«Книжный охотник дома»

Если мы читаем три книги подряд по любому одному предмету, мы знаем не просто в три раза больше, чем если бы прочитали только одну, а в тридцать раз. И наше знание предмета будет не смутным, неточным и мимолетным, а будет лаконичным, точным и постоянным. Чтобы приобрести правильное и прочное знание любого предмета, будь то событие или эпоха истории, наука или искусство или ремесло, важно, чтобы мы читали последовательно и сравнительно столько книг по этому предмету, сколько позволяют наши возможности и время. Следует также иметь в виду, что если мы довольствуемся чтением только одного тома, вполне возможно, что мы можем наткнуться на автора, который неточен или предвзят, или чья работа не представляет последней стадии наших знаний по этому предмету.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[20] Дж. Х. Бертон.

[21] Г-н Фредерик Харрисон.

[22] Г-н Фредерик Харрисон.

[23] П. Г. Хамертон.

[24] Ричард де Бери (годы жизни 1281–1345).

[25] М. Октав Юзан.

[26] Г-н А. Л. Хамфрис.

[27] Г-н Фредерик Харрисон.

[28] Г-н А. Л. Хамфрис.

[29] Нет сомнений, что своим «переводом» Бертон во многом обязан Пейну; более того, говорят, что он лишь перефразировал и переработал версию, которую Пейн незадолго до этого подготовил для Общества Вийона, добавив пояснительные примечания такого характера, что его издание необходимо держать под замком. Оно было выпущено для подписчиков самим Бертоном в Лондоне (хотя формально — «Камашастра-обществом в Бенаресе»), напечатано и, вероятно, переплетено Бриллем в Лейдене. Камашастра-общество было мифом. Десять томов (1885–1886) были проданы подписчикам по десять гиней за комплект, и весь тираж (1000 экземпляров) был раскуплен по подписке еще до выхода в свет. (Ex inform: Э. Х.-А., один из первых подписчиков и друг Бертона.) Шесть томов «Дополнительных ночей» были выпущены Бертоном в период с 1886 по 1888 год. Комплект из шестнадцати томов сейчас стоит около сорока фунтов. В 1894 году он был переиздан (Г. С. Николсом) в двенадцати томах, лишь слегка очищенных от непристойностей, текущая цена составляет около двенадцати фунтов. К этому последнему изданию прилагался дополнительный том с иллюстрациями.

[30] Г-н Фредерик Харрисон.

[31] Исаак Дизраэли.

ГЛАВА IV

РЫЦАРСТВО И РОМАНТИКА

'Mekely, lordynges gentyll and fre,

Lysten awhile and herken to me.'

Hue de Rotelande.

Однажды, задолго до того, как достопочтенный Беда закончил свою знаменитую последнюю главу в келье в Джарроу, в древней столице Сампсицераме жил святой муж по имени Гелиодор. В юности Гелиодор (как это нередко бывает с молодыми людьми) обратил свои помыслы к мирским делам; будучи натурой романтической и утомленный вечным однообразием доступных ему книг, он задумал необычайную идею — написать неправдивую книгу, книгу, которая никогда не будет поучать, указывать на мораль или показывать, где вы неправы, а будет сплошной радостью и очарованием. Охваченный этой великой идеей, робко, но уверенно, он принялся за работу.

Самое первое, что он сделал, было достаточно поразительным для тех времен. Вместо того чтобы выбрать какого-нибудь великого человека в качестве центральной фигуры и вложить свои диалоги в уста ученых мужей, отцов церкви, философов, ораторов или знаменитых поэтов, он намеренно выбрал молодого и красивого человека без особых познаний и — женщину! Это было неслыханно! Книга, объемный свиток, мелко исписанный, содержащий только приключения пары влюбленных! Чудовищно! И все же это было сделано, и свиток, найдя одобрение в глазах близкого друга, быстро переходил из рук в руки. Все были очарованы им. Это была книга, в которой были персонажи, которых можно было понять, к которым можно было даже почувствовать привязанность. Любовь пылкого юного Феагена и его дорогой Хариклеи нашла отклик во многих юных сердцах.

Тем временем Гелиодор исчезает из виду, и много лет мы ничего о нем не слышим, пока внезапно он не появляется вновь в качестве епископа в Фессалии! Теперь следует продолжение его дерзкого замысла, без которого, сомнительно, чтобы мы когда-либо услышали о нем. Был созван синод, и Гелиодор был осужден, потому что в юности написал роман. Ему предложили выбор между епископством и книгой: чтобы сохранить одно, он должен был уничтожить другое — как словом, так и делом.

На первый взгляд выбор кажется нетрудным, ибо хотя столь светское и оригинальное произведение оказалось популярным, такая популярность вряд ли могла прийтись по душе столь набожному христианину, как тот, кто уже достиг епископского сана. Но для Гелиодора его труд (который вполне мог быть делом нескольких лет) олицетворял все, что ему было наиболее дорого. Это было его представление об идеале в мирской — в противоположность духовной — жизни. Возможно, менее суровый, чем многие отцы ранней Церкви, чьи труды казались ему в юности столь утомительными, его набожность была в значительной степени смягчена милосердием и прощением, которые были вполне достойны его веры. Невозможно было отрицать те принципы рыцарской добродетели и целомудрия, которые проповедовал его роман, поэтому он предпочел остаться верным своей книге, а не своему бенефицию, и покинул Фессалию.

Такова приятная история Никифора. Но увы! Неумолимый голос современных исследований настаивает на том, что настоящим автором был вовсе не епископ, а софист, живший в третьем веке нашей эры. Как бы то ни было, я со своей стороны буду продолжать верить в старую романтическую сказку, пока для софиста не придумают лучшую.

Само произведение называется «Десять книг эфиопской истории», поскольку первая и последняя сцены происходят в Египте, но оно более известно по именам своих героев. Его популярность была огромной, и вскоре оно было переведено «почти на все языки». Позже отец Амио опубликовал версию на французском языке для Франциска I, который был настолько восхищен результатом, что сделал переводчика аббатом Белозана. Расин рассказывает нам, что именно этот древний роман впервые зажег его воображение желанием писать. Его наставник застал его за чтением и, вырвав книгу из рук, в гневе бросил ее в огонь. Расин купил другой экземпляр, который постигла та же участь. Но история настолько завладела им, что он приобрел третий и проглотил его втайне, с улыбкой предложив его своему учителю, когда уже полностью освоил содержание.

Похоже, что этот древний греческий роман был утерян на многие столетия. Однако при разграблении Буды в 1526 году рукопись была обнаружена в королевской библиотеке, где она когда-то была частью обширного собрания, накопленного Матвеем Корвином, великим королем Венгрии. Говорят, что Матвей «говорил почти на всех европейских языках», так что, несомненно, он провел немало приятных часов за этой историей. Эта рукопись (с тех пор были обнаружены и другие) была напечатана в Базеле «in officina Ioan Hervagii» в 1534 году, в формате малого кварто, набранная греческим шрифтом. [32]

Невозможно отрицать, что ранние рыцарские романы обладают притягательностью для книжного охотника. «Это серия книг, — пишет г-н Джон Ормсби, — которые в полном составе стали бы гордостью любой библиотеки в мире; которые в первых изданиях сейчас, вероятно, принесли бы сумму, почти достаточную для основания колледжа; и которые... возможно... являются столь же бесполезным набором книг, какой только можно составить из отбросов романов из библиотеки для чтения». Их бесчисленное множество раз высмеивали и порицали, даже в те времена, когда они были популярны. Викарий Ла-Манчи был не единственным, кто их не одобрял. «Во времена наших отцов, — писал старый Роджер Аскэм, судя о стаде по нескольким паршивым овцам, — не читали ничего, кроме книг о вымышленных рыцарствах, из которых человек, читая, не мог бы извлечь ничего, кроме убийства и разврата». Поссевино, ученый иезуит и знаменитый проповедник XVI века, жаловался, что последние пятьсот лет принцы Европы не читали ничего, кроме романов. Рене Анжуйский слушал, как его капеллан обличал «Ланселота», «Амадиса» и романы, к которым он был особенно привязан; но, как говорит Вильнев, уважая проповедника за его смелость, король продолжал читать их и даже сочинял новые тома, подражая им. [33]

Некоторые из этих древних историй, несомненно, полны чудовищных вымыслов. Было бы глупо ожидать, что все они достигнут высокого уровня тех великих легенд, которые сосредоточены вокруг Святого Грааля. Хорошие вещи всегда посредственно имитировались; и только более поздние серии сказок имели дело главным образом с чарами, феями и «великанами, в которых трудно поверить». Но увы! Все они без разбора попали под запрет тех, кто порицает чтение ради развлечения. Хорошее и плохое были осуждены одинаково. Однако нельзя не удивляться тому, что против них было написано так много и что многие так старались указать на их неразумность. Можно было бы подумать, что сам факт того, что все они изобилуют событиями, которые не только невозможны, но и нелепы, заставил бы этих критиков призадуматься и побудил бы их спросить себя, почему и зачем такие вещи повторялись.

Для любого человека, обладающего воображением, ответ, конечно, очевиден. Все лучшие сказки имели целью возвышение рыцарского духа и стремились достичь этой цели как с помощью аллегории, так и с помощью притчи. Должен быть поистине тупицей тот, кто не понимает их символизма. Мэлори, описывая выход Тристана на поле, хочет внушить нам мысль о том, что он был поистине «preux chevalier, sans peur et sans reproche», образцом христианского рыцаря; поэтому он сажает его на белого коня и облачает в белые доспехи, и он выезжает через калитку, «и так он вышел на поле, словно был светлым ангелом». Несомненно, те, кому отказано в понимании, горячо спорили бы о том, есть ли какое-либо основание для того, чтобы рыцарь красил свои доспехи в белый цвет. Какой здравомыслящий человек, читая «Королеву фей», мог бы подумать, что она претендует на изображение реальных сцен или событий? И все же раз за разом «чистая невозможность» этих историй приводилась в их осуждение. Поистине, не каждому человеку следует обращаться к этим древним книгам, которые

'In sage and solemn tunes have sung

Of Turneys and of Trophies hung,

Of Forests, and inchantments drear,

Where more is meant than meets the ear.'

Гаваудан, трубадур XII века, идет навстречу неразборчивому критику более чем наполовину. Пусть никто не судит, пишет он, пока не будет способен отделить зерна от плевел; «ибо глупец спешит осудить, а невежда лишь притворяется, что знает все, и размышляет о чудесах, которые слишком велики для его понимания».

«Романы, — говорит Шэрон Тернер, — это множество маленьких утопий, в которых писатель пытается нарисовать или внушить что-то, что он считает более полезным, более счастливым или более восхитительным, более превосходным или более интересным, чем мир, в котором он живет, чем персонажи, которых он наблюдает, или события или беды, которые он испытывает». И все же Данлоп, который довольно подробно исследовал рыцарские романы в своей «Истории вымысла», кажется, никогда не подозревал, что эти сказки были написаны с какой-либо иной целью, кроме развлечения, или что события, которые они описывали, воспринимались их читателями как нечто иное, кроме фактов. К Артуру он питает мало уважения, «и, — говорит он, — по мере продвижения мы не находим у него ни одного качества, кроме силы и мужества, чтобы вызвать уважение или интерес». Безусловно, замечание того, кто должен был быть мертв ко всякому чувству воображения и романтики — хотя и претендует на то, чтобы быть авторитетом в них! Учение всего артуровского цикла романов заключалось в том, «чтобы благородные люди могли видеть и учиться благородным актам рыцарства, благородным и добродетельным делам, которые некоторые рыцари совершали в те дни, благодаря которым они пришли к чести; и как те, кто был порочен, были наказаны и часто преданы позору и упреку». Поиск Святого Грааля, мотив самой изысканной серии мистических сказок, когда-либо написанных, был, как нас прямо информируют, «высоким путем нашего Господа Иисуса Христа и путем истинно доброго человека, а не грешников и неверующих». Готфрид Бульонский, герой другого цикла, был «moult preudhomme et sage et moult aymant Dieu et gens d'esglise», как мы читаем в «Le Triomphe des Neuf Preux» (фолиант, Абвиль, 1487). Нелепые сказки? Возможно; но, что касается их моральной стороны, они не сильно проигрывают при сравнении с нашей современной литературой.

Те, чье чтение ограничено литературой наших дней, не могут иметь представления о том влиянии, которое эти романы оказывали на жизнь наших предков. Это была не просто система морали, которой они учили, это была цивилизация очень высокого порядка. Когда мы склонны насмехаться над этими «нелепыми сказками», мы никогда не должны забывать, что мы в неоплатном долгу перед ними, настолько, что теряемся в созерцании этого. Нельзя отрицать, что именно благодаря изучению и преподаванию этих романов, так же как и духу, который породил их, наши предки смогли сформировать свою жизнь таким образом, чтобы повлиять на цивилизацию всего западного мира.

Нельзя утверждать, что романы были результатом рыцарства, хотя, несомненно, в более позднюю эпоху они помогали поддерживать дух рыцарства живым. Эдуард Черный Принц, сам образец средневекового рыцарства, открыто изучал древние романы в качестве образцов. Когда Педро Жестокий убедил принца защитить его дело, принцесса горько оплакивала решение своего мужа. «Я вижу, — сказал принц, которому передали ее слова, — что она хочет, чтобы я всегда был рядом с ней и никогда не покидал ее покоев. Но принц должен быть готов завоевать славу и подвергать себя всякого рода опасностям, как в старые добрые времена делали Роланд, Оливье, Ожье, четыре сына Эмона, Карл Великий, великий Леон де Бурж, Хуан де Турнан, Ланселот, Тристан, Александр, Артур и Готфрид, чье мужество, храбрость и бесстрашие, как воинские, так и героические, воспевают все романы. И клянусь Святым Георгием, я верну Испанию законному наследнику».

Оклив, немного позже, не сомневается в благотворном влиянии чтения романов. Действительно, он заходит так далеко, что призывает своего друга, сэра Джона Олдкасла, оставить изучение Священного Писания и читать «Ланселота Озерного, Вегеция, или Осаду Трои или Фив». «Что вы делаете сейчас, — говорит Кэкстон в «Книге о рыцарстве», — кроме как ходите в бани и играете в кости? ... Оставьте это, оставьте это и читайте благородные тома о Святом Граале, о Ланселоте, о Галааде, о Тристане, о Персефоресте, о Персивале, о Гавейне и многих других. Там вы увидите мужество, учтивость и благородство».

Какая еще система в этом мире могла даровать ту абсолютную безмятежность духа, которую сохраняли те, кто практиковал рыцарство среди суматохи своей жизни? Сарацины, смущенные спокойным духом своего королевского пленника, Людовика IX, приняли его смирение за гордость. Тщетно угрожали они ему пытками: король лишь отвечал: «Je suis prisonnier du Sultan, il peut faire de moi à son vouloir». И когда наконец убийца султана ворвался в его тюрьму, с руками, капающими кровью, и крича: «Что ты дашь мне за то, что я уничтожил того, кто хотел предать тебя смерти?», король был больше поражен ужасом от преступления, чем страхом за свою собственную безопасность, и оставался неподвижным, презирая отвечать. Тогда сарацин, обезумевший от спокойствия, которое он справедливо приписывал огромной силе христианского рыцарства, приставил острие своего окровавленного меча к груди короля, крича: «Fais moi chevalier, ou je te tue». «Fais toi Chrestien», — ответил бесстрашный король, — «et je te ferai chevalier».

Мы привыкли в наши дни смотреть на рыцарство просто как на рыцарский институт, который имел дело исключительно с турнирами, банкетами, странствующим рыцарством и спасением заточенных дев. Современное понимание этого термина опускает все те мягкие качества ума, которые создают истинный рыцарский характер. Мы связываем рыцарство с «честной игрой» в сочетании с «мужественностью»; и смирение не играет в нем никакой роли. Действительно, нам и в голову не приходит, что это была система «человечности, учтивости и благородства». Более того, это была религия, глубоко укоренившаяся в сердцах людей, религия, которая распространилась по всем слоям общества и которая состояла в прославлении самых благородных качеств человеческой природы; и она оставила неизгладимый след в нашем национальном характере. Рыцарство не умерло сегодня, как так часто восклицают легкомысленные люди; оно никогда не умрет, пока сохраняются наши национальные черты, хотя сегодня оно проходит под другим именем. «Спорт» — называем мы это сейчас, и мы гордимся тем, что являемся «спортивными» даже в час смерти — свидетельство тому бесчисленные примеры, вызванные недавней великой войной.

Бертран дю Геклен, один из величайших и самых бесстрашных представителей рыцарского духа и самый грозный враг Черного Принца, в конце концов попал в руки англичан. Однажды в Бордо Принц вызвал его из тюрьмы и спросил, как он поживает. «Par may foy, monseigneur, — ответил Бертран, — il m'ennuye de n'entendre que le chant des Souris de Bourdeaux; je voudrois bien ouyr les Rossignols de nostre pais»; но он добавил, что любит честь больше всего остального и никогда ничто не приносило ему больше славы, чем его тюрьма, видя, что, поскольку все остальные пленники были выкуплены, он содержался там только из страха перед его доблестью. Принц Уэльский, задетый в своей чести (или, скорее, гордости) словами дю Геклена, согласился освободить Бертрана при уплате семидесяти тысяч золотых флоринов. [34] «Но что было более необычным в этом приключении, — говорит французский хронист, — так это то, что принцесса Уэльская дала ему тридцать тысяч, а сэр Джон Чандос, который взял его в плен, взял на себя обязательство выплатить то, чего не хватало, чтобы сделать сумму полной». «Спортивно», не правда ли? Поистине, мы удивительная раса, и неудивительно, что другие нации, из которых этот дух давно ушел, отчаиваются когда-либо понять нас.

Англия всегда была родиной рыцарства. Ла Коломбьер в своем «Vray Théatre d'Honneur et de Chevalerie ou le Miroir Heroique de la Noblesse» отмечает, что наибольшее количество старых романов было использовано в частности для прославления доблести рыцарей этого королевства, чем любого другого; потому что, по сути, они всегда любили такие упражнения особым образом. «Город Лондон, — пишет Франсиско де Мораес в «Пальмерине Английском», — содержал в те дни все, или большую часть, рыцарства мира». В «Персефоресте» девица говорит своему спутнику: «Sire chevalier, я с радостью побеседую с вами, потому что вы приехали из Великобритании; это страна, которую я очень люблю, ибо там обычно (coustumierement) находится лучшее рыцарство в мире; c'est le pays au monde, si comme je croy, le plus remply des bas et joyeulx passetemps pour toutes gentilles pucelles et jeunes bacheliers qui pretendent a honneur de chevalerie». [35]

Весь цикл легенд, в центре которого находится Святой Грааль, связан с Британией и только с Британией. Карлеон и Винчестер, Тинтагель и Гластонбери — вот главные этапы этого великого романа о совершенном рыцарстве; и будь то рассказ писца из Эно в XIII веке, или песня валлийского барда до нормандского завоевания, или восхваление при дворе в Париже любимым трубадуром Филиппа Августа, все это едино в отношении обстановки и главных персонажей. «Будь то ради добрых людей или ради рыцарских дел, ради учтивости или ради чести, — писал нормандский хронист Вас в середине XII века, — во времена Артура Англия несла цветок со всех близлежащих земель, да, с каждой другой земли, о которой мы знаем. Самый бедный крестьянин в своей блузе был более учтивым и доблестным джентльменом, чем опоясанный рыцарь за морем».

Существует приятная история, которая рассказывает, как Роберт Брюс, маршируя со своей армией в горах Ирландии, услышал женщину, плачущую во время одного из привалов. Он немедленно спросил, в чем дело, и ему сказали, что это маркитантка, бедная прачка, которая рожает; и поскольку взять ее с собой было невозможно, она оплакивала свою судьбу, оставаясь позади, чтобы умереть. Король ответил, что он не мужчина, кто не пожалеет женщину в такой момент. Он приказал немедленно поставить для нее палатку и чтобы другие женщины немедленно позаботились о ней; и там он задержал свое войско, пока она не родила и ее можно было везти вместе с ними. «Это, — говорит хронист, — было великой учтивостью». Рыцарство? В самом высоком смысле этого слова.

Мы должны быть осторожны, чтобы, упуская из виду многие атрибуты рыцарства, не склониться к ошибочному мнению, что оно было ограничено исключительно высшими классами. То, что рукописные тома романтических сказок, которые так охотно покупались и ценились образованными классами, никогда не могли попасть в руки грубых неграмотных крестьян, является ошибочным аргументом. Скудным был бы наш фольклор, если бы он весь передавался графически. Чосер свидетельствует о широкой популярности этих героических сказок в его дни:

'Alexaundres storie is so commune

That every wight that hath discrecioune

Hath herde somewhat or al of his fortune.'

Сюжеты этих бессмертных сказок были так же хорошо известны самым скромным, как и самым высоким в стране. У нас есть множество доказательств их популярности, когда их рассказывали перед огнем в гостинице или усадьбе. Даже в дни Мильтона было принято рассказывать рыцарские приключения и сказки у вечернего очага. Когда

the live-long daylight fail

Then to the Spicy Nut-brown Ale,

With stories told of many a feat,

How Faery Mab the junkets eat,

· · · · · ·

Where throngs of Knights and Barons bold,

In weeds of Peace high triumphs hold,

With store of Ladies, whose bright eyes

Rain influence, and judge the prise,

пока наконец

Thus done the Tales, to bed they creep,

By whispering Winds soon lull'd asleep.

Как много удовольствий этого мира упустили те, чьи пульсы никогда не волнует Дух Романтики! Довольство и Душевный покой могут быть обретены всеми, кто принесет жертвы, чтобы получить их; но Воображение нельзя получить ни за какую цену, если оно не является частью нашего первородства. Довольство может дать душевное спокойствие, которое освежает душу, но только Воображение может произвести то духовное возвышение, которое отвлекает наш ум от мирских вещей, переносит нас назад или вперед через бесчисленные века прошлого или эоны будущего и позволяет нам ехать в колеснице Феба. Это огромная библиотека сама по себе.

'He had small need of books; for many a tale

Traditionary round the mountains hung,

And many a legend, peopling the dark woods,

Nourished Imagination in her growth.'

Однажды нашему книжному охотнику довелось провести июньский день на холмах близ Винчестера. К югу от старого города есть глубокая травянистая лощина в форме полумесяца, ее южный склон окаймлен лесом; и здесь, в тени, он лежал, читая «Смерть Артура» старого Мэлори. Дойдя наконец до Благородной повести о Сангреале, он читал, как король Артур, придя «в Камелот к часу утрени в день Пятидесятницы» и пируя с братством Круглого Стола, услышал о чуде, совершенном Мерлином над мечом Балина.

Вы помните, что Балин сражался, не зная того, со своим братом Баланом, что каждый ранил другого до смерти и что они были похоронены Мерлином в одной гробнице. Затем Мерлин «своим искусством сделал так, что меч Балина был помещен в мраморный камень, стоящий прямо, величиной с мельничный жернов, и камень всегда держался над водой, и делал это много лет, и так по воле случая он приплыл вниз по течению к городу Камелоту, который по-английски есть Винчестер».

На западе холмы круто спускаются в речную долину, и книжный охотник мог разглядеть Итчен с его притоками, расположенный на богатых зеленых лугах, словно связка серебряных нитей. Поэтому он смотрел через поток и размышлял об этом чудесном камне, который всегда «держался» над водой, мече, воткнутом в него так, что была видна только рукоять, «и в рукояти его были драгоценные камни, украшенные тонкими золотыми буквами». Это был символ, который должен был доказать, что юный Галахад — haut prince, который должен достичь Сангреаля.

В тот же вечер, бродя вдоль берега реки ниже города, с головой, полной чудесной сказки, с ним приключилось приключение. Было сумерки, и он перешел поток вброд, когда внезапно увидел камень. Он лежал на боку, не более чем в дюжине шагов от воды. В этом не было никаких сомнений. Он был примерно пять футов в длину, около половины ширины и толщины, и любопытного красновато-коричневого цвета — цвета засохшей крови.

«Сэр, — сказал оруженосец, который принес весть Королю и его Рыцарям, — здесь внизу у Реки есть большой камень, который я видел плывущим над водой, и в нем я видел торчащий меч. Король сказал: Я хочу увидеть это чудо. И все Рыцари пошли с ним. И когда они пришли к реке, они нашли там плывущий камень, как будто из красного мрамора, и в нем торчал прекрасный богатый меч».

Признаюсь, что немалый трепет смешался с восторгом, когда наш книжный охотник смотрел на камень, ходил вокруг него, касался его! Затем внезапно в старом городе пробил колокол, и он вспомнил, что это канун Пятидесятницы! Та прогулка домой в сумерках была чем-то, что нелегко забыть, и ни ужин, ни трубка не могли вернуть его на землю и в двадцатый век снова. На следующее утро он встал рано, желая увидеть, остался ли какой-нибудь след от места, где произошло это чудо, ибо едва ли возможно, чтобы все приключение было чем-то иным, кроме сна. Но место было вскоре найдено, и, конечно же, там был камень или перон [36], и он мог изучать его на солнце в свое удовольствие. Как он туда попал или откуда взялся, невозможно было угадать; мел на мили вокруг не содержит ничего, кроме кремней, а перон был гладким и отполированным, «как мельничный жернов».

ПЕРОН

То, что Винчестер — не Камелот, антиквары говорили нам достаточно часто. Город Рыцарей мог быть в Западной Стране или в Уэльсе, насколько это волнует нашего книжника; но пока они не смогут представить более вероятное место и лучший перон, он будет продолжать верить сэру Томасу на слово.

Еще один момент. Я сказал, что камень лежал в нескольких шагах от воды. Вы заметите, когда совершите паломничество к камню (он лежит у брода, рядом с церковью), что земля вокруг него почти на одном уровне с водой, так что, когда река разливается, камень должен быть почти погружен: другими словами, он тогда «держался бы над водой». С берега на другой стороне легко увидеть, что река изменила свое русло на несколько ярдов, оставив камень теперь высоко и сухо. Если вы оспариваете это, что ж, тогда я могу только сказать, что камень, как «по воле случая он приплыл вниз по течению», должен был быть выброшен туда рекой во время разлива. То, что в камне есть расщелина, из которой Галахад вытащил меч, я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть; она могла закрыться, ибо с перонами такого рода все возможно, или сам камень мог перевернуться. [37] Во всяком случае, я, со своей стороны, не буду столь опрометчив, чтобы бросать подозрение на столь историческую реликвию.

Для тех материалистов, которые сомневаются, что такое событие когда-либо имело место, я предложу теорию. То, что первые двенадцать книг «Смерти Артура» были переведены с французского сэром Томасом Мэлори, кажется вероятным. Кэкстон говорит об этом в своем Предисловии, а Эпилог к Книге XII гласит: «Здесь заканчивается вторая книга сэра Тристана, которая была переведена с французского на английский. Но здесь нет пересказа третьей книги. И здесь следует благородная повесть о Сангреале, которая называется святым сосудом». Было показано [38], что истории о Святом Граале, вероятно, валлийского происхождения, и — говорят, что сэр Томас был валлийцем. Возможно ли, что он когда-либо был в Винчестере, что он бродил в канун Пятидесятницы (как наш книжный охотник) вдоль Итчена, что он подошел и размышлял над камнем (гладким и отполированным, как мельничный жернов), столь отличным от любого, который можно увидеть здесь, и что, бродя обратно в Камелот, он соткал вокруг него восхитительный роман? Во всяком случае, если он когда-либо был там, по крайней мере возможно, что это место было у него в мыслях, когда он адаптировал валлийские легенды для своей книги. Заметьте, как хорошо события, которые я описываю, согласуются с топографией места. Камень был «внизу у реки», девица, которая приходит посмотреть на чудо, «ехала вниз по реке... на белой лошади к ним», и есть упоминание о речных лугах. Трудно поверить, что сэр Томас определенно утверждал бы, что Камелот «находится в английском Винчестере», и сделал бы его главной сценой своего романа, если бы он никогда не посещал этот город.

Книга была закончена, говорит нам Кэкстон, «в 9-й год правления короля Эдуарда IV», 1469; но не была «разбита на главы, напечатана и завершена в аббатстве Вестминстер» до «последнего дня июля года господня 1485». Три недели спустя произошла судьбоносная битва — битва при Босворте, которая возложила корону на голову Гарри Тюдора. Факты, что новый король был великим благодетелем Винчестера, что он считал, что замок был построен королем Артуром, и что он привез сюда свою королеву, чтобы она родила его первенца (которого он назвал Артуром), указывают на нечто большее, чем случайная связь между городом и книгой.

Генри Тюдор также был валлийцем, и, возможно, Мэлори был знаком с королем, если не состоял в его свите. Бейл утверждает, что Мэлори был занят государственными делами. Но выводы — опасные вещи. Предисловие к «Смерти Артура» приписывает заказ книги Эдуарду IV. «...Я сделал книгу для превосходного принца и короля благородной памяти короля Эдуарда IV. Упомянутые благородные джентльмены настоятельно просили меня напечатать историю упомянутого благородного короля и завоевателя короля Артура и его рыцарей, вместе с историей святого Грааля, и о смерти и кончине упомянутого Артура; утверждая, что... на французском языке есть много благородных томов о его деяниях, а также о его рыцарях». [39] Что выглядит скорее так, как если бы Эдуард IV (у которого не было причин любить валлийцев — вы помните, что он обезглавил Оуэна Тюдора, деда Ричмонда) слышал о работе Мэлори или читал ее и хотел иметь ее в печати, хотя и не желал приписывать ее последователю ланкастерской партии. Это приятное поле для догадок, и, как бы ошибочно это ни было, приятно представить старого сэра Томаса, прогуливающегося по тем приятным лугам у реки, плетущего свой бессмертный цикл сказок.

Существует связь где-то между Мэлори и Кэкстоном тоже. В 1469 году Мэлори закончил свою книгу, а в марте того же года Кэкстон начал переводить «Сборник историй о Трое» Лефевра. Где и когда Мэлори встретил Кэкстона, который жил несколько лет в то время в Брюгге, обнаружив, что они обладают одинаковыми литературными вкусами? Передал ли Мэлори рукопись своей работы Кэкстону, находившемуся на службе у герцогини Бургундской, сестры Эдуарда IV, и показал ли великий печатник (или герцогиня) ее тому королю? Мы никогда не узнаем, и только Воображение может заполнить пробел.

Но продолжим. Это была Пятидесятница, и когда последние ноты добровольного пения эхом разнеслись среди тех «античных столпов, массивных и прочных» великой церкви, мысли нашего книжного охотника снова обратились к королю Артуру и его рыцарям. Ибо не в этот ли самый день им было даровано видение Святого Грааля, когда они сидели за трапезой в замковом зале?

«И тогда король и все сословия отправились домой в Камелот, и так пошли к вечерне в великий собор. И так после этого на ужин... Тогда вскоре они услышали треск и крик грома, что им показалось, что место должно все развалиться... Тем не менее, не было рыцаря, который мог бы произнести хоть слово долгое время... Тогда вошел в зал святой Грааль, покрытый белым самитом, но не было никого, кто мог бы видеть его [40], ни того, кто нес его... И когда святой Грааль был пронесен через зал, тогда святой сосуд внезапно исчез, так что они не знали, куда он делся: тогда у них всех появилось дыхание, чтобы говорить».

Так книжный человек поднялся на холм и вскоре оказался в прекрасном зале с его великолепными колоннами из черного мрамора, единственным остатком древней твердыни. Круглый стол (варварски раскрашенный) теперь висит на западной стене, но потребовалось немного воображения, чтобы представить его установленным посредине, покрытым прекрасной шелковой тканью («Король подошел к Опасному месту и поднял ткань, и нашел там имя Галахада»), и на нем расставлены богатые флаконы и блюда, странно сработанные и украшенные драгоценными камнями, и вокруг стола знаменитые рыцари в костюмах, странных для наших глаз... Ланселот по левую руку короля [41], то бросающий взгляд с отцовской гордостью на юного Галахада (занимающего Опасное место), то улыбающийся королеве Гвиневре, сидящей на галерее со своими девами... стены увешаны грубой тускло-красной тканью, и пучки приятно пахнущих трав висят то тут, то там, пол устлан свежим зеленым тростником, собранным рано утром на лугах внизу... рядом с королем белоснежная гончая, золотой ошейник на ее шее... и так далее, и так далее. Воображение, право слово! Должен быть поистине тупицей тот, кто, читая книгу и стоя в зале, не может представить себе эту сцену.

Бесполезно кричать, что великий зал замка был завершен только во времена Генриха III, что он вообще не существовал до нормандского завоевания, что замок, занятый королем Артуром, скорее всего, находился на месте более древнего, который стоял у реки (теперь известного как Вулвеси), и что великий круглый стол (восемнадцать футов в диаметре, из крепкого старого английского дуба, хитроумно скрепленный болтами) был сделан во время правления предыдущего короля и никогда не использовался Артуром вообще. Что нам такие грубые точности? С таким же успехом можно возразить против тяжелых латных доспехов, которые носили рыцари — все знают, что это анахронизм почти в тысячу лет. Романтическая фантазия и научные данные так же далеки друг от друга, как полюса, и никто, кроме дурака, не пытался бы их примирить. Король Артур пировал в замковом зале, говорит Мэлори, и, насколько это касается нашего книжного охотника, он будет пировать там так часто и так долго, как ему нравится.

Существует романтика и в названии этого более старого замка. Вулвеси — так называют его скудные руины сегодня, и антиквары говорят нам, что это было первоначально WULF'S EY, или «волчий остров». Был ли он когда-то местом охоты молодых людей племени, чтобы выгнать волков, которые обосновались там, ожесточенной битвы с топорами и копьями в ближнем бою, в то время как остальная часть племени выстроилась на противоположных берегах и предотвратила любой побег? Или это было место какого-то гомеровского боя seul à seul? Возможно, когда-нибудь там выкопают волчий череп с торчащим в нем каменным топором. Но история его ушла навсегда, ушла, вероятно, за долгие столетия до того, как король Кинегильс нашел его сильным местом для своего замка.

Именно в Вулвеси, как говорят, сам король Альфред написал часть Англосаксонской хроники, которая сейчас хранится в библиотеке колледжа Корпус-Кристи в Кембридже. Он был истинным книголюбом, этот великий английский король, и именно школе иллюстраторов, которая возникла позже в «новом монастыре» у собора Святого Свитуна, мы обязаны некоторыми из самых красивых примеров средневекового искусства, которые дошли до нас. Золотая книга Эдгара, «Церковная история» Беды — в библиотеке собора — и изысканно иллюминированный «бенедикционал» Святого Этельвольда, принадлежащий герцогу Девонширскому, — все это было создано до конца X века художниками, которые так терпеливо трудились в скриптории рядом с теми мирными лугами. В течение двух столетий винчестерская школа иллюстраторов была известна во всем западном мире.

Это приятное место, этот древний город Камелот, и мне нравится читать, что среди олдерменов, которые собирались на Тан-Мут в былые дни, были пастух, охотник на кротов и дегустатор эля. Крепкий малый, этот последний, ибо без его разрешения нельзя было откупорить ни одной бочки пива. Дела, совершаемые на Муте, как нам говорят, были немногим больше, чем сбор налогов, обеспечение обороны города и урегулирование споров. После чего олдермены (с разрешения дегустатора эля, надо полагать) приступали к потреблению эля, разрешенного им по обычаю незапамятных времен, из расчета два галлона на человека за каждое заседание. O tempora, O mores!

В одно время, однако, этот разрушитель веселья Эдгар был близок к тому, чтобы вызвать восстание, ибо он постановил, что все питьевые рога должны иметь колышки, установленные в них через равные промежутки, и что никто не может пить ниже своего колышка. Таким образом, были практически отменены те дружеские попойки между датчанами и англичанами, которые так много сделали для избавления города от его северных захватчиков. Floreat Wintonia, и пусть он стоит вечно для книголюбов и любителей романтики как идеал всего, что является рыцарским, королевским и романтическим — и гостеприимным.

Следует опасаться, однако, что Дух Романтики сейчас умирает — если, конечно, он уже не ушел; и вместе с ним мы теряем одно из самых облагораживающих качеств нашей природы. Мы гордимся в наши дни тем, что живем в «прозаический» век, под чем мы подразумеваем практический, неромантический век. Но является ли это поводом для такой гордости в конце концов? Допустим, что блага, которые достались человечеству за последние полтора столетия, стоят всей Романтики в мире; но является ли низведение Романтики в область Истории sine qua non, что касается прогресса? В нашей спешке преуспеть мы пытались запрячь Романтику и Прогресс в тандем, с устойчивым Прогрессом в оглоблях; но обнаружив, что вместе они требуют умелого обращения, мы распрягли лидера и прицепили его сзади, чтобы его тащили как попало в нашем кильватере.

Должно быть много тех, кто рассматривает потерю романтических идеалов как повод для большего, чем мимолетное сожаление. Почтение, тоже, не только к нашим старшим и лучшим, но даже к великим трудам наших предшественников, уходит вслед за своей кузиной, Романтикой. Недавно, бродя по холмам Гэмпшира, наш книжник пробирался вверх по травянистой груди этой холмистой земли к еще более высокой высоте, откуда в ясный день можно различить остров Уайт, почти в тридцати милях отсюда. Когда он приблизился к вершине, показался курган, один из тех безошибочных памятников, воздвигнутых над могилами великих вождей нашей древней расы. Это было самое впечатляющее место, самая высокая точка на многие мили вокруг, и книжный охотник задавался вопросом, кто был тот, кто лежал там в торжественном величии, наблюдая сквозь долгие столетия за землей, которая когда-то была его. Приблизившись ближе, путник был в ужасе, увидев, что на вершине кургана, в центре, была глубокая дыра. Ее значение было очевидным. Бренные останки того, кто лежал веками в величии, подобающем его господскому рангу, были вырваны из своей гробницы, вероятно, каким-то непочтительным простолюдином, и теперь, несомненно, выставлялись на вульгарный взгляд в стеклянном ящике.

Несомненно, упырь (ибо тот, кто грабит гробницы, не кто иной), который совершил это злодеяние, называл себя археологом. Возможно, он был благородного происхождения и получил университетское образование. Если так, то тем больше его преступление, ибо он не мог оправдаться незнанием. Конечно, ни один серьезно мыслящий человек не может утверждать, что знания, полученные таким образом о древних методах захоронения, возрасте останков и так далее, оправдывали такое святотатство. [42] Мы можем только надеяться, что вождю было даровано пять минут с археологом, когда этот индивид наконец вошел в страну теней. Несомненно, у археолога не было никаких угрызений совести, и он спал спокойно в убеждении, что своими «исследованиями» он совершил великие дела для человечества; но когда он столкнулся с вождем, маловероятно, что они смотрели бы на вещи одинаково. «Счастливы те, кто поступает с людьми в этом мире так, что они не боятся встретить их в следующем», и еще счастливее те, кто так почтительно относится к земным памятникам мертвых, что может найтись много тех, кто заступится за них, когда они приблизятся к Великому Суду.

ЗАЛ РЫЦАРЕЙ

Эта особая форма непочтительности, однако, была притчей во языцех во все века; цивилизация и образование мало что сделали, чтобы остановить ее, возможно, потому, что романтический дух, который запрещает такие преступления, рождается, а не создается. Кости короля Артура были выкопаты в XII веке. «Мумия становится товаром, Мицраим лечит раны, а Фараон продается для бальзамов», — писал сэр Томас Браун пятьсот лет спустя. В 1788 году массивный каменный гроб, в котором находились останки нашего прославленного короля Альфреда, был обнаружен напротив Главного Алтаря в аббатстве Хайд, Винчестер, куда они были перенесены в 1110 году. Гроб был разбит на куски, кости, найденные в нем, были разбросаны, а свинец, обволакивающий останки, был продан рабочими. Камень из разрушенной гробницы, несущий имя ÆLFRED, был увезен в Камберленд как диковинка. Аббатство Хайд было снесено, чтобы освободить место для окружной тюрьмы. «Почти при каждом ударе кирки, — рассказывает очевидец, — осквернялась та или иная древняя гробница». Примеры таких осквернений можно множить без конца. Великий Аларих был поистине мудр, когда приказал изменить русло реки, чтобы его кости, лежащие на дне ее, никогда не могли быть потревожены.

Наши древние законы сурово карали за подобные деяния. «Если кто-либо выкопает тело, которое уже было предано земле, — постановил Генрих I, — тот да будет wargus», то есть изгнан из своего округа как негодяй. «Злоба не побуждает к раскопкам могил и захоронений, — писал по этому поводу неизвестный елизаветинский ученый, — и хотя бы это было так, религия ныне удерживает от подобного, ибо осквернение чего-либо в церквях или на церковных погостах считается святотатством. Алчность заставляла некоторых раскапывать могилы умерших, поскольку в былые времена многих хоронили с украшениями, драгоценностями или деньгами; но теперь, когда этот обычай ушел в прошлое, никто не станет совершать подобное преступление ради наживы, и, поскольку ныне это повсеместно считается гнуснейшим актом, никто не осмелится преступить эти законы, и каждый сам себе закон в этом отношении». Но в наш «просвещенный» век, когда мы считаем себя выше нужды в подобном законодательстве, ничто не мешает археологу практиковать свое хобби где и когда ему угодно — до тех пор, пока он обходит стороной церковные кладбища. «Подумаешь, — восклицает он, — здесь лежит древний язычник, которого даже не хоронили в освященной земле. Мы можем найти любопытные реликвии, погребенные вместе с ним. Долой его кости».

«Свобода для всех людей» — девиз, возможно, и славный, однако, глядя на эти преступления (и на вырезанные инициалы, обезображивающие столь многие из наших священнейших памятников), мы не можем не задуматься о том, что есть немало тех, кто никогда не должен быть свободен — по крайней мере, от уз дисциплины. «Никто не может искренне любить свободу, кроме добрых людей: остальные любят не свободу, а вседозволенность». [43]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[32] В этом editio princeps 242 страницы, за которыми должен следовать лист с (а) чистой страницей и (b) издательской маркой Джона Херви или Хервагиуса. Книга была переведена на английский Томасом Андердауном и опубликована в малом октаво Фрэнсисом Колдоком под вывеской «Зеленый дракон» на церковном дворе собора Святого Павла в 1587 году.

[33] «Он был хорошим музыкантом, очень хорошим французским и итальянским поэтом, с особым удовольствием читавшим прекрасные и естественные стихи наших провансальских поэтов... настолько, что в свое время сочинил несколько прекрасных и изящных романов, таких как «Завоевание сладкого милосердия» и «Умерщвление тщетного удовольствия»... Но превыше всего он страстно любил живопись... так что пользовался славой и репутацией среди самых выдающихся художников и миниатюристов своего времени» (Нострадамус). У него была прекрасная библиотека, содержавшая все самые прославленные сочинения провансальских поэтов и трубадуров.

[34] Это была весьма драматичная сцена. Бертран дразнил принца до тех пор, пока тот не назвал сумму; к его удивлению, Дюгеклен тут же воскликнул: «По рукам!», и все присутствующие за столом вскочили на ноги. «О, сир, — воскликнули они, обращаясь к принцу, — что вы сделали!» «Я держу вас за слово», — воскликнул Дюгеклен, — и так оно и вышло. См. Э дю Шастеле, Клода Менара и других биографов, а также Inventaire des Chartres, том VI. (См. также примечание на стр. 216.)

[35] Этот великий роман, по-видимому, никогда не переводился на английский язык, что несколько странно, ибо его герой, Персефорест, был королем Англии, и в самом начале нам сообщается, что книга имеет английское происхождение. Филипп, граф Эно, сопровождавший Маргариту, дочь Филиппа III Смелого, в Англию на ее бракосочетание с Эдуардом I (1299), совершил поездку на север Англии. Случайно остановившись в монастыре «на берегах Хамбера», он увидел древнюю рукопись, обнаруженную в склепе под старинной (? саксонской) частью здания. Один из монахов перевел ее на латынь. Филипп одолжил ее и увез с собой в Эно, где она была переложена на французский язык. Она ничуть не уступает «Смерти Артура» и до сих пор ждет своего Мэлори. Парижское издание 1531 года состоит из шести фолиантов, страницы набраны в две колонки готическим шрифтом, по 53 строки в колонке. Вся книга содержит немногим более шестисот тысяч слов. Вот шанс для какого-нибудь энтузиаста! По крайней мере, он научится терпению, внимательности — и многому из средневекового французского языка.

[36] Старофр. pierron.

[37] То, что на ее верхней стороне есть отчетливая трещина, вы можете увидеть на воспроизведенной здесь фотографии.

[38] Сэр Дж. Рис, «Исследования артуровской легенды», Оксфорд, 1891, стр. 300-327.

[39] В списке книг Лувра, принадлежавших Карлу V Французскому, составленном его библиотекарем Жилем Мале в 1373 году, есть том «О короле Артуре, Круглом столе и смерти упомянутого короля, очень хорошо написанный и иллюминированный». Было бы интересно сравнить эту рукопись (если она еще существует) с трудом Мэлори и посмотреть, описан ли в ней эпизод с peron.

[40] т.е. золотой сосуд, из-за самитового (шелкового) покрытия.

[41] Поскольку стол расписан в настоящее время, «С. Галахад» находится непосредственно слева от короля.

[42] Об одном из таких предприимчивых антикваров (священнике) с гордостью рассказывается, что в течение трех лет «он вскрыл не менее ста шести курганов и могил и получил из них значительную часть той ценной коллекции древностей, которая ныне находится во владении мистера Мейера из Ливерпуля». См. «Уголок Кента» Дж. Р. Планше, 1864 г., стр. 115.

[43] Мильтон.

ГЛАВА V

УХОД ЗА КНИГАМИ

'Wher so ever y be come over all

I belonge to the Chapell of gunvylle hall;

He shal be cursed by the grate sentens

That felonsly faryth and berith me thens.

And whether he bere me in pooke or sekke

For me he shall be hanged by the nekke,

(I am so well beknown of dyverse men)

But I be restored theder agen.'

(Written in a breviary in the Library

of Gonville and Caius College.)

В чем же кроется очарование старой книги? В ее содержании? Не совсем, иначе переиздание было бы столь же приемлемым; возможно, даже более, ибо оно было бы, вероятно, более читабельным, скорее всего, чище и, безусловно, в более удобном формате. Тогда в ее редкости? Отчасти, возможно; но не обязательно, ибо существует много «старых» книг, которые коллекционеры всегда охотно раскупают, хотя встречаются они довольно часто. Так в чем же заключается очарование старой книги? Главным образом в ее внешнем виде.

Однако именно духовный облик, а не материальный аспект книги влечет к ней книголюба. Для истинного библиофила в старой книге есть нечто неуловимое, что невозможно описать. Нет сомнений, что это чувство тесно связано с внушительным влиянием древности; вы можете убедиться в этом, поочередно приведя своего книголюба в современную публичную библиотеку и в собрание старинных книг, внимательно наблюдая за выражением его лица в каждом случае. Хотя он будет окружен тысячами томов, выпущенных из печати за последние полвека, даже богатыми и роскошными изданиями, весьма вероятно, что ему будет просто скучно. Но посмотрите на него, когда он стоит перед толстыми дубовыми полками, жадно вглядываясь в тусклые надписи на древних корешках из телячьей кожи и пергамента! Видите, как вспыхивают его глаза, когда он снимает старинный кварто, осторожно и благоговейно, чтобы каптал не повредился от старости, и, бережно сдув пыль с верхнего обреза, с нетерпением перелистывает страницы к титульному листу и колофону!

И на это чувство не влияют окружающие условия, которые принято ассоциировать со старыми книгами. Будь то соборная или университетская библиотека, книжная лавка или самый современный шкаф — для истинного коллекционера это не имеет значения. Его заботят только книги, и ничего больше. Как только он чувствует древний фолиант в своих руках, его душа стремительно уносится на крыльях фантазии далеко-далеко, в туманные века, высоко над всеми мирскими заботами; он заботится, понимает, чувствует, настроен на магию, столь чудесно заключенную в этом древнем томе, к которому лишь его любовь к книгам подобрала ключ.

Неудивительно, что он впечатлен, ибо душа истинного книжного коллекционера всегда пребывает в общении с тенями тех, кто дал жизнь его книгам. Он брат автору, бумажнику, наборщику, издателю и переплетчику, понимающий все их надежды, сомнения и страхи, сочувствующий всем мыслям, которые придали его томам форму, размер и внешний вид. Разве вы часто не осознавали, брат-коллекционер, дух, скрытый в каждой старой книге, те сконцентрированные мысли, что материализовались при ее создании? Конечно, мысли никогда не умирают. «Наши мысли слышны на небесах», — писал забытый поэт, а разве книги — не «гробницы мысли»?

Книжный коллекционер счастливее того, кто приобретает антикварную мебель, старинные вазы или оловянные кружки. Ибо, в отличие от старой книги, эти вещи можно воспроизвести в факсимиле так, что вы не отличите старое от нового, и репродукция может быть прочнее и практичнее оригинала. Более того, его не мучают сомнения относительно их подлинности, и он не испытывает агонии опасений, пока каждое сокровище — или нечто иное — подвергается пристальному изучению друзей и экспертов.

В книге по нашему выбору есть непреходящее очарование, которое коллекционер антиквариата никогда не сможет испытать. Его сокровище может быть гротескным или прекрасным, в любом случае оно может радовать глаз каждый раз, когда он смотрит на него, на протяжении многих лет. Но помимо удовольствия для глаз и, возможно, самодовольного удовлетворения от владения, больше ничего нет. Он знает его вдоль и поперек, так сказать, через несколько минут после приобретения. Совсем иное дело — книга. После притяжения, вызванного ее древним обликом, внешний вид в действительности является лишь второстепенным соображением, и, когда мы высказываемся о том, хороший это экземпляр или плохой, мы сразу же переходим к его содержанию. Сама формулировка титульного листа дает нам представление о характере писателя, ставит нас на его уровень и настраивает наши мысли в гармонии с его мыслями.

Кто из книголюбов не сочувствует великому Лангле дю Френуа? Пожалуй, немногие люди попадали под столь полное очарование книг; ибо он посвятил долгую жизнь целиком потреблению плодов умов великих людей, живших до него. Несмотря на дошедшие до нас сплетни о нем, не всегда делающие ему честь, нельзя отрицать, что чистой любовью и знанием книг он воздвиг памятник, который навсегда сохранит его имя в памяти библиофилов, ибо он стоит в одном ряду с такими гигантами, как Хейн, Брюне и Лаундс. Одной лишь «Методы изучения истории» достаточно, чтобы показать его необычайные познания в книгах; действительно, они были самими вдохновителями его бытия, и хотя его пути вели его к высоким постам, «страсть к учебе навсегда подавила червя честолюбия». Проведя большую часть своих восьмидесяти двух лет среди старых книг, именно современная книга стала причиной его кончины; задремав над ее скукой, он упал в огонь и сгорел заживо!

О нем говорят, что он отказывался от всех удобств, предлагаемых богатой сестрой, чтобы не терпеть ограничений установленного времени обеда; предпочитая бродить без помех среди своих любимых томов. Его огромные познания в старинных книгах проявились в огромном количестве разнообразных работ, которые он написал и отредактировал; но его сочинения были настолько резкими и спорными, что его отправляли в Бастилию около десяти или двенадцати раз. Рассказывают даже, что он настолько хорошо узнал тюрьму, что когда Тапен (один из охранников, обычно сопровождавший его туда) входил в его комнату, он не дожидался, чтобы услышать его поручение, а сам начинал со слов: «А! Бонжур, месье Тапен», затем, поворачиваясь к женщине, которая ему прислуживала: «Живее, мой маленький узелок, белье и табак», — и весело отправлялся с мсье Тапеном в Бастилию. Поистине, истинный библиофил не похож на других людей, и современный мир смотрит на него с подозрением. И все же его доля — это счастье, которое не купить за богатство, ибо его душа нашла прочное утешение и довольство в познании самых сокровенных уголков человеческой мысли. Нет такого аспекта или фазы человеческого разума, с которыми он не был бы знаком; и это знание, которое могут дать только книги.

И все же наш истинный книголюб не из тех, чья религия — сохранение первозданного вида своих книг, кто считает святотатством уничтожить хоть йоту современной кожи, в которую облачены их сокровища: предпочитая скорее клеить, лакировать и латать, выбирая даже гротескный эффект, нежели пожертвовать дюймом истлевшей телячьей кожи. Их точка зрения вполне достойна восхищения: что единственная форма, в которой мы вправе владеть книгой, — это та, в которой она была первоначально выпущена в мир: что люди, вложившие огромные мысли в ее создание, а именно автор и издатель, знают лучше, что для нее уместно и пристойно, чем может знать любой человек другой эпохи: что выбор одного человека — это отвращение для другого: и так далее, и так далее. Допустим, это так; но разве тот, кто владеет томом, не может иметь права голоса в отношении его внешнего вида, поскольку он существует на его полке исключительно для его собственного удовольствия, а не для кого-либо другого?

«Она моя, — говорит Практикос, — разве я не могу облачить ее в цвета радуги, если мне так угодно?»

«Тогда вы вандал, — отвечает Фулакс, — ибо вы погубите свою книгу, и она не будет стоить и десяти шиллингов, когда вернется от переплетчика».

И вот в чем загвоздка: переплетите свою книгу заново, и — в девяти случаях из десяти — вы снизите ее рыночную стоимость. Поэтому, если книжный коллекционер хоть немного заботится о чисто коммерческой ценности своей библиотеки, ему лучше сразу стать сторонником «оригинальных неразрезанных переплетов». Его библиотека никогда не будет выглядеть красиво, ибо здесь будет целый набор книг в бумажных обложках без корешков, здесь фолиант, странно залатанный и подклеенный, там книга в довольно грязном пергаменте, слегка покоробленном от сырости, и так далее. Но он получит удовлетворение от осознания того, что его тома сохраняют, по крайней мере внешне, нечто от духа времени, в которое они впервые увидели свет. Возможно, они легче создадут для него ту стимулирующую, но мирную атмосферу, которую дарит коллекция старых книг.

Разве нет никакой альтернативы сохранению своих томов в неприглядном состоянии? Безусловно, есть — есть две альтернативы. Либо коллекционер будет настолько мудр (и, кстати, настолько богат), чтобы никогда не покупать ветхую книгу, либо он должен проявить здравый смысл и хороший вкус, полностью отбросив фантазии.

У вас есть экземпляр перевода Коттона «Комментариев» мессира Блеза де Монлюка, фолиант 1674 года. Это хороший, чистый, высокий экземпляр, но облаченный в истрепанную современную коричневую телячью кожу. Половина корешка отсутствует, два угла сильно сломаны, а кусок кожи на нижней крышке оторван. Возможно, вы решите отправить его своему переплетчику со строгими инструкциями отремонтировать его простой телячьей кожей. В свое время том возвращается к вам, и теперь он представляет собой ужасающее и удивительное зрелище. Он гордый обладатель нового корешка, почти, но не совсем совпадающего по цвету с крышками, и на него наклеена оставшаяся верхняя половина оригинального корешка. Углы странно выпирают, и вы можете различить новую кожу под старой и везде, где старой не хватало. Крышки блестят от полировки, а заплатка — опять же не совсем совпадающая с оригиналом, ибо сделать это практически невозможно — вставлена на нижней крышке. Весь том неестественно блестит и имеет довольно пестрый вид. Короче говоря, он напоминает лицо Бардольфа — «все в шишках, волдырях и наростах».