«Книга Рождества»

С тех пор Святой Николай стал особым покровителем школьников, и говорят, что некоторые обычаи дня «монтем» в Итонском колледже берут свое начало от древних празднеств в его честь.

Святой Николай — великий покровитель детей Франции, которым он приносит конфеты, если они послушны, и розги, если они озорничают. В Германии он выступает в роли передового курьера, проверяющего поведение детей, раздает сладости и обещает тем, у кого хорошие показатели, дополнительную награду, которую приносит Младенец Христос во время Рождества. Но его собственное особое празднование происходит в крошечном морском порту на юге Италии, где оно причудливо переплетено с древними обычаями, возможно, сохранившимися от какого-то культа Нептуна.

В день Святого Николая, 6 декабря, моряки порта выносят образ святого из прекрасной церкви Святого Николая и в длинной процессии лодок увозят его далеко в море. Возвращаясь с ним с наступлением темноты, они встречают его кострами, факелами, всем городским людом и сотнями причудливо одетых паломников, которые приветствуют возвращающегося святого песнями и несут его от одной святыни к другой, прежде чем вернуть на попечение каноников.

У. С. Уолш цитирует автора «Книги дней» Чемберса, который пишет: «Сквозь природную скалу, образующую гробницу святого, постоянно просачивается вода, которую каноники собирают губкой, прикрепленной к тростнику, отжимают в бутылки и продают паломникам как чудодейственное средство под названием «манна Святого Николая».

Старый святой в новом мире

В то время как господствовал католицизм, Святой Николай повсюду был детским святым. В Голландии, где его образ был видоизменен воспоминаниями о Вотане, боге стихий и урожая, он пользовался особой народной любовью, которая сохранялась и в протестантские времена. Дети голландцев до сих пор верят, что Святой Николай приносит подарки, которые они всегда получают в канун его дня, 6 декабря. В Новом Амстердаме этот день был одним из пяти главных праздников года. После того как Новый Оранж стал Нью-Йорком, характерные черты голландского детского праздника перешли на близлежащий рождественский праздник, который был как английским, так и голландским. Сейчас уже нельзя сказать, когда начались эти изменения или когда они окончательно утвердились. Известно, однако, что к середине XVIII века день Святого Николая был исключен из списка официальных праздников, число которых, религиозных и патриотических вместе, тогда составляло двадцать семь. Но, с другой стороны, не в одних мемуарах и книгах воспоминаний говорится, что еще в середине XIX века некоторые консервативные старые голландские семьи по-прежнему праздновали настоящий день Святого Николая в своих домах по старинке, раздавая детям ежегодную награду в виде подарков. Не проливают света на этот вопрос и некоторые заметки в местной газете «Rivington's Gazetteer», датированные декабрем 1773 и 1774 годов и относящиеся к празднованию «годовщины Святого Николая, иначе называемого Санта-Клаусом», ибо в них говорится о светских собраниях «сыновей того древнего святого», в которых дети вряд ли могли участвовать, и они указывают на дни, которые не были ни Рождеством, ни настоящим днем Святого Николая.

Ясно, однако, что на Манхэттене в результате постепенного слияния двух старых праздников Рождество стало преимущественно детским праздником, возглавляемым детским святым, чье современное имя, Санта-Клаус, является вариантом голландского «Синтерклаас» или «Сан-Клаас». Во всех европейских странах Рождество до сих пор означает просто день рождения Христа; ибо «Старый Рождественский дед», которого мы встречаем в английских балладах прежних времен, «Рождественский отец» Чарльза Диккенса и «Пер-Ноэль» французов — это абстрактные мифические фигуры, никак не связанные со Святым Николаем. Но в любой части нашей Америки домашнее празднование Рождества сосредоточено вокруг Санта-Клауса с его грузом подарков. Чулки, которые наши дети вешают в сочельник, когда-то были башмаками, которые дети Амстердама и Нового Амстердама ставили в углу у камина в канун 6 декабря; а олени, чьи копыта слышат наши дети, представляют собой лошадь, происходящую от коня Вотана Слейпнира, на спине которого Святой Николай до сих пор совершает свои объезды в Голландии. Рождественская елка — не голландская, а немецкая; примерно в середине XIX века мы переняли ее от наших немецких иммигрантов. Но даже ее американский ребенок принимает из рук Санта-Клауса, а не Младенца Христа, как это делает маленький немец. «Крис Крингл», можно добавить, имя, которое сейчас часто ошибочно используют как синоним Санта-Клауса, является искажением немецкого «Кристкиндляйн» (Младенец Христос).

Миссис Скайлер Ван Ренсселер из «Истории города Нью-Йорка»

Святой Фома

Еще один из святых праздничного сезона — сомневающийся Фома, чей праздник по совпадению приходится на 21 декабря, как раз тогда, когда детский ум почти готов усомниться в эффективности всех этих писем Санта-Клаусу и испытывает больше чем сомнения в том, было ли поведение настолько безупречным, чтобы надеяться на рождественский чулок.

Святой Фома, по-видимому, оставался сомневающимся до самого конца, ибо в соборе Прато показывают пояс «Мадонны делла Чинтола»; ее вознесение на небо произошло, когда Фомы не было с другими апостолами, и он отказался верить их рассказу о чуде; тогда возмущенная Мадонна бросила ему свой пояс с небес в качестве доказательства — или так гласит легенда — с поясом в качестве подтверждения.

Его эмблема как апостола — строительная линейка или угольник; возможно, это связано с другой легендой о царе Индии, который приказал святому построить ему великолепный дворец. По возвращении царя и обнаружении, что деньги на это строительство были розданы беднякам, святого бросили в темницу. Прежде чем случилось худшее, царь умер и четыре дня спустя явился своему наследнику с рассказом о великолепном дворце из золота и драгоценных камней, построенном для него на небесах благодаря благотворительности святого на земле.

У. П. Р.

Крис Крингл

JUST as the moon was fading

Amid her misty rings,

And every stocking was stuffed

With childhood's precious things,

Old Kriss Kringle looked round,

And saw on the elm-tree bough,

High-hung, an oriole's nest,

Silent and empty now.

"Quite like a stocking," he laughed,

"Pinned up there on the tree!

Little I thought the birds

Expected a present from me!"

Then old Kriss Kringle, who loves

A joke as well as the best,

Dropped a handful of flakes

In the oriole's empty nest.

Thomas Bailey Aldrich

С разрешения Houghton Mifflin Company

Святейший Младенец

«СВЯТЕЙШИЙ МЛАДЕНЕЦ» из церкви Санта-Мария-ин-Арачели в Риме безмятежно улыбается с важностью сфинкса всем без исключения. Маленькие дети перед ним складывают пухлые ручки и лепечут свои хвалебные речи. Люди постарше возносят молитву о благополучном возвращении друзей издалека; иногда, в качестве уступки верующим — за плату — его возят в украшенной знаменами карете, чтобы благословить больных. Если больной должен жить, образ покраснеет; если он должен умереть, он побледнеет. Если сопровождающие его монахи случайно забудут вернуть его в роскошные ясли францисканской церкви, которой он принадлежит, возможно, он вернется по своей воле, несомый не человеческими руками, в то время как все колокола церквей и монастырей будут раскачиваться от прикосновения ангельских воинств — или так говорят римские крестьяне.

В Англии подобные изображения использовались в службе, которая следует за полуночной мессой в сочельник; как только Святые Дары благополучно возвращены в дарохранительницу, взору благоговейно поклоняющихся монахов открывается крошечная восковая кукла, тщательно запеленутая, но так, чтобы были видны розовое, бесстрастное лицо и полускрытые ручки и ножки. Священник поднимает образ и, повернувшись к ожидающим монахам, благоговейно держит его, пока в круговой процессии один за другим каждый склоняется на мгновение, чтобы поцеловать крошечную фигурку в лицо или руки, крестится и проходит дальше. Эту церемонию можно увидеть только у монахов-траппистов и только на этой одной службе рождественского сезона.

У. П. Р.

Младенец Христос

Элиза Траут рассказывает легенду о том, что каждый сочельник маленький Младенец Христос бродит по всему миру, неся на плечах связку вечнозеленых растений. По городским улицам и проселочным дорогам, вверх и вниз по холмам, к самым гордым замкам и самым убогим хижинам, сквозь холод, бурю, слякоть и лед путешествует это святое дитя, чтобы быть принятым или отвергнутым у дверей, где он просит о помощи. Те, кто хочет пригласить его и ждет его прихода, ставят в окне зажженную свечу, чтобы указать ему путь сюда. Они также верят, что он приходит к ним в облике любого просящего милостыню странника, который смиренно стучится в их двери за пропитанием, тем самым испытывая их доброту. Во многих местах помощь, оказанная нищему, рассматривается как гостеприимство, проявленное к Христу.

Апрельская малышка благодарна

27 ДЕКАБРЯ. — Я полагаю, сейчас модно считать Рождество довольно грубым и скучным праздником, временем, когда вас приглашают переедать и притворяться веселыми без веской причины. На самом деле, это одно из самых красивых и поэтичных установлений, если соблюдать его должным образом, и после того, как вы были более или менее неприятны всем целый год, это благословение — быть вынужденным в этот один день быть любезным, и, конечно, восхитительно иметь возможность дарить подарки, не терзаясь убеждением, что вы балуете получателя и потом будете за это страдать. Слуги — это просто большие дети, и они становятся такими же счастливыми, как дети, от маленьких подарков и вкусной еды, и за несколько дней до этого, каждый раз, когда трое малышей выходят в сад, они ожидают встретить Младенца Христа с Его руками, полными подарков. Они твердо верят, что именно так приносятся их подарки, и это такая очаровательная идея, что Рождество стоило бы праздновать ради нее одной.

Поскольку соблюдается великая тайна, приготовления ложатся полностью на меня, и это не очень легкая работа, когда так много людей в нашем собственном доме и на каждой из ферм, и все дети, большие и маленькие, ожидают своей доли счастья. Библиотека непригодна для использования за несколько дней до и после, так как именно там у нас стоят елки и лежат подарки. Вдоль одной стороны стоят елки, а остальные три стороны уставлены столами, отдельными для каждого человека в доме. Когда елки зажигаются и сияют своим светом, озаряя счастливые лица, я забываю обо всех хлопотах, о том, сколько раз мне приходилось бегать вверх и вниз по лестнице, и о различных болях в голове и ногах, и наслаждаюсь праздником не меньше других. Сначала вводят июньскую малышку, затем остальных и нас самих в соответствии с возрастом, затем слуг, затем приходят главный инспектор с семьей и другие инспекторы с разных ферм, гувернантки, бухгалтеры и секретари, а затем все дети, толпы и толпы их — старшие ведут младших за руку и несут младенцев на руках, а матери заглядывают из-за двери. Столько, сколько может поместиться, стоят перед елками и поют две или три колядки; затем им раздают подарки, и они триумфально уходят, освобождая место для следующей партии. Мои трое малышей тоже пели во весь голос, знали они, что поют, или нет. На них были белые платья в честь этого случая, а июньская малышка была даже наряжена в одежду с открытой шеей и короткими рукавами, по обычаю тевтонских младенцев, независимо от состояния термометра. Ее ручки похожи на ручки миниатюрного боксера — я никогда не видела ничего подобного; они — гордость и радость ее маленькой няни, которая перевязала их голубыми ленточками и все время целовала их. Я, конечно, не смогу брать ее на балы, когда она вырастет, если у нее будут такие руки.

Когда они пришли пожелать спокойной ночи, все они были очень бледными и притихшими. У апрельской малышки была изможденная на вид японская кукла, которую, как она сказала, она берет в постель не потому, что он ей нравится, а потому, что ей его так жаль, он казался таким очень усталым. Они рассеянно поцеловали меня и ушли, только апрельская малышка взглянула на елки, проходя мимо, и сделала им реверанс.

«До свидания, елочки», — услышала я, как она сказала; а затем она заставила японскую куклу поклониться им, что он и сделал в очень вялой и пресыщенной манере. «Вы никогда больше не увидите таких елок», — сказала она ему, мстительно встряхнув его, — «потому что вы будете сломаны задолго до следующего раза».

Она вышла, но вернулась, как будто что-то забыла.

«Поблагодари Кристкинда так сильно, мамочка, хорошо? За все прекрасные вещи, которые Он нам принес. Я полагаю, ты сейчас пишешь Ему, не так ли?»

Из книги «Элизабет и ее немецкий сад»

ПРИБЫТИЕ ПАСТУХОВ. Лероль.

Добрый король Вацлав

GOOD King Wenceslas looked out,

On the Feast of Stephen,

When the snow lay round about,

Deep, and crisp, and even:

Brightly shone the moon that night,

Though the frost was cruel,

When a poor man came in sight,

Gath'ring winter fuel.

"Hither, page, and stand by me,

If thou know'st it, telling,

Yonder peasant, who is he?

Where and what his dwelling?"

"Sire, he lives a good league hence,

Underneath the mountain;

Right against the forest fence,

By St. Agnes' fountain."

"Bring me flesh, and bring me wine,

Bring me pine logs hither;

Thou and I will see him dine,

When we bear them thither."

Page and monarch forth they went,

Forth they went together;

Through the rude wind's wild lament,

And the bitter weather.

"Sire, the night is darker now,

And the wind blows stronger;

Fails my heart, I know not how,

I can go no longer."

"Mark my footsteps, good my page!

Tread thou in them boldly;

Thou shalt find the winter's rage

Freeze thy blood less coldly."

In his master's steps he trod,

Where the snow lay dinted;

Heat was in the very sod

Which the saint had printed.

Therefore, Christian men, be sure,

Wealth or rank possessing,

Ye who now will bless the poor,

Shall yourselves find blessing.

Version by John Mason Neale

Жан Вальжан в роли рождественского святого

Что касается путника, то он оставил свою дубинку и узел в углу. Как только хозяин ушел, он бросился в кресло и некоторое время оставался погруженным в раздумья. Затем он снял обувь, взял одну из двух свечей, задул другую, открыл дверь и вышел из комнаты, оглядываясь по сторонам, как человек, который что-то ищет. Он прошел по коридору и наткнулся на лестницу. Там он услышал очень слабый и нежный звук, похожий на дыхание ребенка. Он последовал за этим звуком и подошел к своего рода треугольной нише, построенной под лестницей, или, вернее, образованной самой лестницей. Эта ниша была не чем иным, как пространством под ступенями. Там, среди всякого рода старых бумаг и черепков, среди пыли и паутины, была кровать — если можно назвать кроватью соломенный тюфяк, настолько дырявый, что видна солома, и одеяло, настолько рваное, что виден тюфяк. Никаких простыней. Это лежало на полу.

На этой кровати спала Козетта.

Мужчина подошел и посмотрел на нее.

Козетта была в глубоком сне; она была полностью одета. Зимой она не раздевалась, чтобы ей не было так холодно.

К ее груди была прижата кукла, чьи большие, широко открытые глаза блестели в темноте. Время от времени она испускала глубокий вздох, как будто была на грани пробуждения, и почти конвульсивно сжимала куклу в своих объятиях. Рядом с ее кроватью был только один из ее деревянных башмаков.

Дверь, которая стояла открытой рядом с тюфяком Козетты, позволяла видеть довольно большую темную комнату. Незнакомец вошел в нее. В дальнем конце, через стеклянную дверь, он увидел две маленькие, очень белые кровати. Они принадлежали Эпонине и Азельме. За этими кроватями, наполовину скрытая, стояла плетенная колыбель без занавесок, в которой спал маленький мальчик, плакавший весь вечер.

Незнакомец предположил, что эта комната соединяется с комнатой четы Тенардье. Он уже собирался отступить, когда его взгляд упал на камин — один из тех огромных трактирных каминов, где всегда так мало огня, если он вообще есть, и которые так холодно выглядят. В этом камине не было огня, не было даже золы; но тем не менее там было что-то, что привлекло взгляд незнакомца. Это были два крошечных детских башмачка, кокетливых по форме и неодинаковых по размеру. Путник вспомнил изящный и незапамятный обычай, в соответствии с которым дети ставят свои башмаки в камин в сочельник, чтобы дождаться в темноте какого-нибудь сверкающего подарка от своей доброй феи. Эпонина и Азельма позаботились не упустить этого, и каждая из них поставила один из своих башмаков на очаг.

Путник наклонился над ними.

Фея, то есть их мать, уже нанесла свой визит, и в каждом он увидел новенькую и блестящую десятисушную монету.

Мужчина выпрямился и уже собирался уйти, когда глубоко в самом темном углу очага он заметил другой предмет. Он посмотрел на него и узнал деревянный башмак, ужасный башмак самого грубого покроя, наполовину развалившийся и весь покрытый золой и засохшей грязью. Это был сабо Козетты. Козетта, с тем трогательным доверием детства, которое всегда можно обмануть, но никогда нельзя обескуражить, тоже поставила свой башмак на очаг.

Надежда в ребенке, который никогда не знал ничего, кроме отчаяния, — это милая и трогательная вещь.

В этом деревянном башмаке ничего не было.

Незнакомец пошарил в жилете, наклонился и положил золотой луидор в башмак Козетты.

Затем он вернулся в свою комнату крадущейся волчьей походкой.

Виктор Гюго из «Отверженных»

Святой Брендан

SAINT BRANDAN sails the northern main;

The brotherhoods of saints are glad.

He greets them once, he sails again;

So late! such storms! The saint is mad!

He heard, across the howling seas,

Chime convent-bells on wintry nights;

He saw, on spray-swept Hebrides,

Twinkle the monastery-lights;

But north, still north, Saint Brandan steered;

And now no bells, no convents more!

The hurtling Polar lights are neared,

The sea without a human shore.

At last (it was the Christmas-night;

Stars shone after a day of storm)

He sees float past an iceberg white,

And on it—Christ!—a living form.

That furtive mien, that scowling eye,

Of hair that red and tufted fell,

It is—oh, where shall Brandan fly?—

The traitor Judas, out of hell!

Palsied with terror, Brandan sate;

The moon was bright, the iceberg near.

He hears a voice sigh humbly, "Wait!

By high permission I am here.

"One moment wait, thou holy man!

On earth my crime, my death, they knew;

My name is under all men's ban:

Ah! tell them of my respite too.

"Tell them, one blessed Christmas-night

(It was the first after I came,

Breathing self-murder, frenzy, spite,

To rue my guilt in endless flame),—

"I felt, as I in torment lay

'Mid the souls plagued by heavenly power,

An angel touch mine arm, and say,—

'Go hence, and cool thyself an hour!'

"'Ah! whence this mercy, Lord?' I said.

'The leper recollect,' said he,

'Who asked the passers-by for aid,

In Joppa, and thy charity.'

"Then I remembered how I went,

In Joppa, through the public street,

One morn when the sirocco spent

Its storms of dust with burning heat;

"And in the street a leper sate,

Shivering with fever, naked, old;

Sand raked his sores from heel to pate,

The hot wind fevered him fivefold.

"He gazed upon me as I passed,

And murmured, 'Help me, or I die!'

To the poor wretch my cloak I cast,

Saw him look eased, and hurried by.

* * * *

"Once every year, when carols wake,

On earth, the Christmas-night's repose,

Arising from the sinner's lake,

I journey to these healing snows.

"I stanch with ice my burning breast,

With silence balm my whirling brain.

O Brandan! to this hour of rest,

That Joppan leper's ease was pain."

Tears started to Saint Brandan's eyes;

He bowed his head, he breathed a prayer,

Then looked—and lo, the frosty skies!

The iceberg, and no Judas there!

Matthew Arnold

День Святого Стефана, или День подарков

В старой Англии день Святого Стефана празднуется главным образом под названием «День подарков» (Boxing Day) — не по кулачным причинам, а потому, что в этот день существовал обычай, согласно которому люди из более скромных слоев общества ходили по домам с рождественской коробкой и выпрашивали деньги у покровителей и работодателей. Отсюда фраза «рождественская коробка» стала означать подарки, сделанные в это время детям или подчиненным, даже после того, как сами коробки вышли из употребления. Этот обычай имел языческое происхождение и возвращает нас к римским Паганалиям, когда глиняные коробки, в которые через отверстие опускали деньги, подвешивали для сбора пожертвований на этих сельских праздниках.

Обри в своих «Уилтширских коллекциях» описывает находку римских реликвий: «Среди прочего был глиняный горшок цвета тигля, по форме напоминающий ученическую рождественскую коробку с прорезью, вмещающий около кварты, который был почти полон денег. Этот горшок я передал в хранилище Королевского общества в Грешем-колледже».

От ученической рождественской коробки, признанного института XVII века, сохранилось несколько экземпляров — маленькие и широкие бутылки из тонкой глины высотой от трех до четырех дюймов, окруженные имитацией пробок, покрытых зеленым сукном. С одной стороны есть прорезь для внесения денег; коробку нужно разбить, прежде чем деньги можно будет извлечь.

У. П. Р.

Святой Василий в Трикале

Трикала очень турецкая, находясь в греческих руках всего восемь лет; но хотя вы видите мечети и решетчатые окна на каждом шагу, греков почти не осталось; когда его правление заканчивается, мусульманин пакует багаж; он не будет жить в подчинении у неверных. Здесь очень убого, и по базару течет открытая сточная канава; но, тем не менее, прогулка у реки приятна, и к вечеру женщины спускались к ручью, чтобы постирать и принести домой воду в причудливых круглых бутылках. Я думаю, одно из самых заметных различий между турком и греком — это побелка. Греки любят побелку; дома, церкви, общественные здания снаружи чрезмерно чисты и обещают то, чего интерьер не может выполнить. Это особенно заметно в Трикале, где коричневые глинобитные дома турецких времен быстро превращаются в белые греческие.

Канун дня Святого Василия — то есть канун греческого Нового года — очень заметный день в периоде двенадцати дней, и день, когда все веселятся. Убогие улицы Трикалы даже выглядели яркими, когда группы нарядно одетых детей, да что там, даже взрослых молодых людей, ходили вокруг, распевая песни календ — греческих календ, то есть, которые, хотя и на двенадцать дней позже наших, наконец наступили. И в этот канун календ эти группы маршировали по улицам, каждая несла длинный шест, к вершине которого был привязан пучок хвороста, внутри которого был спрятан колокольчик, и к которому было привязано много лоскутков цветных лент. У каждого дома певцы останавливались. Жители выходили встречать их и предлагать им угощение — инжир, орехи, яйца и другую еду, — которые складывались одним из участников группы, несшим корзину. Их песни для наших ушей были чрезвычайно уродливыми, длинными распевными историями. Я попросил священника, с которым познакомился, скопировать одну из них, из которой ниже приводится грубый перевод:—

From Cæsarea came the holy Basil;

Ink and paper in his hands he held.

Cried the crowd who saw him coming,

"Teach us letters, dear St. Basil."

His rod he left them for instruction—

His rod which buds with verdant leaves,

On which the partridges sit singing

And the swallows make their nests.

Зазвенел колокольчик в хворосте — «чаще», как они его называют, — и после окончания пения вышла хозяйка, руки которой были полны простых подарков, в обмен на которые ей вручили одну из шелковых лент с трофея. Она будет хранить ее весь следующий год, ибо она принесет ей удачу. И после многих добрых пожеланий на наступающий год труппа отправилась к другому дому... Похоже, что это самый любимый греческий метод празднования праздничного сезона. Люди нисколько не обижаются на этих постоянных посетителей и требования их гостеприимства; нет, скорее, они были бы глубоко задеты, если бы группы детей прошли мимо них.

Дж. Теодор Бент

III РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ОБЫЧАИ И ПОВЕРЬЯ

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ОБЫЧАИ И ПОВЕРЬЯ

Рождество Господа нашего Иисуса Христа

Фольклор рождественского времени

Охота на крапивника

Рождественский вертеп

Хоуденинг в Кенте

Происхождение рождественской елки

Происхождение рождественской открытки

Рождественское полено

Приходите с шумом

Башмак или чулок

Юле-Ниссен

«Хромые иголки» на Эвбее

«Кто едет за колокольчиками?»

Гости на Йоль

SOME sayes, that ever 'gainst that Season comes

Wherein our Saviours Birth is celebrated,

The Bird of Dawning singeth all night long:

And then (they say) no Spirit can walke abroad,

The nights are wholesome, then no Planets strike,

No Faiery talkes, nor Witch hath power to Charme:

So hallowed, and so gracious is the time.

William Shakespeare

Рождество Господа нашего Иисуса Христа

Когда мир просуществовал пять тысяч девятьсот лет, согласно святому Евсевию, император Октавиан повелел описать весь мир, чтобы он мог знать, сколько городов, сколько селений и сколько людей у него во всем вселенском мире. Тогда на земле был такой великий мир, что весь мир был послушен ему. И поэтому наш Господь хотел родиться в то время, чтобы было известно, что Он принес мир с небес. И этот император повелел, чтобы каждый человек шел в те города, селения или деревни, откуда он родом, и приносил с собой пенни в знак того, что он подданный Римской империи. И по тому, сколько пенни будет найдено, должно было быть известно число людей. Иосиф, который был тогда из рода Давидова и жил в Назарете, пошел в город Вифлеем и повел с собой Деву Марию, жену свою. И когда они пришли туда, поскольку гостиницы были все заняты, они были вынуждены остаться снаружи в общем месте, куда ходили все люди. И там была конюшня для осла, которого он привел с собой, и для вола. В ту ночь наша Благословенная Владычица и Матерь Божья родила нашего Благословенного Спасителя на сене, которое лежало в яслях. При каковой рождении наш Господь явил много чудес. Ибо из-за того, что мир был в таком великом мире, римляне построили храм, который назывался Храмом Мира, в котором они советовались с Аполлоном, чтобы узнать, как долго он будет стоять и существовать. Аполлон ответил им, что он будет стоять до тех пор, пока дева не родит и не принесет ребенка. И поэтому они написали на портале Храма: «Се! это храм мира, который будет стоять вечно». Ибо они хорошо полагали, что дева никогда не сможет родить и принести ребенка. Этот храм в то самое время, когда наша Владычица родила и наш Господь родился, разрушился и упал весь до основания. Из которого христианские люди впоследствии сделали на том же месте церковь нашей Владычицы, которая называется Санта-Мария-Ротонда, то есть церковь Святой Марии Круглой. Также в ту же ночь, как записывает Иннокентий III, который был Папой, в Риме забил и заструился колодец или фонтан, и бежал обильно всю ту ночь и весь тот день до реки Рима, называемой Тибр. Также после того, как записывает С. Иоанн Златоуст, три царя были в эту ночь в своих мольбах и молитвах на горе, когда появилась звезда у них, которая имела форму очень красивого ребенка, который имел крест на лбу, который сказал этим трем царям, чтобы они шли в Иерусалим, и там они найдут сына Девы, Бога и Человека, который тогда родился. Также появились на востоке три солнца, которые мало-помалу собрались вместе и стали одним. Как нам дано понять, что эти три вещи — это Божество, душа и тело, которые в трех природах собраны в одном лице. Также император Октавиан, как записывает Иннокентий, был очень желаем своим советом и своим народом, чтобы он позволил людям поклоняться ему как Богу. Ибо никогда не было до него такого великого господина и владыки мира, как он. Тогда император послал за пророчицей по имени Сивилла, чтобы спросить ее, есть ли кто-нибудь столь же великий и подобный ему на земле, или придет ли кто-нибудь после него. Так в час полудня она посмотрела на небо и увидела круг золота вокруг солнца, а в середине круга — деву, держащую ребенка на руках. Тогда она позвала императора и показала ему это. Когда Октавиан увидел это, он изумился сверх меры, на что Сивилла сказала ему: «Hic puer major te est, ipsum adora». Этот ребенок — больший господин, чем ты, поклонись ему. Тогда, когда император понял, что этот ребенок — больший господин, чем он, он не захотел, чтобы ему поклонялись как Богу, но поклонился этому ребенку, который должен был родиться. Поэтому христианские люди сделали церковь из той же комнаты императора и назвали ее Арачели. После этого случилось однажды ночью, как записывает великий мастер, который имеет большой авторитет в Писании, который называется Варфоломей, что Жезл Энгади, который находится у Иерусалима, который дает бальзам, расцвел в эту ночь и принес плоды, и дал сок бальзама. После этого пришел ангел и явился пастухам, которые пасли своих овец, и сказал им: «Я возвещаю и показываю вам великую радость, ибо Спаситель мира родился в эту ночь в городе Вифлееме, там можете вы найти Его, завернутого в пелены». И тотчас, как ангел сказал это, великое множество ангелов появилось с ним и начало петь: «Честь, слава и здравие Богу на высоте, и на земле мир людям доброй воли». Тогда сказали пастухи: «Пойдем в Вифлеем и увидим это». И когда они пришли, они нашли все так, как сказал ангел. В это время Октавиан приказал прорубить и расширить дороги и освободил римлян от всех долгов, которые они были должны ему. Этот праздник Рождества нашего Господа — один из величайших праздников всего года, и чтобы рассказать все чудеса, которые наш Господь явил, потребовалась бы целая книга; но в этот раз я оставлю и пропущу все, кроме одного, о котором я однажды слышал проповедь почтенного доктора, что какой человек, пребывающий в чистой жизни, пожелает в этот день милости у Бога, насколько это справедливо и хорошо для него, наш Господь в почтение к этому благословенному высокому празднику Своего Рождества дарует ее ему.

Из «Золотой легенды»

Фольклор рождественского времени

Шотландский фольклор гласит, что Христос родился «в полночный час в сочельник» и что чудо превращения воды в вино было совершено Им в тот же час. В некоторых частях Германии существует поверье, что «между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи перед Рождеством вода превращается в вино»; в других районах, например в Билефельде, считается, что это изменение происходит в рождественскую ночь.

Этот час также благоприятен для многих действий, и в некоторых частях Германии считалось, что если пойти на перекресток между одиннадцатью и двенадцатью часами в день Рождества и прислушаться, то «услышишь то, что больше всего касается тебя в наступающем году». Другое поверье гласит, что «если пойти в озимые в святой сочельник, то услышишь все, что произойдет в деревне в этом году».

Сочельник или Рождество — это время, когда народные оракулы работают лучше всего, особенно многие процессы, с помощью которых девушки привыкли узнавать цвет волос своего возлюбленного, красоту его лица и фигуры, его профессию и род занятий, выйдут ли они замуж или нет, и тому подобное.

Это же время наиболее благоприятно для определенных церемоний и практик (перенесенных в него из языческой древности) крестьянства Европы в отношении сельского хозяйства и смежных отраслей. Среди отмеченных Гриммом — следующие:—

В сочельник молотите сад цепом, будучи только в одной рубашке, и трава будет хорошо расти в следующем году.

Обвяжите фруктовые деревья влажными соломенными жгутами в сочельник, и это сделает их плодоносными.

В сочельник положите камень на каждое дерево, и они будут приносить больше плодов.

Бейте деревья в рождественскую ночь, и они будут приносить больше плодов.

В Херефордшире, Девоншире и Корнуолле в Англии фермеры и крестьяне «приветствуют яблони в сочельник», а в Сассексе раньше «вослили», т. е. «вассайлили», яблони и распевали им стихи в несколько примитивной манере.

Некоторые другие любопытные элементы рождественского фольклора — следующие, распространенные главным образом в Германии.

Если после рождественского обеда вы вытряхнете скатерть над голой землей под открытым небом, на этом месте вырастет «крошница».

Если в день Рождества или в сочельник вы повесите тряпку для мытья на изгородь, а затем почистите ею лошадей, они станут жирными.

Сколько раз прокукарекает петух в сочельник, столько же будет стоить четверть зерна.

Если собака воет в ночь перед Рождеством, она взбесится в течение года.

Если в сочельник дать огню погаснуть, кто-то в доме умрет.

Когда в сочельник вносят свет, если у чьей-то тени нет головы, он умрет в течение года; если половины головы — во второй половине года.

Если в сочельник с бочки слетит обруч, кто-то в доме умрет в этом году.

Если в сочельник вы сделаете маленькую кучку соли на столе, и она растает за ночь, вы умрете в следующем году; если утром она останется без изменений, вы будете жить.

Если вы носите что-то, сшитое нитками, спряденными в сочельник, никакие паразиты к вам не пристанут.

Если рубашка спрядена, соткана и сшита чистой, целомудренной девой в день Рождества, она будет защищать от свинца или стали.

Если вы родились во время проповеди в рождественское утро, вы можете видеть духов.

Если вы сожжете бузину в сочельник, вам откроются все ведьмы и колдуны округи.

Если вы украдете сено в ночь перед Рождеством и дадите немного скоту, он будет процветать, а вас не поймают на будущих кражах.

Если вы украдете что-то на Рождество, не будучи пойманным, вы можете безопасно воровать в течение года.

Если вы не будете есть бобы в сочельник, вы станете ослом.

Если вы съедите сырое яйцо натощак в рождественское утро, вы сможете носить тяжести.

Крошки, собранные за три сочельника, хороши в качестве лекарства для того, кто разочарован.

Несчастливая примета — выносить что-либо из дома в рождественское утро, пока что-то не будет внесено.

Несчастливая примета — давать соседу горящий уголь, чтобы разжечь огонь в рождественское утро.

Если огонь ярко горит в рождественское утро, это предвещает процветание в течение года; если тлеет — невзгоды.

Эти и многие другие практики, церемонии, поверья и суеверия, которые можно прочитать у Гримма, Грегора, Хендерсона, Де Губернатиса, Ортвейна, Тилте и других, кто писал о Рождестве, показывают важность, придаваемую в народном сознании времени рождения Христа, и как вокруг него, как вокруг центра, закрепились сотни обрядов и торжеств уходящего язычества, с его признанием родства всей природы, из которого выросли астрология, магия и другие псевдонауки.

Собрал А. Ф. Чемберлен

Рождество следует за Сатурналиями, то же время, то же количество праздничных дней; тогда Хозяин прислуживал Слуге, как Лорд Бесчинств.

Наши яства и наши спортивные игры, большая их часть, имеют отношение к церковным делам. Гроб наших рождественских пирогов, длинный по форме, является подражанием яслям; наш выбор королей и королев в Двенадцатую ночь имеет отношение к трем королям. Точно так же наше поедание оладий, вращение волчков, жарка сельди, «Джек из Лента» и т. д. — все это было подражанием церковным делам, эмблемами мученичества.

Застольные беседы Джона Селдена

Охота на крапивника

Обычай, который называется «охотой на крапивника», обычно практикуется крестьянством на юге Ирландии в день Святого Стефана. Он имеет большое сходство с мэнскими процедурами, описанными Уолдроном, — однако происходящими в другой день. «24 декабря, — говорит этот писатель в своем описании острова Мэн, — ближе к вечеру у слуг обычно выходной; они не ложатся спать всю ночь, а бродят повсюду, пока не зазвонят колокола во всех церквях, что бывает в двенадцать часов. После молитв они идут охотиться на крапивника; и, найдя одну из этих бедных птиц, они убивают ее и с величайшей торжественностью кладут на носилки, принося ее в приходскую церковь и хороня с причудливой торжественностью, распевая над ней заупокойные песни на мэнском языке, которые они называют ее погребальным звоном; после чего начинается Рождество».

«Крапивниковые мальчики» в Ирландии, которых также называют «Дролинами», ходят от дома к дому с целью сбора пожертвований, неся одну или несколько этих птиц посреди куста остролиста, украшенного цветными лентами; этих птиц они, подобно мэнским ряженым, убивали все утро. Ниже приводится их песня, которую они исполняют под самую монотонную музыку:—

"The wren, the wren, the king of all birds,

St. Stephen's-day was caught in the furze,

Although he is little, his family's great.

I pray you, good landlady, give us a treat.

"My box would speak, if it had but a tongue,

And two or three shillings would do it no wrong;

Sing holly, sing ivy—sing ivy, sing holly,

A drop just to drink, it would drown melancholy.

"And if you draw it of the best,

I hope, in heaven your soul will rest;

But if you draw it of the small,

It won't agree with these Wren-boys at all."

Если немедленного вознаграждения, деньгами или выпивкой, не следует в ответ на любезность их визита, добавляются какие-нибудь бессмысленные стишки, подобные следующим:—

"Last Christmas-day, I turned the spit,

I burned my fingers (I feel it yet),

A cock sparrow flew over the table,

The dish began to fight with the ladle.

"The spit got up like a naked man,

And swore he'd fight with the dripping pan;

The pan got up and cocked his tail,

And swore he'd send them all to jail."

История, рассказанная для объяснения титула «король всех птиц», данного здесь крапивнику, является любопытным образцом ирландской изобретательности и изложена в остроумных «Сказках фестивалей Манстера» ирландским слугой в ответ на вопрос своего хозяина:—

«Святой Стефан! Ну, что за чертовщина, я спрашиваю вас снова, какое мне дело до Святого Стефана?»

«Никакого, конечно, сэр, только сегодня его день, когда все мальчишки в округе ходят так с крапивником, королем всех птиц, сэр, как они говорят (потому что однажды, когда все птицы хотели выбрать короля и сказали, что возьмут ту птицу, которая взлетит выше всех, орел взлетел выше любой из них, пока, наконец, когда он не смог взлететь ни на дюйм выше, маленький плут крапивник, который прятался под его крылом, взлетел чуть выше него и был коронован королем, над орлом и всеми остальными, сэр), привязанным посреди остролиста, как вы видите, сэр, за ногу, то есть. Старый обычай, сэр».

Тщетно мы пытались установить вероятное происхождение охоты и убийства этих маленьких птиц в этот день. Традиция, которую обычно рассказывают, отнюдь не удовлетворительна. Говорят, что датская армия была бы застигнута врасплох и уничтожена ирландскими войсками, если бы крапивник не поднял тревогу, клюя крошки на барабане — остатки ужина спящего барабанщика; что разбудило его, и он немедленно забил тревогу. И что из-за этого обстоятельства крапивник стал объектом ненависти ирландцев.

Т. К. Херви

Рождественский вертеп

После Рождества, в течение оставшейся части декабря, во многих церквях Рима можно увидеть «Презепио», или изображение яслей, в которых был положен наш Спаситель. Вертеп в церкви Санта-Мария-ин-Арачели стоит того, чтобы его увидеть; эта церковь занимает место храма Юпитера и украшена некоторыми из его прекрасных колонн.

Войдя, мы обнаружили, что дневной свет полностью исключен из церкви; и пока мы не продвинулись вперед, мы не заметили искусственного света, который был так направлен, что струился колеблющимися лучами из промежуточных серебристых облаков и проливал сияние на прекрасного младенца и склонившуюся мать, которая в очень грациозной позе слегка придерживает драпировку, наполовину скрывающую ее спящего младенца от посторонних глаз. Он лежит в богато вышитых пеленках, и его фигура, как и фигура Его девственной матери, украшена бриллиантами и другими драгоценными камнями; для этой цели, как нам сообщили, принцессы и дамы высокого ранга одалживают свои драгоценности. Группы пасущегося скота, крестьяне, занятые различными делами, и другие объекты оживляют живописные декорации; каждое живое существо в группе, с глазами, устремленными к вертепу, падает ниц в поклонении.

Из «Ежегодника» Хоуна

Ходенинг в Кенте

Когда я был мальчишкой, лет сорок пять назад, в сочельник у батраков с каждой фермы в нашем приходе было принято ходить по вечерам от дома к дому с «ходенингской лошадью» — деревянной головой лошади в натуральную величину, закрепленной на палке длиной с ручку метлы. Нижняя челюсть головы крепилась на петлях; в нёбе просверливали отверстие, а другое — через лоб, выводя его к горлу; сквозь них продевали веревку, прикрепленную к нижней челюсти, и когда за нее дергали, челюсть открывалась и закрывалась; в нижнюю челюсть вбивали крупные сапожные гвозди, чтобы они напоминали зубы. Для роли лошади выбирали самого крепкого парня; он сгибался, стараясь сделать спину как можно длиннее, и опирался на палку с головой; затем его накрывали попоной, и один из товарищей забирался ему на спину. У лошади были уздечка и поводья. Затем начинались лягание, вставание на дыбы, прыжки и тому подобное, а также щелканье зубами.

Сопровождающие процессию не пели. Они просто звонили или стучали в двери домов по пути, вызывая жильцов, и просили вознаграждение. Я видел несколько таких деревянных голов, выдолбленных изнутри в горловой части, с двумя отверстиями, просверленными во лбу вместо глаз. Парень, игравший лошадь, держал в этой полости зажженную свечу, и можно представить, как жутко было любому, кто открывал дверь, увидеть такую штуку прямо перед своими глазами.

A contributor to the Church Times, Jan. 23, 1891

Происхождение рождественской елки

В одном скандинавском мифе глубокой древности рассказывается о «дереве службы», выросшем из пропитанной кровью земли, где были насильственно убиты двое влюбленных. В определенные ночи рождественского сезона на его ветвях видели таинственные огни, которые не мог погасить никакой ветер.

В одном предании описывается, как Мартин Лютер пытался объяснить жене и детям красоту заснеженного леса под усыпанным сверкающими звездами небом. Внезапно ему пришла в голову идея. Он вышел в сад, срубил маленькую елочку, притащил ее в детскую, украсил ветви свечами и зажег их.

«Существует объяснение, — говорит другой авторитет, — что это произошло от древнеегипетского обычая украшать дома во время зимнего солнцестояния ветвями финиковой пальмы — символа жизни, торжествующей над смертью, а значит, и вечной жизни в обновлении каждого щедрого года». Египтяне считали финиковую пальму эмблемой не только бессмертия, но и звездного небосвода.

На некоторые из этих традиций могло сильно повлиять то, что примерно в это время иудеи праздновали свой праздник Ханука, или Праздник огней, также известный как Праздник освящения, отличительной чертой которого являются зажженные свечи. В Германии рождественский сочельник называется Вайнахт — Ночь освящения, а в Греции примерно в это время празднуют Праздник огней.

Однако как устоявшийся обычай его можно проследить только до XVI века. В Средние века он внезапно появляется в Страсбурге; он сохранялся вдоль Рейна в течение двухсот лет, а затем, в начале XIX века, мода внезапно распространилась по всей Германии, и пятьдесят лет спустя покорила христианский мир.

У. С. Уолш в «Диковинках народных обычаев» (в сокращении)

Происхождение рождественской открытки

Рождественская открытка — законный потомок «школьных листков» или «рождественских листков», которые были популярны с начала до середины XIX века. Это были листы писчей бумаги, иногда окруженные теми отвратительными и вычурными росчерками пера, образующими птиц, завитки и т. д., столь неестественно милыми сердцу учителей чистописания, а иногда с гравюрами на меди в заголовке, простыми или раскрашенными. Школьники использовали их перед праздниками для тщательно написанных писем, демонстрирующих успехи, достигнутые ими в сочинении и каллиграфии. По словам одного автора, воспитанники благотворительных школ были крупными покупателями этих листков и в рождественское время разносили их по своему приходу, чтобы показать и заодно выпросить мелочь.

Собственно рождественская открытка берет свое начало в 1846 году. Мистер Джозеф Кандалл, лондонский художник, утверждает, что выпустил первую из них в том году. Она была напечатана литографским способом, раскрашена вручную и имела обычный размер дамской визитной карточки.

Однако лишь к 1862 году этот обычай получил хоть какое-то распространение. Тогда были проведены эксперименты с карточками размером с обычную визитную карточку, на которых было просто написано «Счастливого Рождества» и «Счастливого Нового года». После этого стали добавлять изображения малиновок и веточек остролиста, тисненые фигурки и пейзажи. «У меня сейчас перед глазами оригинальные эскизы, — писал "Люк Лимнер" (Джон Лейтон) в лондонский "Publishers' Circular" 31 декабря 1883 года: — они были изготовлены фирмой Goodall & Son. Видя растущий спрос и большие продажи за рубежом, этот дом выпустил (в 1868 году) "Красную Шапочку", "Отшельника в своей келье" и многие другие сюжеты, в которых снег и малиновка играли свою роль».

У. С. Уолш в «Диковинках народных обычаев»

Рождественское полено

Среди домашних обрядов, которые в этот вечер соблюдают те, кто хочет встретить Рождество по старинному православному обычаю, первым следует отметить обряд рождественского полена. Это огромное бревно, которое в древние времена, сообразуясь с размерами огромного очага, часто представляло собой комель большого дерева, было принято вносить в дом с большой торжественностью и под звуки музыки.

В «Зимних ночах» Дрейка упоминается рождественское полено, «лежащее в тяжелом величии на полу кухни», пока «каждый не споет свою рождественскую песню, стоя на его середине», — прежде чем его предадут пламени, которое

"Went roaring up the chimney wide."

Это рождественское полено, согласно Геррику, следовало зажигать от головни прошлогоднего полена, которую бережно откладывали для этой цели, и во время церемонии зажигания должна была звучать музыка.

Это полено, по-видимому, считалось освящающим кровлю дома и, вероятно, почиталось защитой от тех злых духов, над которыми этот сезон во всех отношениях был триумфом. Соответственно, с предписанными церемониями в отношении него смешивались различные суеверия. Из уже процитированного по этому вопросу источника мы узнаем, что его чудодейственные свойства не проявятся, если его не зажечь чистыми руками — указание, вероятно, включающее в себя как полезный бытовой совет прислуге, так и, возможно, мораль более высокого порядка:

"Wash your hands or else the fire

Will not tend to your desire;

Unwash'd hands, ye maidens, know,

Dead the fire though ye blow."

Вокруг этого огня, когда он был должным образом зажжен, раздавалось гостеприимство вечера; и пока пламя играло вокруг него и над ним, с собственной приятной песней, песня, сказка и шутка весело ходили по кругу.

Т. К. Херви

Приходи с шумом

COME bring with a noise,

My merry merry boys,

The Christmas log to the firing;

While my good dame, she

Bids ye all be free,

And drink to your heart's desiring.

With the last year's brand

Light the new block, and

For good success in his spending,

On your psaltries play,

That sweet luck may

Come while the log is a tending.

Drink now the strong beer,

Cut the white loaf here,

The while the meat is a shredding,

For the rare mince-pies;

And the plums stand by,

To fill the paste that's a kneading.

Robert Herrick

Башмак или чулок

IN Holland, children set their shoes,

This night, outside the door;

These wooden shoes Knecht Clobes sees,

And fills them from his store.

But here we hang our stockings up

On handy hook or nail;

And Santa Claus, when all is still,

Will plump them, without fail.

Speak out, you "Sober-sides," speak out,

And let us hear your views;

Between a stocking and a shoe,

What do you see to choose?

One instant pauses Sober-sides,

A little sigh to fetch—

"Well, seems to me a stocking's best,

For wooden shoes won't stretch!"

Edith M. Thomas

С разрешения Houghton Mifflin Company

Юле-ниссен

Не знаю, как обошлись сорок лет моего отсутствия с «Юле-ниссеном», рождественским эльфом моего детства в далекой Дании. Он был уже довольно стар, седой и сгорбленный, и были признаки того, что его время почти вышло. Так что, возможно, его уже уложили на покой. Я узнаю это, когда поеду туда в следующий раз. Когда я был мальчиком, мы никогда не садились за ужин в сочельник, пока миску риса с молоком не относили на чердак, где он жил вместе с куницей и ее детенышами и присматривал за домом — следил, чтобы все шло гладко. Я сам его никогда не встречал, но знаю, что домашняя кошка, должно быть, встречала. Несомненно, они были хорошо знакомы; ибо когда утром я приходил за миской, она была там, совершенно сухая и вылизанная дочиста, а кошка мурлыкала в углу. Так что, находясь там всю ночь, она, должно быть, видела его и, вероятно, разговаривала с ним...

Ниссен был членом семьи, как видите, — очень даже членом, — и уж точно его нельзя было ставить в один ряд со скотом. И все же они были его особой заботой; он держал их в тишине, следил, когда конюх забывал, чтобы они были должным образом устланы, вычищены и накормлены. Он был очень хорошо известен работникам на ферме, и они говорили, что он выглядел как маленький старичок, весь в сером, в остроконечной красной ночной шапочке и с длинной седой бородой. С ним всегда обращались вежливо, как он, собственно, и заслуживал, но Рождество было его великим праздником, когда он действительно становился его частью, и ему уделяли много внимания. Впрочем, как и всему, что жило под крышей хозяина или в пределах ее досягаемости. Даже воробьи, которые гнездились в соломенной крыше и не приносили ей никакой пользы, не были забыты. В сочельник для них выставляли в снегу сноп ржи, чтобы в эту ночь у них хотя бы было укрытие, тепло и вдоволь еды. В остальное время нам разрешалось разорять их гнезда и угощаться жареными воробьями, что было, по всем статьям, величайшим лакомством, которое у нас было. Тридцать или сорок из них, добытых при свете конюшенного фонаря и набитых в длинный чулок Ане, который мы одолжили в качестве сумки для дичи, составляли обед для всей семьи, каждый воробей — жирный кусочек. Ане была кухаркой, и я совершенно уверен, что ее жаркое из воробьев сошло бы в любом ресторане Пятой авеню за лучшее блюдо из камышевок, которое когда-либо было. Однако на Рождество их сноп был их святилищем, и никто даже не косился на них. Только прошлой зимой, когда Рождество застало меня в маленьком городке в Мичигане, когда я в унынии бродил по улицам, я наткнулся на такой сноп, поднятый на шесте во дворе, и сразу понял, что в этом доме живет кто-то из моих, кто празднует Юль по старинке. И я почувствовал, что я уже не совсем чужой.

«Выдувание Юля» с мрачной старой башни, которая восемьсот лет стояла против ветров Северного моря, было одним из обычаев старого города, которые сохраняются, как бы ни обстояли дела с Ниссе; это я знаю. На рассвете, пока люди еще завтракали, городской оркестр поднимался по многим крутым лестницам на вершину башни, и там, в хорошую или плохую погоду — а иногда с зимнего моря дуло так, что дрожали стены, — они играли четыре старых гимна, по одному на каждую сторону света, чтобы никто не был забыт. Они всегда начинали с твердого призыва Лютера «Господь — наш оплот», а мы внизу слушали благоговейно. В этих далеких звуках в раннем утреннем свете северной зимы было что-то одновременно странное и прекрасное, что-то неземное, что напоминало моему детскому воображению песни ангелов на далеких иудейских холмах. Даже сейчас, спустя столько лет, воспоминание об этом вызывает то же самое. Это не могло быть потому, что музыка была такой редкой, ведь оркестр состоял из мелких лавочников и ремесленников, которые таким образом зарабатывали честную копейку по праздничным случаям. Как ни странно, я думаю, что официальный городской плакальщик, который созывал людей на похороны, был одним из них. Это было похоже на бюргерскую стражу, полковник которой — мы считали его по меньшей мере генералом из-за огромной латунной сабли, которую он волочил, когда маршировал во главе своих людей, — был городским портным, очень маленьким, но очень воинственным человеком. Но так или иначе, это было прекрасно. С тех пор я никогда не слышал музыки, которая так тронула бы меня. Когда последний звук замер, забили большие колокола своими глубокими голосами, которые разносились далеко над полями и пустошами, и наш Юль был по-настоящему в разгаре.

Джейкоб Риис в «Старом городе»

КОЛОКОЛА. Блэшфилд.

«Хромые иглы» на Эвбее

Прежде всего, следует четко понимать, что Рождество для грека отнюдь не считается праздничным; на самом деле они смотрят на двенадцать дней, которые проходят между Рождеством и Богоявлением, скорее с отвращением, чем иначе; для них это сезон, когда призраки и домовые считаются наиболее разгульными; погода обычно холодная, неприветливая, и современные греки, как и их предки, живут довольными только тогда, когда теплые лучи животворящего солнца обжигают их. Они не могут проявить никакого энтузиазма, как мы, по поводу рождественских поленьев и пылающих костров, ибо им нечем согреться, кроме маленьких жаровен с древесным углем, способных передать тепло не более чем одной конечности за раз; вся праздничная энергия народа приберегается для Карнавала и Пасхи, когда тепло весны позволяет им снова наслаждаться жизнью на открытом воздухе — единственной терпимой, когда знаешь, на что похожи их низкие грязные дома...

В течение месяца перед Рождеством каждый благочестивый грек соблюдает строгий пост; следовательно, «стол», который в этот день накрывается в каждом доме, производит нечто похожее на праздник. На маленьком круглом столе была поставлена целая гора макарон с сыром — грубым овечьим сыром, который жег рот, как горчица, и оставлял едкий привкус, который держался там несколько дней. Не было ни тарелок, ни вилок, ни ложек. Что это была за трапеза, поистине, как будто это было соревнование в гастрономической активности! Я сильно отстал в этом состязании, и великим было мое облегчение, когда его убрали и на его месте появились сухофрукты и орехи. Чтобы запить, у нас было смолистое вино — то есть вино, которое хранилось в бочонке, покрытом изнутри смолой, что придает вкус, столь любимый греками, но почти такой же неприятный для англичанина, как пиво для тех, кто пьет его впервые. Вино, однако, развязало языки моим друзьям, которые до этого были слишком заняты, чтобы разговаривать, и они рассказали мне много интересных рождественских историй.

Прежде всего разговор зашел о неких духах, называемых «хромыми иглами», которые, как скажет вам любая эвбейская женщина низкого происхождения, посещают землю в это время года; одна хромая игла, по-видимому, предводитель, приходит в сочельник, а остальные члены племени появляются на Рождество. Они ужасные существа на вид, и, по словам моих друзей, пока они на земле, они живут в пещерах, к которым ни один разумный человек в это время года не осмелится приблизиться.

Они питаются, как амазонки древности, змеями и ящерицами, а иногда и женщинами, если им повезет заманить одну в ловушку.