату, напевая отрывки из гимна радости. Миссис Йорк и Эдит, шившие и разговаривавшие в гостиной внизу, улыбались друг другу, слыша ее.

“Joy, thou spark of heavenly brightness,

Daughter from Elysium!

Hearts on fire, with steps of lightness,

On thy holy ground we come.

Thou canst bind all, each to other,

Custom sternly rends apart,

All mankind are friend and brother,

When thy soft wing fans the heart.”

В то утро пришло письмо от «Ясона» Клары. Когда он писал, он был в Гаване и собирался отплыть в Англию. Осенью он вернется в Америку, и тогда они с его дамой отправятся на поиски золотого руна.

Тетя и племянница тихо разговаривали о ее надеждах и своих собственных, о своих бедных, о своих друзьях, о малиновках, щебетавших прямо за окнами, о розовых лозах, которые так рано распустились, о радугах крокусов во дворе, о неожиданной помощи, которую они получили в некоторых своих благотворительных проектах.

— Люди намного лучше, чем думаешь, — сказала Эдит. — Восхитительно, как много в них доброты и как добр почти каждый, если к нему подойти правильно. У меня большие надежды на мир. Нет ничего лучше, чем самому стараться быть святым. Если бы мы все старались, на земле не осталось бы ни одного грешника. Если бы я постаралась, возможно, кто-то еще сделал бы это, а потом, может быть, кто-то другой вдохновился бы попробовать, и так бы это продолжалось по всему миру. Мне кажется, что жизнерадостность, доброта, рука помощи, взгляд на светлую сторону и решимость найти светлую сторону, и, в целом, постоянное сияние — это то, что нужно. Свет — это хорошо, и радость — это хорошо, и боль хороша только потому, что она может быть рождением восторга. Велика радость, если за ней стоит Господь!

“All mankind are friend and brother,

When thy soft wing fans the heart,”

— пела Клара в комнате наверху; затем остановилась с легким вскриком.

Двое внизу взглянули в окно и увидели джентльмена на улице, недалеко от их крыльца. Он шел медленно, глядя прямо перед собой, так что они видели его профиль. Они отложили работу и пристально смотрели на него. Миссис Йорк приложила руку к сердцу, Эдит затаила дыхание, и две ярко-красные розы расцвели на ее щеках. Наверху Клара не издала ни звука.

Походка этого джентльмена была легкой и твердой, фигура грациозной и мужественной, лицо загорелым, а яркое весеннее солнце находило золотые блики в его волосах и длинных усах.

У крыльца он остановился, затем повернулся и поднялся, теперь уже быстро, снимая шляпу и глядя с нетерпением, раз уж он решился посмотреть.

Клара слетела вниз по лестнице и достигла двери гостиной, обвив руками вошедшего и торжествующе вводя его внутрь. Миссис Йорк, не вставая с кресла, протянула руки к сыну.

— О Господи! Дай мне никогда не забыть Тебя! — вздохнула Эдит, ожидая своей очереди. — Дай мне никогда не забыть Тебя!

ГЛАВА XXXII. ВСЕ УХОДЯТ.

Снова весна, и прошло десять лет с того солнечного апрельского дня, когда мы видели, как Карл Йорк вернулся из своих странствий — десять лет без месяца, ибо сейчас начало марта. Послеполуденное время так же тихо, как может быть тихо в городе. Ни одна веточка не дрожит на голых деревьях, ни один побег не качается на сухих лозах, драпирующих все перила балкона. Небо однородного серого цвета и такое густое, что кажется, будто оно содержит в себе снежный потоп. Но день не мрачный. Тень кажется защищающей и нежной, как когда маленькие птички укрыты в гнезде под пушистой грудкой матери-птицы.

Стоя на тротуаре перед окнами гостиной миссис Йорк, можно уловить проблески более теплых цветов внутри, яркие шторы и подушки, а также мягкое малиновое свечение, исходящее от открытого огня.

Высокий широкоплечий мужчина подходит к одному из этих окон, почти заполняя его, и смотрит на небо. У него длинная борода с проседью, а густые черные волосы с проседью зачесаны назад со спокойного загорелого лица. Пока он делает свои наблюдения о погоде, к нему подходит хрупкая фигура женщины, плотнее закутываясь в белую шетландскую шаль и слегка вздрагивая. У нее тонкое лицо, а волосы, виднеющиеся из-под черного кружевного шарфа, который она носит, ярко-бронзовые, смешанные с серебром.

— Значит, ты не думаешь, что будет сильная буря, Рудольф? — говорит она, снова вздрагивая. Миссис Эми Йорк любит тепло и теплые цвета, и один вид такого дня заставляет ее зябнуть.

— Нет, дорогая! (Капитан Кэри всегда называет свою тещу «дорогая», так как ему под страхом смерти запрещено называть ее матерью). — Этот грандиозный парад по поводу надвигающейся бури редко к чему приводит. Когда собирается буря, она бушует и не останавливается, чтобы угрожать. Впрочем, может быть небольшая метель, но завтра будет ясная погода.

— Я не беспокоюсь за нас, — говорит миссис Йорк. — Мы все очень счастливы и нам комфортно, слава Богу! Но мне жаль бедных.

Они отходят, и вскоре к окну подходит другой джентльмен и выглядывает наружу. На первый взгляд можно подумать, что мистер Йорк не изменился за десять лет. Волосы едва ли стали седее, лицо едва ли стало морщинистее. Но второй взгляд обнаруживает некую бледность старости, которая вытеснила прежний желчный оттенок. К нему подходит молодая женщина, одетая в яркий, необычного вида шелк. Множество черных кудрей собраны назад от ее брюнетистого лица и скреплены гранатовой цепочкой, а полоса крупных гранатов, en cabochon (кабошоном), застегнута вокруг ее шеи.

— Папа, — говорит она, — что ты видишь наверху?

— Облака, — отвечает мистер Йорк.

Она слегка сжимает его руку. — О! Но я не это имела в виду.

— Что! Ты играешь со мной в Полония? — спрашивает мистер Йорк. — Ну, это не похоже ни на верблюда, ни на ласку, ни на кита; это шатер.

— О! Папа! — кричит Клара, — надень свои очки, те, что для ясновидения. У тебя совсем нет глаз. В этом небе я вижу урожай для полей, волны травы, груды листьев для деревьев, пенящиеся потоки для всех русел ручьев и бесконечное множество фиалок, одуванчиков, лютиков и «других предметов, слишком многочисленных, чтобы их перечислять».

Оба поворачивают головы с ласковой улыбкой, когда младшая дочь мистера Йорка берет его под другую руку и прислоняется к его плечу.

Платье Эстер черное. Ни оттенок цвета, ни украшение не нарушают мрачную монотонность ее костюма. Но белое жабо на горле и запястьях показывает, что ее вдовьи одежды носятся уже давно, и улыбка на ее губах, хотя и жалобная, не лишена проблеска возвращающегося довольства. Прошло уже три года с тех пор, как Эстер забрала своих детей и вернулась жить к отцу и матери.

Зачем нам стоять на тротуаре? Сезам, откройся! Мы входим. Вся семья в сборе, и это праздничное время; ибо капитан Кэри и его жена только что вернулись из своего последнего плавания и собираются обосноваться в доме с более прочным фундаментом, чем зеленые, гонимые ветром волны; и, что еще более важное событие, Карл и его жена только что прибыли после четырехлетнего пребывания за границей. Семья очень гордится Карлом — не потому, что он представлял свою страну при иностранном дворе, даже не потому, что он делал это с исключительными способностями, а потому, что он был настолько истинно справедлив и честен, что оскорбил предвзятых партизан с обеих сторон и завоевал аплодисменты тех немногих, кто верит, что человеку не нужно краснеть, когда его называют предателем своей партии, до тех пор, пока он верен Богу.

— Я рад видеть вас в меньшинстве, сэр, — сказал мистер Йорк, приветствуя его дома; — и видеть, что вы можете стоять там спокойно, а также твердо. Я устал от шумихи.

— Надеюсь, сэр, — ответил Карл, улыбаясь, — что вы не возражали бы против того, чтобы я был с большинством, если бы большинство было право.

Мистер Йорк пожал плечами и привел одну из своих любимых цитат: «Il y a à parier que toute idée publique, toute convention reçue, est une sottise, car elle a convenue au plus grand nombre» (Можно побиться об заклад, что любая общественная идея, любая принятая условность — глупость, ибо она пришлась по вкусу большинству).

Но, хотя Карл был вынужден уйти со своего поста, он не остался без призвания. Он выступает и пишет; и такова прелесть его языка и пера, что люди, наиболее сурово наказанные ими, слушают и читают с неким удовольствием. Если уж приходится быть препарированным, то, безусловно, есть определенное удовлетворение в том, чтобы обнаружить руку искусной, а скальпель — блестящим.

Действительно, есть опасность, что Карл мог бы быть слишком острым, если бы не его жена. Но Эдит — его первый читатель, и часто под ее влиянием фраза смягчается, сарказм вычеркивается.

— Любовь сильнее ненависти, — говорила она. — Вы сделали лишь половину того добра, которое могли бы сделать, если, убеждая разум человека, вы в то же время разжигаете его волю против себя. Вы можете заставить его возненавидеть истину, о которой он раньше не знал.

Это одна из тех пар, на которую приятно смотреть в этом мире несогласованных браков. Каждый вкус и инстинкт настолько гармонируют, что все мелкие дела жизни идут без того трения, которое во многих жизнях превращает все в свару из-за мелочей и отвлекает внимание от всего благородного. И в высших характеристиках есть лишь та разница, которая позволяет каждому исправлять ошибки другого.

Эдит Йорк в тридцать один год еще не потеряла, и, вероятно, никогда не потеряет, простую искренность своего детства. Это тот же бутон, что расцвел, и она настолько свежа и прекрасна, что ее называют Розой Йорка. Ею много восхищались за границей. Ни одна другая леди не сочетала в себе такую милую величественность и такой остроумие с неподкупным благочестием.

— Я думаю, — сказала она, — что причина, по которой, сохраняя свое место в обществе, я ни разу не поддалась никаким пагубным излишествам или экстравагантности, заключалась в том, что я постоянно боялась, что могу это сделать.

Вечер сгущается, шторы задернуты, и комната в сиянии. Ветер внезапно поднялся, и снег падает, резко ударяя своими крошечными копьями по оконным стеклам. Но семья лишь острее чувствует радость от того, что все они вместе и дома.

— Как уютно! — восклицает Клара со вздохом огромного довольства, слыша, как дребезжат двери и окна. — Человек чувствует себя так комфортно в помещении, когда знает, что всем на улице некомфортно.

Миссис Йорк, сидя в своем особенном кресле рядом с капитаном Кэри, обсуждает с ним хозяйственные дела, хвалит его желание жить в пригороде, а не в городе, и не сомневается, что он найдет фермерство восхитительным занятием.

Миссис Йорк теперь невозможно заставить признать, что она когда-либо возражала против моряка в качестве зятя. — Ну, что бы мы без него делали? — спрашивает она. — Мы чувствовали бы себя совершенно потерянными без этого нашего дорогого Геркулеса.

Несколько в стороне Карл разговаривает с Эстер о ее мальчиках. Он советует ей отправить их в частную католическую школу, и она почти согласилась. В конце концов она согласится. Напротив них Эдит и Мелисента разговаривают вместе. Доктор Стюарт остался дома из-за ревматизма, который не позволяет ему бросать вызов мартовским бурям, и никто особо не жалеет о его отсутствии, меньше всего сам доктор. Его попытки помешать всей семье скатиться в католицизм не были приятны ни им, ни ему, и в их общении они чувствуют постоянное напряжение. Но Мелисента очень довольна сердечным интересом, с которым Эдит расспрашивала обо всех симптомах ее мужа, и, желая сказать что-то комплиментарное в ответ, замечает: — Я очарована вашей маленькой девочкой. Она когда-нибудь будет большой красавицей.

— Боже упаси! — невольно воскликнула Эдит.

Мелисента спохватилась. — Да, конечно, это положение, полное искушений. И все же она не может не вызывать восхищения.

Лицо Эдит было очень серьезным. — Моя самая заветная надежда — чтобы моя Евгения стала монахиней, — сказала она с мягким блеском в глазах. — Она была бы таким прекрасным подношением! Конечно, я не могу знать, какова будет воля Божья; но если это будет так, я буду счастлива.

— Но как бы Карл к этому отнесся? — спросила Мелисента.

— Когда я впервые упомянула об этом ему, он отпрянул, — был ответ. — Но когда он больше подумал об этом, он примирился, и теперь он желает этого так же сильно, как и я. Мы оба чувствуем, что хотели бы преподнести Богу незапятнанным то, что для нас наиболее сладко и драчительно. Может быть, это пристрастная любовь родителей к своему единственному ребенку, но нам кажется, что она слишком прекрасна для чего-то другого.

Из соседней комнаты, где Бетси Бейтс и французская бонна развлекали малышей, доносился хор детских голосов, и вскоре дверь открылась, и вошел маленький мальчик, подошел к миссис Эми Йорк и прислонился к ее коленям. Лицо этого ребенка сразу говорило, кто он такой. Смуглый, румяный, черноглазый, с густыми черными волосами, которые постоянно падали на лоб, веселым и дерзким был этот четырехлетний моряк. Он был рожден и воспитан океаном, он играл с детьми всех народов, лепетал детские слова на многих языках и везде чувствовал себя как дома. Его мать втайне называла его капитаном Киддом; а отец часто пел ему балладу об этом злом моряке, когда они сидели на палубе, пока их корабль рассекал волны, а свежий бриз пел в такелаже.

Но когда наступала ночь, была одна песня, о которой ребенок всегда просил, и которую мать всегда пела перед сном. Многие далекие моря слышали тот нежный вечерний гимн Деве, Ave Sanctissima, который мать пела дрожащим голосом, помня о доме и о многих опасностях на своем пути. И через некоторое время стало молчаливым пониманием, что, когда вечером он видел мальчика в объятиях матери, с его цветущей щекой, прижатой к ее щеке, и их черными локонами, неразличимо сливающимися вместе, капитан Кэри должен был подойти и стоять с непокрытой головой рядом с ними двумя и слушать, как молитву, пока пелся гимн. Постепенно его предрассудки рассеялись; и когда он видел мать и сына, столь дорогих ему и столь неразлучных, он признавал священный и нерасторжимый союз Божественного Сына с Его Непорочной Матерью. «К тому же, — рассуждал моряк про себя, — должно быть что-то более чем обычно хорошее в той религии, которая требует такой преданности от Дика Роуэна и Эдит Йорк, и которую моя Клара считает такой же хорошей, как любая другая, и даже немного лучше».

— Я рад, что у нас будет настоящий дом для ребенка и мы сделаем из него гражданина, — сказал его отец, когда мальчик снова медленно направился к двери. — Боюсь, мы с Кларой были слишком мягки с ним.

— Странно, — заметила миссис Йорк, — что из моих дочерей Эстер, самая мягкая, довольно строга со своими детьми, в то время как Клара, о которой я бы подумала, что ей нужно предупреждение не быть такой, почти слишком снисходительна.

— Я мог бы сказать вам это, — ответил капитан Кэри, глядя через комнату туда, где его жена разговаривала с отцом. — Сердце Клары тает слишком легко, я всегда знал. Я никогда не ошибался в ее характере. И если она литературна, она может штопать чулки аккуратнее всех, делать комнату красивее и приготовить лучший маленький ужин из всех женщин, которых я знаю.

Чарли Кэри, слоняясь к двери, едва успел дойти до нее, как она распахнулась, и — был ли это человеческий ребенок или фея, кто вошел и промелькнул через комнату в объятия Эдит Йорк? Маленькая девочка пяти лет, нежно-белая и изящная, золотоволосая и кареглазая, и настолько изысканная по форме, что ее рассматривали с восторгом. Ее движения были полны пленительной грации, голос серебристо-тонкий. Она была посвящена Деве и носила только белое и голубое.

Чарли остановился у двери, чтобы уставиться на нее. Он всегда следовал за ней и наблюдал, как будто она была какой-то странной, редкой птицей. Он редко вызывался говорить с ней и касался ее с робкой осторожностью, как чего-то, что он боялся сломать.

Карл Йорк пересек комнату и облокотился на спинку кресла своей жены. Нельзя было увидеть более совершенной группы.

Эдит наклонилась над ребенком, ее косы из темного золота касались чистых золотых локонов. — Чего хочет мамина маленькая девочка? — спросила она.

Ребенок, улыбаясь, осознавая, что все глаза устремлены на нее, но слишком привыкшая к любви, чтобы смущаться от их взгляда, пролепетала свой вопрос: — А у Филипа, и Чарли, и у всех них есть ангелы-хранители?

— Да, любовь моя! — ответила Эдит.

— Вот! — крикнула девочка со сверкающим взглядом торжества на Чарли.

Она подбежала к нему и обвила его шею белыми ручками в поздравительном объятии, затем, легкая как воздух, проскользнула за него.

— У тебя есть ангел, и он стоит вот так, и говорит тебе, что делать, — сказала она.

Она встала на цыпочки, показывая розово-белое лицо рядом с его, и две крошечные ручки на его плече. Затем, с чарующим смехом, она закончила свою пантомиму и побежала обратно к матери.

Чарли не принял это хорошо. — У меня нет никакого старого ангела, — сказал он упрямо. — Моя мать говорит мне, куда идти, а Ave Sanctissima заботится о нас по ночам.

Ярко-красный румянец промелькнул по лицу Клары, когда она притянула мальчика к себе. — Это правда, Чарли, и я скоро расскажу тебе все об этом, — сказала она.

Должен ли ребенок Эдит, должен ли ребенок любой другой матери идти под охраной ангелов и поддерживаемый религиозным доверием, а ее сын быть как язычник? Все, чему она учила его, было лишь тем, что тешило ее фантазию. Sanctissima была лишь красивым объектом для рисования и пения, а не реальным существом, которому следовало воздавать честь. «Я попрошу отца Расле крестить этого ребенка, прежде чем ему исполнится неделя!» — решила она.

Эдит протянула руку мальчику и посмотрела на него с сияющей улыбкой. — Иди, дорогой, и расскажи мне о Sanctissima, — сказала она.

— Я не возражаю, — сказал капитан Кэри позже той же ночью, когда его жена попросила разрешения крестить их ребенка у священника. — Но тебе не нужно волноваться, Клара, из-за того, что говорит мальчик. Естественнее, чтобы маленькая желтоволосая девочка приобщилась к религии, чем большой шумный мальчик.

Отец Расле, надо сказать, был в это время пастором городской церкви.

Эта маленькая сцена закончилась. — Я рад видеть, Клара, — сказал ее отец, — что в том, что ты пишешь в последнее время, ты используешь меньше чистых цветов для своих мужчин и женщин и больше используешь вторичные и третичные. Существует, конечно, огромная разница между добром и злом; но в этой жизни, кем бы они ни стали в следующей, все они люди.

— И все же, — ответила она, — меня иногда критикуют за то, что я ставлю пятна на солнце и наделяю своего злодея приятной чертой. Предлог для критики в том, что нужны идеальные примеры и идеальные предостережения. Я думаю, однако, что пятна на солнце вызывают больше всего негодования.

«И если Юпитер ошибается, кто посмеет сказать, что Юпитер неправ?»

— Тем не менее, придерживайся своих третичных цветов, — сказал мистер Йорк с решительным кивком. — Кусок стекла, который, увидев изъян в алмазе, пошел и разбил себя вдребезги, разбил бы себя вдребезги, если бы не увидел изъян в алмазе. Он просто использовал это как предлог для того, что было предопределено сделать. Одно дело — восхищаться идеальным характером, а другое — подражать ему; и многие ленивые и неискренние моралисты были бы в восторге, если бы ты рисовала всех своих положительных персонажей настолько чрезвычайно хорошими, что он мог бы сразу доказать свое благочестие аплодисментами, а свою скромность — не стремлением подражать. Есть, конечно, исключения, дорогие души, которые любят смотреть на чистую доброту; но они настолько милосердны, что простят тебе пятна на солнце, и настолько правдивы, что не потребуют от тебя быть лживой, чтобы угодить им. Мое убеждение в том, что те люди приносят много пользы, чьи случайные оплошности возбуждают наше мужество подражать добродетелям, с помощью которых они исправляются. Есть другие, более сильные существа, которые внешне без изъяна; но они исключительны, примерно в той же пропорции, что соль к твоей каше. Предположим, мне посоветовали подняться на вершину высокой горы. «Я не могу подняться», — говорю я. Мой наставник указывает на человека, который стоит на вершине. «Возможно, он там родился», — отвечаю я. «Не так!» — говорит наставник. — «Он карабкался: смотри на ступени!» — «Но», — все еще возражаю я, — «он должен быть намного сильнее меня. Я упал бы, не дойдя до половины». — «Он был таким же слабым или слабее тебя», — говорит мой советчик; — «и он падал после дюжины шагов, и падал снова и снова; однако, вот он!» Разве ты не видишь, что если бы что-то и подняло меня на вершину горы, то это было бы оно? Нет, Клара, я думаю, что в конечном итоге лучше говорить правду. Могут быть невежественные души, которые некоторое время будут процветать на притворстве; но пусть они однажды обнаружат, что ты хоть раз притворилась, неважно, насколько хорош был мотив, и из-за своего невежества они никогда больше не смогут тебе доверять. Если ты хочешь быть политичной, честность — лучшая политика.

— Если бы люди не классифицировали так! — вздохнула молодая женщина жалобно. — Наука и порядок, которые царят вокруг, ужасают меня. Ты не можешь сказать или сделать самую маленькую вещь, как мгновенно кто-то набрасывается на тебя и прикрепляет ярлык на твою спину, прежде чем ты успеешь перевести дыхание. Можно подумать, что мы — высушенные экземпляры. Скажи, что тебе иногда кажется, что твои ушедшие друзья могут слышать, как ты говоришь, — тебя без промедления записывают в спириты, столовертчики, планшет-роллеры, ясновидцы и все, что за этим следует; скажи, что ты думаешь, что у католиков и даже священников есть хоть какой-то шанс на спасение, — престо! ты папистка, ты иезуитка, ты собираешься отравить протестантов, ты хочешь, чтобы Папа был президентом Соединенных Штатов, ты собираешься намордник на прессу надеть, закрыть государственные школы, уничтожить Библию, положить конец свободе слова и т. д.; пошли Бриджит принести тапочки твоего мужа, вместо того чтобы самой сходить за ними, и о! ты, женщина, борющаяся за права женщин! Как ты собираешься злоупотреблять своим мужем! Как ты собираешься позволить ему есть холодные обеды, носить рваные чулки и вообще прийти к краху! Ярлык должен быть на тебе, если ты высунула нос из-под земли. И как твои дорогие друзья любят прикреплять маленькие кусочки бумаги и в то же время похлопать тебя, чтобы булавка уколола! Есть мисс Минерва, которая хочет разобрать меня на части и в то же время сохранить репутацию благотворительницы, ходит и говорит всем, и мне в том числе, что я впечатлительна, используя это слово в тоне, который делает его означающим беспринципность, отсутствие стабильности, легкомыслие, непостоянство; и что, потому что у меня есть глаза и сердце, я была рада найти в газете, не так давно, небольшой отрывок, который я собираюсь отправить ей: «Сильный ум легче впечатлить, чем слабый; ты не так легко убедишь дурака, что ты философ, как философа, что ты дурак». Папа, я настаиваю на том, чтобы быть эклектиком!

— Переведите дух, дочь моя, переведите дух! — встревоженно сказал мистер Йорк.

Миссис Клара перевела дух и перевела разговор на другую тему. — Кстати, о цветах! — сказала она. — Вы помните, я всегда любила находить взаимосвязи вещей и еще до того, как услышала о Дельсарте, пришла к идее триединства во всем. И, кстати, я не думаю, что эта теория принадлежит ему. Мне кажется, я слышала о ней раньше. Вы знаете, как он делает: группирует все по трое, причем части эти сосуществуют, содействуют и соприсущи друг другу; например, он приводит пространство, движение и время, ни одно из которых невозможно вычислить без помощи двух других. Посмотрите, как я представляю свою Троицу с помощью трех цветов: цвет, означающий Отца, — синий, цвет созерцания, цвет бесконечного пространства, в котором парит творение, интеллектуальный цвет, цвет веры; знамя Сына — красный, это жертвенность и любовь; желтый — для Святого Духа, это просвещающий цвет. Это также цвет, выбранный Папой, который является человеческим голосом Святого Духа. Соединяясь, эти три цвета образуют белый, который является печатью Троицы. Белый — это покой, мир и блаженство.

— Значит, вы католичка! — сказал мистер Йорк, пристально вглядываясь в лицо дочери.

Она покраснела и смутилась. — Эстетически, папа!

Он опустил глаза, и на его лбу залегла легкая складка.

— Папа, — серьезно сказала она, — другого пути нет!