«The Catholic World, том 9, апрель-сентябрь 1869 г.»

«Дублинское обозрение» за апрель 1869 года. Лондон, Браун, Оутс и Ко.

Доктор Уорд об американской ортодоксии.

«Дублинское обозрение» за апрель завершает заметку о недавней книге Ф. Венингера о «Папской непогрешимости» следующим предложением: «В Соединенных Штатах, не меньше, чем на этих островах, более высокий и ортодоксальный тип католической доктрины, кажется, быстро берет верх. Богу слава!» Это подразумевает, что до сих пор низкий и неортодоксальный тип доктрины преобладал среди нас — инсинуация, не очень лестная для нашей иерархии, духовенства, профессоров теологии и католических писателей. Мы решительно отрицаем это обвинение и положительно утверждаем, что никакой тип доктрины вообще не берет сейчас верх над каким-либо другим, который ранее имел преимущество. Максимы того круга придворных канонистов, которые поддерживают превосходство епископата на соборе над папой и отрицают превосходство папы над вселенским собором, никогда не преобладали и не пропагандировались в этой стране. Догматические декреты святого престола всегда принимались здесь как обязательные для внутреннего согласия в полной мере, в какой святой престол намеревается их навязать; а что касается сыновнего послушания понтификальной власти в вопросах дисциплины, Григорий XVI выразил истинное положение дел, когда сказал, что он нигде не является так полностью папой, как в Соединенных Штатах. Энциклика Пия IX была принята без единого писка оппозиции, и наша коллегия епископов в своей непоколебимой верности святому отцу, среди его борьбы с нападающими на его светскую власть, представляла универсальное мнение своего духовенства и мирян. Дух теологии, которая всегда преподавалась в наших семинариях и была распространена среди нашего духовенства, можно увидеть в трудах того великого прелата, одной из слав Ирландии и Соединенных Штатов, покойного архиепископа Кенрика. Большое количество наших епископов и ведущих священнослужителей получили основательное образование и докторскую степень в Риме, и мы уверены, что они никогда не вступали в столкновение с каким-либо кругом своих братьев, придерживающихся противоположных мнений, или не находили необходимым делать какие-либо обвинения в их ортодоксии. Мы высоко ценим великие услуги, которые доктор Уорд оказал религии, и многие благородные качества ума и сердца, которые он проявлял с самого начала своей оксфордской карьеры до настоящего момента. Мы считаем, однако, что порывистость его рвения нуждается в небольшом обуздании, и что если бы он был несколько более скуп на упреки и наставления своим братьям и отцам в Церкви, которые больше смахивают на наставника послушников, чем на редактора, его обозрение было бы гораздо более полезным, а также более общеприемлемым. Мы знаем, что наше мнение по этому вопросу разделяют некоторые из наших самых выдающихся прелатов, которые являются столь же «римскими» в своей теологии, как доктор Уорд может претендовать на то, чтобы быть, и мы думаем, что на этой стороне воды найдется немного тех, кто не согласился бы с ним.

«Церковная вышивка, древняя и современная, практически проиллюстрированная». Анастасии Долби, бывшей вышивальщицы королевы. «Церковные облачения; их происхождение, использование и орнамент». Того же автора. Продается Католическим издательским обществом, 126 Нассау-стрит, Нью-Йорк.

Эти два элегантных тома предоставляют полное и практическое описание каждого вида церковного облачения, от римского воротника до фанона, который, как сообщает нам мисс Долби, «относится только к облачению суверенного понтифика». Авторша — «ритуалистка» и, как будет видно, высшего порядка той грозной секты Английской Церкви, как она установлена законом. Ее книги полны дорогостоящих гравюр, том о церковной вышивке украшен прекрасным иллюминированным фронтисписом — антепендиумом и фронталом для великих праздников, а том о церковных облачениях — изображением Понтификальной Высокой Мессы, на которой диакон немного не на своем месте для такой мессы, согласно обряду, как он совершается «римским послушанием», но который, как мы полагаем, строго соответствует «англиканскому послушанию». Мы улыбаемся этой милой части предположения, но прощаем мисс Долби от всего сердца, ибо мы получили величайшее удовольствие и пользу от использования ее ценных книг. Хотя тома дорогостоящие, информация, которую они содержат, была бы сочтена дешевой при тройной цене теми, кто заинтересован в оснащении святого святилища всем, что к нему относится, с хорошим вкусом. Авторша — практичная работница и не только говорит нам, что делать, но и, что имеет высочайшее значение для многих из нас, как это делать.

«Ковчег Завета; или, серия кратких бесед о радостях, скорбях, славе и добродетелях Преблагословенной Матери Божьей». Преподобного Т. С. Престона. Нью-Йорк: Роберт Коддингтон.

Это новое издание работы, уже, мы уверены, широко известной и высоко ценимой. Оно подготовлено преподобным автором, чтобы соответствовать прекрасному посвящению месяца мая, и мы не колеблясь скажем, что это лучшая книга для этой цели из когда-либо написанных. Поистине освежает встретить книгу, подобную этой, когда у кого-то было пресыщение (а у кого его не было) многими слащавыми «Месяцами Марии», со страниц которых от нас ожидалось собирать цветы благочестия для нашего духовного наслаждения сладким сезоном, посвященным Пресвятой Деве.

«Генерал; или, Двенадцать ночей в лагере охотника». Повествование из реальной жизни. Иллюстрировано Г. Г. Уайтом. Бостон: Ли и Шепард.

Это отчет о делах клуба D—— во время одной из его ежегодных экскурсий. Он перемежается историями, рассказанными у костра «генералом» о его собственных приключениях на западе, когда он был еще домом индейца, а иммигранты и землемеры медленно прокладывали свой путь через леса и по прериям.

Клуб расположился лагерем возле Лебединого озера, в двух милях к востоку от Миссисипи, и в течение двенадцати дней предавался всем удовольствиям и волнениям охоты и рыбалки. Они хорошо провели время, и почти завидуешь им свежему, чистому воздуху, свободе, бодрящему спорту и наслаждению природой. Автор считает, что «больше палаток и меньше отелей во время отпуска сделали бы наших профессионалов более энергичными. Мусхед и Адирондак — лучшие восстановители, чем Саратога, Кейп-Мей и Рейн; а удочки и охотничьи ружья — одни из самых лучших гимнастических снарядов для колледжа». Лето приближается, и этот совет можно было бы опробовать. Приключения генерала и охотников на Лебедином озере очень приятно скоротали бы часы теплого летнего дня в Адирондаке или на озере Джордж.

«Воспоминания о Феликсе Мендельсоне Бартольди». Социальная и художественная биография. Элизы Полько. Перевод с немецкого леди Уоллес. Нью-Йорк: Лейпольдт и Холт. 1869.

Женская книга на каждой странице и строке, очаровательная своей простотой и приятными сплетнями. Мадам Полько была другом и восторженной поклонницей великого музыканта. Все, что он когда-либо делал, говорил или писал, она рассказывает нам с видом гордости и серьезности, сравнимым только с наивным рассказом обо всех чудесных проделках и преждевременном интеллекте младенца, свойственном молодым матерям.

Эти воспоминания подойдут, чтобы скоротать мечтательный летний час, когда ум нуждается в отдыхе и не способен вынести ничего тяжелее невинного лепета детей и успокаивающего звука морских волн.

«Фернклифф». 1 том, 12-й формат. Филадельфия: П. Ф. Каннингем. 1869.

«Фернклифф» — интересная повесть об «английской деревенской жизни». Автору посчастливилось дать нам сцены и персонажей, которые выглядят во всех отношениях очень естественно и поэтому чрезвычайно интересны. Редко можно найти книгу, содержащую так много персонажей, каждый из которых обладает какой-то особенностью, и все они подчинены главному, что так необходимо для полного развития сюжета.

Книга аккуратно напечатана на хорошей бумаге и делает честь предприимчивому издателю, который, как мы рады видеть, принимает «ситуацию» и делает свои книги в соответствии с улучшениями века в стиле и манере оформления. Мы хотели бы, чтобы все наши издатели делали то же самое; ибо давно пора, чтобы католические книги появлялись в таком же хорошем наряде, как и некатолические.

«Соленый Дик». Мэй Маннеринг. Бостон: Ли и Шепард. Стр. 230. 1869. «Ковчег острова Вязов». Преподобного Элайджи Келлога. Бостон: Ли и Шепард. Стр. 288. 1869.

В этих томах мы имеем, в дополнение к обычному количеству забавных инцидентов и поразительных приключений, неотделимых от морских путешествий, очень полное и интересное описание жизни на островах Чинча, великом депо гуано; приятные проблески Лимы, Рио-де-Жанейро и Гаваны; графические детали столкновений с морскими львами и т. д.; ужасный шторм в Мексиканском заливе с чудесным спасением от кораблекрушения путем буквально «вливания масла в неспокойные воды», все это приятно разнообразно многочисленными фактами из естественной истории.

Сочетая развлечение с обучением, книги, подобные этим, имеют большое очарование для мальчиков и могут в большинстве случаев быть безопасно рекомендованы.

«Рассказы Дотти Димпл». «Дотти Димпл в школе». Софи Мэй, автора «Рассказов о маленькой Пруди». Иллюстрировано. Бостон: Ли и Шепард.

Этот рассказ — один из серии, хотя и вполне закончен сам по себе. Все они написаны восхитительно; для детских рассказов они почти идеальны. Они преподают важные уроки, не заставляя детей чувствовать, что их учат, или не вызывая у них склонности пропускать эти части. Если маленькие люди доберутся до этих книг, они обязательно прочтут их и с тех пор будут считать мисс Дотти Димпл и дорогую маленькую Пруди одними из своих самых лучших друзей. Такое перо нужно только направлять католической верой, чтобы сделать его идеальным для детей. Мы не говорим это с отсутствием признательности того, что оно уже есть, ибо его моральные уроки даны прекрасно; но чем бы они могли быть, просвещенные истиной, святостью и красотой католической веры!

«Приключения Алисы в Стране чудес». Льюиса Кэрролла. С сорока двумя иллюстрациями Джона Тенниела. Бостон: Ли и Шепард, 49 Вашингтон-стрит. 1869.

Эти приключения самые чудесные, даже для Страны чудес. Нельзя не пожалеть, что детей развлекают таким образом, а не какими-то вероятными или возможными приключениями. Они хорошо написаны, и иллюстрации превосходны.

«Джульетта; или, Сейчас и навсегда». Миссис Мадлен Лесли. Бостон: Ли и Шепард. Стр. 416. 1869.

Религиозная повесть, строго протестантская, обильно сдобренная библейскими текстами, аллюзиями и т. д., которая, несомненно, окажется глубоко интересной для тех, для чьего особого удовольствия она предназначена.

Католическое издательское общество приобрело все стереотипные пластины и книжный запас фирмы Лукас Бразерс, Балтимор. Некоторые из этих книг были распроданы в течение нескольких лет или не поддерживались постоянно перед публикой. Общество скоро выпустит новые издания всех из них.

Фирма Мерфи и Ко., Балтимор, только что выпустила издание «Конца споров» Милнера в бумажных обложках, которое продается по семьдесят пять центов за экземпляр.

Мистер П. Ф. Каннингем, Филадельфия, скоро опубликует «Католическую доктрину, как определено Тридентским собором», изложенную в серии конференций, прочитанных в Женеве во время Юбилея 1851 года преподобным отцом Нампоном из Общества Иисуса; предложенную как средство воссоединения всех христиан. Это будет том в восьмую долю листа объемом около 600 или 700 страниц.

От Робертс Бразерс, Бостон:

Серия «Удобный том». «Реалии ирландской жизни». «Маленькие женщины; или, Мэг, Джо, Бет и Эми». Луизы М. Олкотт. 2 тома. Иллюстрировано.

Иностранные литературные заметки.

Аббат Сир, настоятель семинарии Сен-Сюльпис, некоторое время назад предпринял попытку обеспечить перевод буллы «Ineffabilis» на все письменные языки мира. В этом огромном предприятии он достиг больших успехов, и более года назад его рвение получило почетное признание святого отца в письме, адресованном ему, начинающемся: «Hinc gratissimum nobis accidit, Dilecte Fili, consilium a Te susceptum curandi, ut Apostoliae Nostrae de dogmatica Immaculati ejusdem Dei Genitricis Conceptus Definitione Litterae e latino idiomate in omnes converteretur linguas».

Католическая Ирландия внесла значительный вклад в работу аббата Сира томом, опубликованным в Дублине, содержащим буллу и ее перевод на французский, латинский и ирландский языки. Ирландский перевод выполнен преподобным Патриком Дж. Бурком, президентом колледжа Святого Джарлата в Туаме, где единственный во всей Ирландии, под покровительством и, можно сказать, национальным энтузиазмом Преосвященнейшего доктора Макхейла, язык Ирландии преподается и предпринимаются попытки его сохранить. Мы говорим «предпринимаются попытки», ибо кажется, что, за исключением холмов Коннахта, родной язык кельтской расы умер или быстро вымирает на зеленом острове. Том доктора Бурка, опубликованный в Дублине, является прекрасным образцом типографики.

Мы полагаем, хотя никогда не видели никакого объявления об этом, что доктор Бурк также является редактором «Кельтского журнала и индикатора», полумесячника, начатого в Манчестере (Англия) в январе прошлого года. Почему он называется «Кельтским», а не «Гэльским» или «Ирландским», мы не знаем, и не можем понять, почему он должен издаваться в Англии, а не в Ирландии. Две другие гэльские расы, валлийцы и бретонцы Франции, имеют периодические издания на своем родном диалекте; последние — «Feiz he Breiz», а первые — несколько.

Вымирание ирландского языка на устах миллиона людей, которые говорят на нем, может быть отнесено главным образом к двум причинам — эмиграции и безразличию его собственной расы.

Есть еще одна трудность. Его произношение больше не соответствует его принятой орфографии, и, как написано, он обременен количеством непроизносимых букв. Если язык должен продолжать существовать как письменный, радикальная реформа, подобная той, что была осуществлена чехами в богемском диалекте в конце прошлого века, абсолютно необходима. Тем временем доктор Бурк заслуживает большой похвалы за свои неустанные усилия в деле национальной литературы Ирландии.

Издательский дом Адриена Леклерка (Париж) объявляет о важной работе в печати. Это «История соборов» в десяти томах 8-го формата (больших), по 640 страниц каждый. Первый том появился 31 января. Это перевод аббатов Гошлера и Деларка с немецкого доктора Х. Й. Хефеле, профессора теологии в Тюбингенском университете. Фирма Кларк из Эдинбурга объявила об английском переводе той же работы с немецкого.

«Женская слава, или Жизнь и смерть нашей Благословенной Владычицы, Святой Девы Марии, собственной непорочной Матери Божьей и т. д.» Энтони Стаффорда, джентльмена. Лондон, 1635 г. Переиздано в 1869 г. Точное типографское воспроизведение оригинала, сохранившее всю причудливость старинных шрифтов и архаичность английского языка, предваряемое апологией автора (Стаффорда) и эссе о почитании Благословенной Девы Марии. Под редакцией преподобного Орби Шипли.

Помимо своей внутренней ценности, этот труд всегда привлекал большое внимание тем фактом, что он был написан членом Англиканской (епископальной) церкви и одобрен такими выдающимися прелатами этой конфессии, как Лод и Джаксон.

Разумеется, пуритане сочли такую книгу «чудовищно скандальной», рассматривая ее не иначе как происки папизма. А Генри Бертон, священник с Фрайдей-стрит в Лондоне, в своей проповеди «За Бога и Короля» осудил «несколько экстравагантных и папистских пассажей в ней и посоветовал людям остерегаться ее». Это стало началом полемической войны вокруг «Женской славы», которая сделала ее одним из самых примечательных произведений того времени. То, что папист мог написать такую книгу, могло бы остаться без комментариев, но то, что благородный Стаффорд из Нортгемптоншира, выпускник Ориел-колледжа в Оксфорде и убежденный сторонник Церкви Англии, совершил подобное, было в глазах пуритан непростительным грехом.

Стаффорд был известен как литератор и написал ряд других работ, большинство из которых имели причудливые названия, соответствующие вкусам того времени, например:

«Ниоба, растворенная в Ниле, или Его век, утонувший в собственных слезах», 1611 г. «Небесный пес: жизнь и смерть великого киника Диогена, которого Лаэртский назвал Canis Caelestis, Небесным псом», 1615 г.

Нападки Бертона и других вызвали к жизни «Краткую апологию, или Оправдание книги под названием "Женская слава" и т. д.», которая переиздана в четвертом издании 1869 года.

«Женская слава» — это книга подлинно английского происхождения, полностью свободная от подражания или адаптации иностранных слов, и, если не считать самых скудных набросков, единственное полное жизнеописание Благословенной Девы. С полемической точки зрения она ценна тем, что противопоставляет ясное и отчетливое признание достоинства и святости Матери Божьей, как оно понималось английскими протестантами того времени, взглядам современной епископальной «низкой церкви». В подтверждение этого можно привести цитаты из трудов таких деятелей, как Джереми Тейлор, епископ Булл, епископ Пирсон, архидиакон Фрэнк и архиепископ Брамхолл. Не последним достоинством книги является аромат ее причудливого слога и образа мыслей XVII века. Так, в предисловии «К читательнице» говорится: «Здесь вам представлено, крайним почитателем вашего пола, Зерцало женского совершенства... Благодаря этому вы не сможете завивать волосы, заполнять морщины и так менять свой облик, что Природа, создавшая вас, перестанет узнавать вас и вовсе забудет свое собственное творение. Благодаря этому вы не сможете накладывать пятна на свои лица; но вы можете смыть их со своих душ». Затем следует «Гирлянда Благословенной Девы Марии».

«В имени благословенном пять букв заключено, Что в тайну пятикратную превращено; М — мирт, А — миндаль, R — роза, I — плющ, E — шиповник душистый, Вот символ святой, что нам свыше дан чистый».

То, что такая книга не нашла благосклонности в глазах лондонского «Атенеума», неудивительно. От автора «Духовных жен» и признающего басню о папессе Иоанне подлинной историей вряд ли можно было ожидать признания достоинств такого труда, как «Женская слава».

В Риме готовится славянский перевод Библии. Оригинальный славянский текст был трудом святых Кирилла и Мефодия, апостолов славян в IX веке. С течением лет оригинальный текст подвергся серьезным искажениям со стороны так называемых исправщиков и некомпетентных переписчиков, так что теперь очень трудно решить несколько важных вопросов, касающихся его. Был ли перевод сделан с латыни, греческого или иврита? Какой тип рукописей использовали эти апостолы? Какой из славянских диалектов послужил основой для перевода? И, наконец, была ли оригинальная версия написана глаголицей или кириллицей?

Основу биографических заметок о Папе Сиксте V обычно составляет ряд историй о том, что он был сыном невежественных родителей и сам пас свиней; что благодаря своим талантам он возвысился до сана кардинала и, симулируя крайнюю болезнь, доходящую до того, что он казался находящимся на пороге могилы от слабости и недугов, едва будучи избранным на папский престол, отбросил костыли и объявил себя полностью выздоровевшим.

Эти истории нашли такой отклик у составителей исторических книг, что их тщательно сохраняли, несмотря на отсутствие подтверждений со стороны современных ему историков. М. А. И. Дюмениль недавно написал жизнеописание Феличе Перетти, Папы Сикста V, в котором он показывает, что его происхождение не было низким и что он был связан с лучшими семьями своей провинции, если не считать дворянства. Истории о его болезни, симулированной слабости и притворном использовании костылей он называет вымышленными и цитирует Темпести, одного из историков конклава, избравшего Сикста: «При избрании Монтальто папой, будучи еще в расцвете сил, так как ему было всего шестьдесят четыре года и он обладал крепким и энергичным телосложением, было решено, что он проживет достаточно долго, чтобы пережить Фарнезе и его сторонников». М. Дюмениль, по-видимому, не добавил ничего нового путем исследований или открытий к материалам, которые уже были известны, а просто умело и рассудительно использовал сведения, предоставленные Темпести, Геррой, Фонтаной и другими итальянскими историками. Он свидетельствует о необычайном таланте, суждении и энергии великого понтифика, чье правление, длившееся менее пяти лет, было, к сожалению, слишком коротким, чтобы завершить обширные реформы, начатые им в светском управлении своей территорией. Сикст V был примечателен своей энергией в подавлении злоупотреблений, порядком и экономией в государственных финансах, непреклонной строгостью по отношению к преступникам, поощрением промышленности, просвещенной любовью к искусствам, что проявилось в многочисленных памятниках и покровительстве великому архитектору Фонтане, а также непоколебимой решимостью избавить Святой престол от любой зависимости от иностранных государей.

Готовится еще одна «Жизнь Сикста» бароном Хюбнером, бывшим австрийским послом во Франции, в которой он обещает представить многочисленные документы — французские, испанские и английские, — которые еще никогда не публиковались.

[Шесть абзацев были перемещены, три абзаца ближе к концу, из этого места согласно примечанию на стр. 711-2.]

«Собор в Селевкии и Ктесифоне, состоявшийся в 410 году». Сирийский текст издал, на латынь перевел и примечаниями снабдил Т. Дж. Лами. Лёвен, 1868 г.

Из древней сирийской литературы, столь богатой трудами, относящимися к церкви, ее истории, дисциплине и догматам, аббат Лами, профессор Лёвенского университета, выбрал здесь один из самых драгоценных памятников для перевода и комментария. Не менее примечательные очарованием своей античной простоты языка, чем полнотой доктрины, эти несколько страниц сами по себе почти достаточны для установления полного символизма церкви. «Confitemur etiam» — так свидетельствуют отцы Селевкийского собора — «Spiritum vivum et sanctum, Paracletum vivum, QUI EX PATRE ET FILIO in una Trinitate, in una essentia, in una voluntate, amplectentes fidem trecentorum decem et octo Episcoporum, quae definita fuit in urbe Nicea. Haec est confessio nostra et fides nostra, quam accepimus a Sanctis Patribus Nostris».

[Следующие шесть абзацев были перемещены на это место согласно примечанию на стр. 711-2.]

Напомним, что в V веке присциллиане в странах, зараженных арианской ересью, недобросовестно воспользовались особым упоминанием Константинопольским собором первого лица Троицы и отсутствием упоминания Сына, чтобы утверждать, что Сын не единосущен Отцу.

Затем последовало прямое включение слова FILIOQUE декретом Вселенского собора.

История греческого раскола вращается вокруг этого пункта, и изучающие историю церкви найдут большой интерес и твердое наставление в прослеживании причин и обстоятельств, связанных с тем фактом, что, хотя это добавление filioque на самом деле не внесло никаких изменений в доктрину церкви, хотя в IX веке западные церкви использовали его, и хотя Папа Лев III настаивал на использовании в Риме формы, принятой отцами Константинополя, и хотя между греческой и латинской церквями не было расхождений по этому догматическому пункту, тем не менее, только после завершения раскола Фотия и Михаила Керулария греки начали притворяться, что никогда не исповедовали этот догмат.

Затем следует рассмотрение этого вопроса соборами: Четвертым Латеранским (1215 г.), Третьим Лионским (1274 г.) и Флорентийским (1439 г.).

Конечно, будет видно, что важность действий Селевкийского собора заключается в том, что он состоял из сорока епископов, из которых один, по крайней мере, был участником Первого Вселенского собора в Константинополе, и что он был созван по инициативе самой Греческой церкви.

Так что, как говорят юристы, Греческая церковь в наши дни не может утверждать, что она просто противостоит латинскому нововведению.

Почти в непосредственной связи с тем, что мы здесь отмечаем по поводу книги преподобного г-на Лами, мы можем упомянуть, что «Jacobi Episcopi Edessem Epistola ad Georgium Episcopum Sarugensem de Orthographia Syriaca», столь хорошо известное, по крайней мере по репутации, востоковедам, наконец-то опубликовано в Лейпциге. Ассемани и Михаэлис часто настаивали на его печати, а кардинал Уайзмен, который проявлял к этой работе сильный и признательный интерес, подробно говорит о ней в первом томе своих «Horae Syriacae» (Рим, 1828 г.).

Монсеньор Джулиани из Вероны опубликовал работу о публичных библиотеках, в которой показывает, что библиотеки Италии обладают большим количеством томов, чем библиотеки любой другой страны в мире. Итальянские библиотеки насчитывают 6 000 000 томов; Франция — 4 389 000; Австрия — 2 400 000; Пруссия — 2 040 000; Великобритания — 1 774 493; Бавария — 1 268 000; Россия — 882 090; Бельгия — 509 100. Книжные собрания в Италии сильно разбросаны. В Париже находится треть всех библиотечных книг Франции, и большинство европейских столиц богаты в почти такой же пропорции. В Италии это не так. В Милане всего 250 000 томов в библиотеке Брера и 155 000 в Амброзианской.

Католический мир.

Том IX, № 52. — Июль 1869 г.

Колумб в Саламанке.

«...и одного твоего имени Достаточно потомкам твоим, чтобы немного прославиться: Ибо это немногое даст долгую память, Достойную поэмы и истории». (ТАССО, «Освобожденный Иерусалим»)

«Твое единственное имя прольет божественный свет на страницы истории; и твоя слава вдохновит бардов, которые еще не родились, более небесным огнем». «Освобожденный Иерусалим» Тассо.

Около трех лет назад в галерее Ассоциации художников в Нью-Йорке выставлялась большая историческая картина. Ее темой, как было объявлено, был «Колумб перед советом в Саламанке». Картина считалась достойной работой и привлекла большое внимание. На ней был изображен великий первооткрыватель, стоящий в большом зале монастыря в окружении монахов и церковников, среди которых выделяются три доминиканских монаха, которые, по-видимому, впав в припадок гнева, противостоят Колумбу с жестами яростного осуждения. Серьезный, достойный и величественный стоит великий генуэзский первооткрыватель среди них, по-видимому, единственное разумное существо в этом собрании невежества и фанатизма, жертвой которого он, очевидно, вот-вот станет. Живописный урок, который пытались донести, заключался, очевидно, в том, что это было еще одно «дело Галилея», вторая сенсация «e pur si muove», повторение излюбленного развлечения всех церковников, которое, как всем известно, заключается в преследовании первооткрывателей и подавлении знаний. И основанием для всего этого искажения фактов, как говорили, послужили страницы «Истории Колумба» Вашингтона Ирвинга.

Теперь же прочтение этих страниц показывает, что, хотя г-н Ирвинг совершил серьезную историческую ошибку, описав «совет в Саламанке», которого не существовало, он, тем не менее, прямо исключает из любого обвинения в невежестве и нетерпимости, которое может подразумеваться его словами, именно тех доминиканских монахов, которые на исторической картине г-на Кауфмана изображены как самые ярые и яростные в своем осуждении Колумба.

«Когда Колумб, — говорит Ирвинг, — начал излагать основания своей веры, монахи св. Стефана (доминиканцы) единственные уделили ему внимание, поскольку этот монастырь был более сведущ в науках, чем остальные в университете. Остальные, по-видимому, окопались за одним упрямым утверждением».

Во всем английском искусстве и литературе настолько прочно укоренились некоторые из самых оскорбительных форм антикатолических предрассудков, что всякий раз, когда какой-либо видный исторический персонаж или событие соприкасается с Католической церковью, этот случай используется, правильно или неправильно, с авторитетом или без него, и часто вопреки самой истории, чтобы проиллюстрировать какую-то фазу того, что людям угодно называть папистским невежеством и преследованием. Под темной пеленой фанатизма, которая так долго затмевала гений английской литературы, события, которые, по чести, должны и действительно служат к чести Католической церкви и ее иерархии как защитников знаний и покровителей благородных начинаний, были посредством своего рода литературного фокусничества превращены в доказательства их нетерпимости.

Больше, чем любая другая страна, Англия предоставила поразительные и отталкивающие доказательства истинности утверждения графа де Местра о том, что «история — это обширный заговор против истины». С воздетыми руками, капающими кровью невинных, она обвиняет другие нации в убийстве. Имея свод законов, черный от нетерпимости и подавления знаний, она самодовольно рассуждает о правах совести и благах образования.

В лекции о Дэниеле О'Коннелле, прочитанной в Бруклине 5 марта прошлого года, выдающийся оратор Уэнделл Филлипс из Бостона со всем своим красноречием, казалось, был почти не в состоянии должным образом охарактеризовать, описанием и иллюстрацией, ужасающую тиранию протестантской Англии против католической Ирландии, как это проявилось в дьявольской изобретательности средств, которыми она стремилась «искоренить» ирландскую национальность и уничтожить католичество. И, мог бы добавить г-н Филлипс, она была столь же последовательно фанатична у себя дома, как и в Ирландии. Здесь бедный сельский учитель, если он был католиком, который учил ребенка азбуке, за первое нарушение подлежал изгнанию, а за второе — повешению как преступник. Там, когда Оксфордский университет попросили присвоить почетную степень магистра искусств Албану Фрэнсису, ученому бенедиктинцу, его грубо отвергли только по той причине, что он был католиком. И все же тот же университет незадолго до этого присвоил ту же степень... магометанину! Старый двустишие очень избито, но в том случае оно было очень правдиво: «Турку, еврею или атеисту вход сюда открыт, Но не паписту».

«Турку, еврею или атеисту вход сюда открыт, Но не паписту».

Памятен тот факт, что сэр Исаак Ньютон особенно отличился активным участием в этом проявлении фанатизма. Он фактически приостановил подготовку к печати своих «Начал» и использовал все влияние своего положения и своего великого имени для того, чтобы англичанин, выдающийся своими добродетелями и ученостью, не мог, из-за того что он был католиком, получить дешевое признание почетной степени протестантского университета. И английский биограф Ньютона хладнокровно заявляет, что «именно это обстоятельство, возможно, в такой же степени, как и личные заслуги Ньютона, побудило университет выбрать его в следующем году своим представителем в парламенте».

Но у нас нет места, чтобы подробно останавливаться на этой теме, и мы желаем лишь отметить тот факт, что дух нетерпимого антикатолицизма настолько пропитал английскую литературу, что его выражение в той или иной форме постоянно встречается из-под перьев многих, кто лично не осознает никакого подобного вдохновения. Дух, о котором мы говорим, настолько пронизывает каждый отдел литературы — историю, биографию, путешествия, поэзию, философию, — что с юности до старости он бессознательно проникает в мыслительные процессы каждого, кто использует английский язык как средство получения или передачи знаний. Даже пока мы пишем, представляется пример этого. Вот отрывок из редакционных колонок ведущей ежедневной газеты, издаваемой в Бруклине, третьем городе Союза: «...церковь, так долго считавшаяся врагом человеческой свободы и интеллектуального прогресса, которая заключила в тюрьму Галилея и пыталась помешать Колумбу опоясать мир своей древней верой!»

«...церковь, так долго считавшаяся врагом человеческой свободы и интеллектуального прогресса, которая заключила в тюрьму Галилея и пыталась помешать Колумбу опоясать мир своей древней верой!»

И все же статья, из которой взят этот отрывок, очевидно, написана в духе, который ее автор искренне считает полностью свободным от религиозных предрассудков. Церковь пыталась помешать Колумбу! Это главная идея процитированного отрывка, как она была также вдохновением картины Кауфмана. Такие идеи и такое вдохновение являются результатом общих предрассудков и предвзятого мнения.

Конечно, мы осознаем приспосабливаемую гибкость термина «церковь», как он используется писателями, у которых есть что-то неприятное или ложное, чтобы сказать о католичестве. «Церковь» — это по очереди собор, папа, кардиналы, инквизиция, один или два епископа, кучка священников, иногда только один, король, вице-король, босоногий монах, умирающая монахиня или даже простой мирянин. На самом деле трудно и обескураживающе иметь дело с людьми, которые либо не могут, либо не хотят придерживаться какого-то стандарта значения для слов, чье правильное принятие хорошо определено и признано.

В случае с Колумбом эти искажения тем более примечательны, что не существует истории открытия Америки, не существует биографии Колумба, как бы несовершенна, как бы предвзята она ни была, после прочтения которой студент мог бы прийти к какому-либо иному убеждению, кроме того, что Колумб, отнюдь не будучи помешанным, был, напротив, способен добиться успеха в получении от Испании средств для снаряжения своей экспедиции только, всецело и исключительно благодаря поощрению и помощи, которые он получил от монахов, священников, епископов и кардиналов!

С того момента, как он ступил на испанскую землю, и до тех пор, пока он не отплыл из Палоса, щедрое сочувствие и смелая поддержка церковников никогда не покидали его. Ни на мгновение они не колебались в своей оценке его благородной натуры, его искреннего благочестия и достоинства его предприятия. От доминиканцев, запертых в монастыре св. Стефана, до Луиса де Сантанхеля, верховного казначея при королевском дворе; от святого отшельника Ла-Рабиды до великого кардинала Мендосы («человека здравого суждения, острого ума, красноречивого и способного», — говорит Вашингтон Ирвинг) — во всех них обнаруживаются тот же щедрый энтузиазм и непоколебимая смелость в поддержке предприятия странного мореплавателя.

А теперь, если г-н Кауфман или любой другой художник, желающий написать великую картину, не потакая вкусу, столь же ложному в искусстве, как и в истории, пожелает выбрать поразительный эпизод из истории Колумба, мы позволим себе предположить, что, не идя наперекор истине, он может найти его среди следующих исторических событий:

Первое. Педро Гонсалес де Мендоса, величественный и почтенный на вид, с благородными и мягкими манерами, защищающий дело Колумба перед королевой.

Второе. Монах Диего де Деса, помогающий Колумбу в тяжелой нужде из своего собственного скудного кошелька.

Третье. Хуан Перес, приор монастыря Ла-Рабида, увещевающий Колумба не оставлять свое великое предприятие и не покидать Испанию.

Четвертое. Тот же приор, седлающий мула в полночь, чтобы противостоять опасностям горных перевалов и враждебной страны, дабы ходатайствовать за Колумба перед королевой в Санта-Фе.

Пятое. Тот же благородный монах, защищающий дело Колумба перед королевой с таким рыцарским энтузиазмом, что «Изабелла никогда не слышала, чтобы предложение отстаивалось с таким честным рвением и страстным красноречием».

Шестое. Другой благородный церковник, Луис де Сантанхель, который, соперничая с великодушием Изабеллы, встретил благородное предложение королевы заложить свои королевские драгоценности, чтобы собрать необходимые средства для экспедиции Колумба, с заверением, что ей не нужно этого делать, ибо он сам предоставит деньги.

Но вернемся к «совету в Саламанке». Слово «совет» представляет идею торжественного церковного собрания: не комитета, не совета, не хунты, а чего-то грандиозного, возвышенного по достоинству и многочисленного. Когда вы говорите «совет», каждый инстинктивно представляет себе толпу митр и епископских посохов.

С той «роковой легкостью», которая является бичом исторического сочинительства, Ирвинг дал нам целую главу из девяти страниц, описывающую этот знаменитый «совет», его дебаты и его заседания, и из этой главы постепенно, хотя — мы должны по справедливости сказать г-ну Ирвингу — необоснованно, выросла история, которая благодаря тридцатилетнему повторению почти приобрела достоинство исторического факта. То, что Прескотт последовал за Ирвингом, неудивительно. То, что Ламартин пренебрег обращением к историческим источникам и говорил об Испании XV века с той удивительной непринужденностью, которая импровизирует и форму, и содержание, которая пишет апофеоз Робеспьера и называет это историей жирондистов, в которой есть, конечно, цветистое описание «последнего банкета» (которого никогда не было), еще менее удивительно. Но то, что испанец и серьезный историк, дон Модесто Лафуэнте, написал важную страницу в истории своей страны со слов совершенно постороннего человека, поразительно.

Вся третья глава и часть четвертой главы «Жизни и путешествий Христофора Колумба» Ирвинга посвящены «совету». Ирвинг представляет Фердинанда «решившим узнать мнение самых ученых людей в королевстве и руководствоваться их решением». Фердинанду де Талавере, «одному из самых эрудированных людей Испании, пользовавшемуся высоким королевским доверием», было приказано проконсультироваться с самыми учеными астрономами и т. д. После того как они полностью ознакомились с предметом, они должны были посовещаться и представить государю свое коллективное мнение. После долгого рассуждения о состоянии образования и науки в то время Ирвинг продолжает: «Таков был период, когда в коллегиальном монастыре св. Стефана был созван совет ученых клириков для исследования новой теории Колумба. Он состоял из профессоров астрономии, географии, математики и других отраслей науки, а также различных сановников церкви и ученых монахов... Среди тех, кто был убежден доводами и согрет красноречием Колумба, был Диего де Деса, достойный и ученый монах ордена св. Доминика. Он добился для Колумба беспристрастного, если не непредвзятого слушания». Ирвинг говорит о собравшемся органе как о «этой ученой хунте» и говорит, что происходили случайные конференции, но без принятия какого-либо решения.

«Талавера, которому дело было специально поручено, слишком мало ценил его и был слишком занят, чтобы довести его до конца, и поэтому расследование испытывало постоянные проволочки и пренебрежение».

Такова третья глава Ирвинга. Примечателен тот факт, что для всех важных утверждений относительно «совета» Ирвинг цитирует только один авторитет, Ремесаля, ссылаясь на книгу II, главу 27, и книгу XI, главу 7. В попытке проверить эти цитаты мы обнаруживаем, что в книге II всего двадцать две главы, а отрывок, на который ссылаются в книге XI, главе 7, находится не там, а в книге II, главе 7. Но более чем странно, что Ирвинг вообще ссылается на Ремесаля по этому предмету. Ремесаль был ученым доминиканским монахом, и его труд — это «История провинций Чиапа и Гватемала» (Америка). Его книга была завершена в 1609 году и впервые опубликована в 1619 году. Лично он был отделен от событий в Саламанке пространством в сто двадцать лет. Он не писал историю Испании в 1487 году, и то, что он говорит о Саламанке, является лишь случайным, хотя, несомненно, верным. Так, он утверждает, что с помощью доминиканцев Колумб привлек на свою сторону самых ученых людей университета, и среди многочисленных претензий на величие монастыря св. Стефана была та, что он был главной причиной открытия Индий.

«И с помощью монахов он склонил к своему мнению величайших ученых школы... Среди многих величий... одно — быть главной причиной открытия Индий».

Вернемся к Ирвингу. Он рассказывает в главе 4, что «консультации совета (сначала это был совет, затем «эта ученая хунта») в Саламанке были прерваны испанской кампанией против Малаги, прежде чем этот ученый орган смог прийти к решению, и долгое время Колумб оставался в неизвестности, тщетно ожидая отчета, который должен был решить судьбу его прошения». Таким образом, оказывается, что мнение совета не было достаточно неблагоприятным для Колумба, чтобы сразу и отрицательно отчитаться о его проекте. Затем последовала весенняя кампания 1487 года, осада Малаги, август 1487 года. «Весной 1489 года, — говорит Ирвинг, — Колумб был вызван на конференцию ученых людей, которая должна была состояться в городе Севилья».

Но если новая конференция должна решить, то какова тогда была ценность совета в Саламанке, решением которого, как сообщил нам г-н Ирвинг несколько страниц назад, король Фердинанд решил руководствоваться?

«В 1490 году Фердинанд и Изабелла триумфально вошли в Севилью. Весна и лето прошли. При дворе был Фернандо де Талавера, медлительный арбитр притязаний Колумба». Так что арбитром был Талавера, а не совет, который, отнюдь не осуждая, еще не вынес никакого решения по делу Колумба даже спустя четыре года.

Чем выше мы поднимаемся с авторитетами к эпохе «совета», тем меньше мы находим о нем и о Саламанке. Хронисты их католических величеств, Эрнандо дель Пульгар, Галиндес, Карвахаль и другие, не упоминают о нем, и Петр Мученик, Луцио Сикуло, Гонсалес де Овьедо, Лопес де Гомара и Соис также молчат по этому поводу.

Следует иметь в виду, что в отношении Колумба историческая достоверность действительно начинается с осады Гранады в 1492 году. Все, что предшествует этой эпохе, является традиционным, часто расплывчатым и неопределенным и редко подтверждается документальными свидетельствами. Совет в Саламанке, созванный по королевскому приказу, был бы санкционирован специальным эдиктом или декретом. Такового не было. Также не было никакой регулярной делегации в университет, никакой официально установленной комиссии, никаких допросов, ни реестров, ни записей, за которыми последовал бы окончательный декрет. Коллегия и монастырь св. Стефана (доминиканский) были лишь одной коллегией из многих в Саламанке, составлявших университет. Если бы такой совет, как описывает Ирвинг, когда-либо проводился там, ссылка на записанные протоколы и окончательное решение в его архивах или в архивах св. Стефана могла бы быть сделана давным-давно.

Правда заключается в том, что единственным авторитетом для любых утверждений относительно комитета космографов является отрывок из жизни великого адмирала, написанный его сыном Фернандо Колумбом. Как уже отмечалось, чем ближе мы подходим к периоду мнимого «совета», тем меньше мы слышим о нем. Эррера, чья проницательность, беспристрастность и верность общепризнаны, так рассказывает о деле космографов, но ни разу не упоминает «совет» или «Саламанку». Он говорит (1-я декада, кн. I, гл. VII), «что прошение Колумба было столь настойчиво (y tanto se porfiò en ello), что их католические величества, уделив некоторое внимание делу, передали его отцу Фердинанду де Талавере. Он (Талавера) провел собрание космографов, которые обсуждали его (qui confirieron en ello), но поскольку тогда в Кастилии было мало представителей этой профессии, и те были не из лучших в мире, а кроме того, Колумб не хотел полностью объясняться, чтобы с ним не поступили так, как в Португалии, они пришли к решению, совершенно не отвечающему тому, что он ожидал».

Во время своих переговоров в Лиссабоне с королем Португалии Колумба попросили предоставить на рассмотрение королевского совета подробный план предполагаемого путешествия с картами и документами, согласно которым он намеревался проложить свой курс. Как только они были получены, хорошо укомплектованное судно под командованием способного капитана было отправлено с приказом плыть на запад по Атлантике в соответствии с инструкциями Колумба. Через несколько дней после выхода с островов Зеленого Мыса экипаж пал духом, и судно вернулось. Секрет его миссии вскоре стал известен, и Колумб, возмущенный предательством, с отвращением покинул Португалию.

Эррера очень внимательно следует за Фернандо Колумбом, принимая во многих отрывках его самые слова. Фернандо не упоминает Саламанку, прямо говорит, что космографы были созваны вместе Талаверой и что Колумб скрыл свои самые важные доказательства, чтобы то, что случилось с ним в Португалии, не случилось с ним и в Испании.

Фернандо Колумб был человеком ученым и способным, и его история представляет большую ценность. К сожалению, работа в том виде, в каком он ее написал, утеряна. Она, конечно, была на испанском языке. Говорят, что сын его брата Диего отвез рукопись в Геную, где она была переведена на итальянский язык. Версия, используемая сейчас в Испании, переведена с итальянского и изобилует ошибками. В библиотеке Астор есть очень хорошая копия итальянского издания (Венеция, 1685 г.).

Муньос, испанский национальный историк, который следовал за Эррерой и предшествует Наваррете, был ученым с большими заслугами, талантами и широкими познаниями. Он был неутомим в исследованиях и, будучи королевским историографом, имел свободный доступ ко всем записям Испании. Он говорит, что Талавере было поручено изучить предприятие с космографами и дать свое мнение. Поскольку двор той зимой находился в Саламанке, они встретились там. Прискорбно, что не сохранилось никаких записей о конференциях, которые проходили в доминиканском монастыре св. Стефана, на основании которых можно было бы составить мнение о состоянии математики и астрономии в университете, столь знаменитом в XV веке. Тем не менее ясно, что Колумб обосновал свои предложения, представил свои доказательства и встретил каждое возражение.

Талавера, которому короли поручили комиссию собрать людей, сведущих в космографии, чтобы изучить предприятие и дать свое мнение. Хунта сформировалась в Саламанке, возможно, зимой, когда там находился двор. Жаль, что не осталось документов о спорах, которые велись в монастыре доминиканцев Сан-Эстебан, чтобы составить суждение о состоянии математики и астрономии в том университете, знаменитом в XV веке. Известно, что Колумб излагал свои предложения, объяснял свои основания и отвечал на трудности.

Муньос («История Нового Света», стр. 57, 58, 59) продолжает: «Доминиканцы ставят себе в заслугу то, что принимали в Сан-Эстебан первооткрывателя Индий, давали ему еду и другую помощь для продолжения его притязаний; и прежде всего то, что они были на его стороне в тех спорах и привлекли на свою сторону первых людей школы. В чем они приписывают главную роль брату Диего де Деса... чье влияние... способствовало признанию и принятию предприятия».

Доминиканцы справедливо гордятся гостеприимством, оказанным ими в своих монастырях первооткрывателю Америки, принимая его и предоставляя ему все необходимое для продолжения его проектов; и еще больше тем, что они выступили за него в споре, привлекая на свою сторону первых людей университета. Во всем этом большая заслуга принадлежит Диего де Деса, чье влияние способствовало признанию и принятию предприятия.

Всего несколько лет назад, в 1858 году, дон Доминго Донсель и Ордар из Саламанки опубликовал мемуары, в которых он опровергает утверждения Ирвинга.

Конференция космографов, несомненно, проводилась, но она не была того характера, который описан Ирвингом и теми, кто копирует его, и это не был «совет», с которым университет Саламанки имел хоть какую-то официальную связь.

Архивы, документы и реестры университета были изучены с самой тщательной прилежностью, и ни следа совета не зафиксировано. Реестры, в частности, превосходно велись и тщательно сохранялись, были начаты в 1464 году и записывают события, почти незначительные по интересу, но не упоминают о такой встрече или совете, о которых говорит Ирвинг. В этой связи вызывает удивление, что такие писатели, как Росселли де Лорг и Кадоре, все еще гоняются за призраком этого совета в Саламанке. Последний говорит, что его декрет был вынесен через пять лет после его первой встречи, а де Лорг предполагает, что его записи, возможно, еще могут быть найдены в архивах Симанкаса. Если бы было какое-либо решение против Колумба органом, хоть сколько-нибудь приближающимся к достоинству и важности университета Саламанки, он немедленно покинул бы Испанию, чтобы никогда не вернуться. Но мы находим его покидающим Саламанку, сильным поддержкой ее первых ученых, всего корпуса доминиканцев и папского нунция.

То, что король Фердинанд должен был направить Талаверу взять мнение космографов, совершенно естественно. Это затягивающее и уклончивое обращение с Колумбом заставило бы его сделать все, что выиграло бы время и отсрочило Колумба. Даже Изабелла, очевидно, желала откладывать до тех пор, пока успешное завершение осады Гранады не позволит им действовать в этом деле.

Обращение к комитету или совету ради неопределенной задержки не является изобретением XIX века. Оно так же старо, если не старше, чем период Колумба. То, что Колумб, как рассказывает его сын Фернандо, колебался объясниться полностью, было естественно и, действительно, неизбежно. И с этим колебанием в его манере должен был быть оттенок пренебрежения. Очень похоже на то, что он приберег свои лучшие, самые убедительные доводы для частного уха своих особых друзей — доминиканцев, которые были восторженными защитниками его предприятия.

Мы видим, как Колумб покидает Саламанку не подавленным и побежденным, а безмятежным и со всем мужеством подтвержденного убеждения. Благородный Диего де Деса ведет его к Фердинанду и Изабелле, и вскоре после этого мы слышим гул подготовки в Палосе.

Последнему историку Колумба, г-ну Артуру Хелпсу, отделенному от Вашингтона Ирвинга периодом около сорока лет, приписывают способности, большое трудолюбие и исследования. Он, безусловно, имеет преимущество обширных и успешных открытий документов, касающихся Колумба, сделанных в Испании за этот период. Было бы разумно, поэтому, ожидать пролития большого дополнительного света и интересных деталей на такой важный эпизод, как «совет в Саламанке». Вот отчет о нем, данный г-ном Хелпсом в его «Жизни Колумба», опубликованной с начала текущего года:

«Среди лязга оружия и суеты военных приготовлений Колумб вряд ли мог получить больше, чем слабое и поверхностное внимание к делу, которое должно было казаться отдаленным и неопределенным».

«Действительно, если учесть, что самыми насущными внутренними делами королевств пренебрегают мудрейшие правители во время войны, удивительно, что ему вообще удалось получить хоть какую-то аудиенцию. Однако ему посчастливилось сразу найти друга в лице казначея двора Алонсо де Кинтильи, человека, который, как и он сам, находил удовольствие в великих делах и который добился для него слушания у испанских монархов. Фердинанд и Изабелла не отвергли его резко. Напротив, говорят, что они слушали благосклонно; и конференция закончилась тем, что они передали дело королевскому исповеднику, брату Эрнандо де Талавере, который впоследствии стал архиепископом Гранады. Этот важный функционер созвал хунту космографов (не многообещающее собрание!), чтобы посоветоваться по этому делу, и эта хунта была созвана в Саламанке летом 1487 года».

«Здесь был сделан шаг вперед; космографы должны были рассмотреть его схему, а не просто рассматривать, стоит ли она того, чтобы брать ее в расчет. Но жюри не могло быть беспристрастным. Все изобретатели в определенной степени оскорбляют своих современников, обвиняя их в глупости и невежестве. И космографические педанты, привыкшие к проторенным путям, возмутились ересью, с помощью которой этот авантюрист пытался опровергнуть веру веков. Они думали, что так много лиц, мудрых в морских делах, как те, что предшествовали генуэзскому мореплавателю, никогда не могли упустить из виду такую идею, которая пришла ему в голову. Более того, поскольку знания средних веков в основном находились в монастыре, члены хунты были преимущественно клириками и объединились, чтобы раздавить Колумба теологическими возражениями... Лас Касас проявляет свою обычную проницательность, когда говорит, что великая трудность Колумба заключалась не в том, чтобы учить, а в том, чтобы отучать; не в том, чтобы провозглашать свою собственную теорию, а в том, чтобы искоренить ошибочные убеждения судей, перед которыми он должен был защищать свое дело. В конце концов, хунта решила, что проект был «тщетным и невозможным, и что не подобает величию таких великих государей решать что-либо на таких слабых основаниях информации»».

Скудный материал, все это, для еще одной картины Кауфмана! Вот наш совет, опустившийся до хунты — хунты космографов — не собрания теологов, чтобы решить, что церковь думает о проекте, а хунты людей, предположительно знающих что-то о географии и строении земного шара! «Теологические возражения», упомянутые г-ном Хелпсом, были как раз возможностью величайшего триумфа Колумба, дав ему повод раскрыться перед друзьями и врагами в качестве, которое, как никогда не подозревали, существует в нем. Среди многих традиций в Испании, касающихся «адмирала» — традиций, подкрепленных его собственными писаниями и свидетельствами таких людей, как Лас Касас, — ни одна не установлена так хорошо, как те, что рассказывают о красноречивом вдохновении Колумба при цитировании или комментировании Священного Писания. Его совершенное знакомство с ними было не более восхитительным, чем его величественная манера декламировать их самые грандиозные отрывки.

Гумбольдт говорит, что всякий раз, когда испанец упоминает «Адмирала», он имеет в виду только одного, а именно Колумба. Так же, как мексиканцы, когда они говорят «Маркиз», имеют в виду Кортеса, а флорентийцы, когда они называют «Секретарь», имеют в виду Макиавелли.

Лютер, как мы узнаем из той замечательной книги, «Истории Реформации» д'Обинье, обнаружил, неожиданно обнаружил, к своей великой радости и удивлению, Библию, прикованную к окну в монастырской библиотеке! Не мог бы какой-нибудь современный д'Обинье сообщить нам, как это случилось, что безвестный итальянский моряк мог наткнуться на Библию в таких странах, как Италия, Португалия и Испания, мог получить разрешение читать ее — более того, мог иметь дерзость цитировать ее прямо в лицо монахам и священникам, и, что еще хуже, показать им, что он знает о ней столько же, сколько они? Мы рекомендуем эту тему редакторам д'Обинье.

Говоря, что, по нашему убеждению, жизнь Колумба еще предстоит написать, мы не высказываем нового мнения.

В этой связи хорошо замечено маркизом де Беллуа, что лучшей историей Христофора Колумба была бы коллекция его собственных сочинений, сопровождаемая комментариями. Литературные и библиографические исследования и труд в Испании позволили собрать почти все, что Колумб написал с 1492 года до периода его смерти, и их публикация необходима, чтобы показать этот поистине великий характер в его истинном свете. Если бы Колумб был просто человеком гениальным, обычной истории было бы достаточно, чтобы пересказать его жизнь. Но его душа была так же велика, как и его гений, и такая душа — ее собственное лучшее откровение. Рядом с достижениями его великого проекта, открытия нового мира за океаном, мира, который он отчетливо видел, его доминирующей мыслью было — с богатством, которое неизбежно должно быть получено из него, — отвоевать и освободить из языческих рук гробницу нашего Спасителя!

Светская история и современное нечестие инстинктивно улыбаются при виде такой простоты. Г-н Росселли де Лорг — один из немногих, кто воздал должное религиозной стороне характера великого мореплавателя; он показывает, что в Колумбе постоянство, настойчивость, храбрость и честь были не менее заметны, чем возвышенное католическое благочестие.

Завершая разговор о Саламанке, отметим, что нет более глубокого, правдивого и красноречивого комментария к ее результатам, чем слова самого Колумба, ибо он их зафиксировал. Мы цитируем Наваррете (Мадридское издание), том 1, стр. xcii:

«Диего де Деса» — доминиканский монах — «был его (Колумба) особым покровителем при Фердинанде и Изабелле и главным образом способствовал успеху его предприятия; ссылаясь на это, сам Колумб говорил, что с момента его прибытия в Кастилию этот прелат (Деса) покровительствовал ему, радел о его чести, и именно благодаря ему их величества обрели Индии». [Сноска 127]

[Сноска 127: «Por lo cual decia el mismo Colon que desde que vino á Castilla le habia favorecido aquel prelado y deseado su honora, y que el fue causa que SS. AA. tuviesen las Indias».]

Для этого отрывка Наваррете цитирует Ремесаля, «Historia di Chiapa e Guatemala». Весьма характерный для Наваррете поступок! Он не мог избежать упоминания того, что сказал Колумб, но ослабляет силу этих слов, не приписывая их сразу и напрямую надлежащему авторитету, Лас Касасу, — цитируя собственные слова Лас Касаса.