«The Bay State Monthly, Том 3, № 1»

ЦЕРКОВЬ НА ХОЛЛИС-СТРИТ.

Снос церкви на Холлис-стрит в этом городе уничтожает еще одну старую историческую достопримечательность, которая, подобно Королевской часовне, старому Капитолию и другим почтенным сооружениям, имеет историю, которая делает их дорогими для сердца народа. Краткий очерк трех зданий, которые последовательно занимали это место, которое так скоро останется вакантным, заслуживает сохранения.

Название церкви и улицы, на которой она стояла, было дано в честь Томаса Холлиса из Лондона, известного своими щедрыми благодеяниями; и его племянник с тем же именем пожертвовал колокол для этого здания в 1734 году.

Земля, на которой было возведено первоначальное сооружение, была подарена для этой цели губернатором Белчером в 1731 году; и в апреле того же года, с разрешения членов совета Три-Маунтин, или Бостона, было начато строительство деревянного здания длиной шестьдесят футов и шириной сорок футов, которое было закончено и освящено в середине лета следующего года.

Во время великого пожара в Южном районе, двадцатого апреля 1787 года, и в ответ на настоятельное требование, на месте первого было возведено второе, большее деревянное здание, которое было готово к использованию в течение следующего года. Это здание было спроектировано Чарльзом Булфинчем и по своей архитектуре напоминало церковь Святого Павла, стоящую ныне на Тремонт-стрит.

В течение года общество церкви на Холлис-стрит переехало в изящное новое здание в районе Бэк-Бэй, а кирпичное строение, которое они оставили, теперь должно исчезнуть в ходе прогрессивных преобразований. Оно было возведено в 1811 году, чтобы вместить процветающее и быстрорастущее общество, для которого оно служило местом богослужений. Чтобы освободить для него место, упомянутый ранее деревянный молельный дом был разобран по частям и перевезен в город Брейнтри.

В этой связи стоит упомянуть нескольких священнослужителей, которые были почетными пасторами церкви на Холлис-стрит. Первым был преподобный Мэтер Байлс, прямой потомок Джона Коттона и Ричарда Мэтера, рукоположенный в пасторы 20 декабря 1732 года. Он был смещен 14 августа 1776 года из-за своих ярко выраженных торийских взглядов. Его непосредственным преемником стал преподобный Эбенезер Райт, молодой священнослужитель из Дедема и выпускник Гарварда, остававшийся пастором до завершения строительства нового молельного дома в 1788 году, когда он был уволен по собственной просьбе из-за слабого здоровья.

Следующим пастором стал человек средних лет, преподобный Сэмюэл Уэст из Нидема, ставший признанным авторитетом среди бостонского духовенства. Он скончался в 1808 году, и его сменил преподобный Хорас Холли из Коннектикута, который был назначен в марте 1809 года и оставался на посту до 1818 года. Преподобный Джон Пирпонт, ушедший в отставку в 1845 году, уступил место преподобному Дэвиду Фосдику, который проповедовал там два года, после чего в 1845 году был назначен преподобный Старр Кинг, прослуживший до 1861 года. Затем его место занял преподобный Джордж Л. Чейни, остававшийся на нем до 1877 года, а его преемником стал нынешний пастор, преподобный Г. Бернард Карпентер.

ЭЛИЗАБЕТ. 13

РОМАН ИЗ КОЛОНИАЛЬНЫХ ВРЕМЕН.

Фрэнсис К. Спархок, автор книги «Работа ленивца».

ГЛАВА XIII. — Продолжение.

Полчаса спустя Эдмонсон вошел в комнату своего друга. Его лицо раскраснелось, а в глазах был торжествующий блеск. Это выражение лишь подчеркивало тот тип красоты, которым он обладал.

— Тебя записали на визит, Балчестер, — начал он, садясь в кресло напротив другого. — Я дал согласие за тебя; знал, что ты будешь рад поехать со мной.

— Ну ты даешь! — Светло-голубые глаза Балчестера на мгновение вспыхнули гневом. Его приступы негодования против доминирования своего спутника, хотя и случались крайне редко, были вполне реальными.

— Вовсе нет. На самом деле это восхитительное место, и я не знаю, какой удаче мы обязаны приглашением. Ни один из нас не знаком близко с Арчдейлом.

— Арчдейлом? Стивеном Арчдейлом?

— Да. Ты выглядишь изумленным, дружище. Нас пригласили встретиться с сэром Темплом и леди Дакр. Я не совсем понимаю, как это вышло, но вижу, что это именно то, что мне нужно, чтобы продолжить поиски. Другой город, другие семьи.

— Но... — Балчестер запнулся.

— Но что?

— Ну, возможная миссис Арчдейл... Элизабет. Конечно, я рад поехать, если тебе нравится эта ситуация.

Опасный взгляд сверкнул в глазах Эдмонсона.

— Я выдержу, если Арчдейл сможет, — ответил он. — Как судьба работает, чтобы свести нас вместе, — размышлял он.

— Я не понимаю, — воскликнул другой. — Какое отношение судьба имеет к этому приглашению? — Эдмонсон, который говорил, забыв, что он не один, посмотрел на своего спутника с внезапным подозрением. Но Балчестер продолжал в том же тоне: — Если это поможет осуществить твою цель, то тебе будет мало дела до того, что ты был поклонником миссис Арчдейл.

— Напротив, это придаст визиту пикантности. — Затем он добавил: — Разве ты не видишь, Балчестер, что я не смею упустить возможность? Корабль «Номер один» пошел ко дну. «Номер два» должен причалить к берегу. Вот и всё.

— Да, — ответил Балчестер с такой уверенностью, что подозрительность другого улетучилась.

— Полагаю, всё решено, — сказал его светлость после паузы.

— Безусловно, — ответил Эдмонсон и улыбнулся.

Леди Дакр и ее свита, благополучно начав свое двухдневное путешествие, устроилась с комфортом и снова принялась за свои наблюдения. Но поскольку они не были особенно примечательными, их хроника не сохранилась, за исключением того, что она назвала Брэттл-стрит переулком, извинилась за это со смесью раскаяния и веселья и в целом немного свысока относилась к этой стране. Сэр Темпл получал огромное удовольствие, а Арчдейл был рад любому развлечению. Когда они остановились на ночлег, сидя у открытых окон гостиницы и глядя в сад, который был слишком запущен, чтобы что-то, кроме лунного света и июня, могло придать ему красоту, леди Дакр вскочила, прервав мужа на полуслове, и заявила, что стыдно сидеть в помещении в такую ночь.

— Дай мне руку, — сказала она Арчдейлу, — и давай прогуляемся здесь. Ты нам не нужен, Темпл; мы хотим поговорить.

Сэр Темпл, безмятежно уверенный в том, что до сна услышит суть любого разговора, который могла вести его жена, взял книгу, которую привез с собой. Он был отличным путешественником в отношении одного вида багажа: одна и та же книга служила ему довольно долго.

Леди Дакр отошла вместе со Стивеном. Они вышли из дома и пошли по дорожке. Она комментировала запущенный вид всего вокруг, пока Стивен не спросил ее, свойственны ли сорняки американской почве. В ответ она слегка ударила его веером и пошла дальше, смеясь. Но когда они дошли до конца сада, она внезапно повернулась к нему.

— А теперь расскажи мне, — сказала она.

— Рассказать что?

— Рассказать что, в самом деле! Что за речь для влюбленного, молодого мужа. Неужели свет вашего медового месяца погас так быстро? Мой еще нет. Расскажи мне о ней, конечно, о твоей очаровательной невесте.

Стивен остановился как вкопанный и стоял, глядя в улыбающиеся глаза, устремленные на него.

— Леди Дакр, — сказал он, — та миссис Арчдейл, которую вы встретите в Сискейпе, — моя мать. — Затем он поведал историю своего предполагаемого брака и того другого брака, который мог оказаться настоящим. Его слушательница была тронута больше, чем ей хотелось показать.

— Всё наладится, — сказала она со слезами на глазах. — Но это ужасно для вас и для молодых дам, для обеих.

— Да, — ответил он, — для обеих.

— Вы знаете, — начала она с жаром, — что я... — затем она остановилась.

Стивен вежливо ждал окончания фразы, которой не суждено было быть законченной. Он не испытывал любопытства по поводу ее внезапного молчания; ему казалось, что любопытство и интерес, за исключением одной темы, навсегда покинули его.

Когда леди Дакр пересказала эту историю мужу, она закончила словами: — Как ты думаешь, Темпл, почему мое сердце тянется к той, что замужем?

— Естественная извращенность, дорогая.

— Значит, ты думаешь, что она замужем?

— Не знаю; это весьма вероятно.

— Бедный Арчдейл!

Сэр Темпл рассмеялся. — Он беден, Арчдейл, потому что ты считаешь, что он заключил самую выгодную сделку?

— Нет, бессердечный человек, а потому, что он этого не видит. К тому же я даже не могу сказать, так ли это. Полагаю, я жалею всех.

— Это хороший подход, — ответил муж. — Тогда ты наверняка попадешь в точку.

— Я запомню это, — ответила леди Дакр между досадой и смехом, — и припомню тебе. Но, бедняга, он так влюблен в свою хорошенькую кузину, а она в него.

— Бедная кузина! Она похожа на одну знакомую мне леди, которая решила выйти замуж в безвкусном платье и чепце, боясь совсем потерять мужа?

Но леди Дакр не слышала ни слова. Она прислушивалась к мыши за обшивкой стены и высматривала дырку от гвоздя, которая, как она была уверена, была достаточно большой, чтобы та могла выбраться, и настаивала, чтобы муж позвонил и приказал заделать это место.

Когда компания прибыла в Сискейп, летние облака, плывшие над океаном, начинали светиться теплом приближающегося заката. Море было таким спокойным, что всплески волн на галечном берегу звучали как ритмичное сопровождение к прекрасному видению земли и неба, а гул воды о скалы вдалеке доносился время от времени, подчеркивая это, подобно ударам приглушенного или далекого тяжелого барабана. Особняк в Сискейпе с его сорока комнатами, хотя и новый, был настолько основательным и величественным, что, когда они подъезжали по аллее, леди Дакр, привыкшая к роскоши, быстрым взглядом оценила его внушительные размеры, мансардную крышу, огромные дымоходы, широкую парадную дверь и, повернувшись к Арчдейлу, уже без снисходительности спросила его, как ему удалось совместить новизну и достоинство.

— Иногда это можно увидеть в природе, — ответил он. — Достоинство и молодость — это захватывающее сочетание.

В холле стояла дама, на которую Арчдейл смотрел с гордостью. Он любил свою мать, не замечая определенного сходства между ними. Она была одета элегантно, хотя и без показной роскоши, и подошла к гостям с непринужденностью, столь же восхитительной, как и их собственная. Стивен, подойдя к ней, представил ее. Леди Дакр внимательно посмотрела на нее и слегка кивнула в знак удовлетворения.

— Я рада познакомиться с вами, мадам Арчдейл, — сказала она в ответ на приветствие. В ее лице была нотка печали, а в пожатии руки чувствовалось молчаливое сочувствие. Казалось, будто две женщины уже оплакивают одиночество человека, в котором они обе были заинтересованы, хотя и в разной степени. Но такт обеих помог избежать неловкости при встрече.

Арчдейл стоял немного в стороне, молча, борясь с подавляющими мыслями, вызванными этой ситуацией. Даже его мать не принадлежала этому месту; у нее был свой дом. Возможно, окажется, что ни одна женщина, которая ему дорога, никогда не сможет иметь прав на этот прекрасный дом. Когда гости уедут, он закроет это место навсегда, если только... Но возможности для радости казались Стивену очень смутными, пока он стоял здесь, в своем доме, не освещенном присутствием Кэти. Внезапно он почувствовал долгий пронзительный взгляд сэра Темпла на своем лице. Этот джентльмен имел склонность составлять собственные истории о людях и вещах; он предпочитал рукописи печатному тексту, то есть рукописи историй, которые он находил написанными на лицах окружающих, что, хотя иногда и было трудно расшифровать, обладало очарованием новизны и часто — неспособностью быть расшифрованным толпой. Стивен немедленно перевел взгляд на сэра Темпла.

— Вы устали, — сказал он решительно, — и леди Дакр, должно быть, совершенно измучена, как бы оживленно она ни выглядела. Но я вижу, что моя мать уже уводит ее. Позвольте мне показать вам ваши комнаты.

Сэр Темпл опустил глаза и, с поклоном и полуулыбкой на губах, молча пошел рядом с хозяином.

ГЛАВА XIV.

ХОЗЯЙКА.

Второе утро визита было восхитительным. Мадам Арчдейл отвела леди Дакр на купол, и вид, открывшийся их глазам, вызвал бы восхищение даже у людей более искушенных в путешествиях. На востоке было море, выглядевшее в утреннем солнечном свете как огромный сверкающий серебряный полумесяц, лежащий обеими дугами на земле. К нему стекал ручей, петляющий по территории под наблюдателями, свернувший со своего прямого пути, чтобы омыть корни какого-нибудь большого дерева, которое в ответ раскинуло круг тени, чтобы охладить его воды, прежде чем они снова выйдут под жаркое солнце; теперь он пробирался через поле, возможно, маргариток, чтобы послать свежесть всем их корням и возобновить их мужество в борьбе с фермерами, так что чем больше их скашивали, тем больше они процветали, ибо солнце, и поток, и летний воздух, и почва — все были на их стороне. Тени падали на воду от моста через дорогу, по которой иногда проезжали громоздкие телеги, и еще реже — тяжелые кареты. С другой стороны, глядя вверх по течению, виднелись холмы, из которых вытекала эта маленькая речка, журча своим музыкальным подтоном, словно они послали ее как гонца, чтобы выразить свой восторг летом. Вдали Пискатакуа расширялась к морю, а за рекой на фоне неба вырисовывался город. Слева от него, широкими полосами вдоль горизонта, простирались леса. Когда смотришь на эти леса, поля кукурузы, разбросанные дома, пастбища, усеянные скотом, город — все признаки цивилизации казались безнадежной попыткой, брошенной против этих плотных барьеров природы; и все же именно эта безнадежная попытка суждена всегда побеждать.

— Знаете, мне здесь нравится, — сказала леди Дакр, поворачиваясь к хозяйке. — Я думаю, все очень мило. Сэр Темпл тоже так считает. И все же я не понимаю, как вы можете обходиться без частички Лондона, иногда. Лондон — это специя, знаете ли, вкус пирога, букет вина.

— Только он отличается от них тем, что им нельзя пресытиться, — ответила мадам Арчдейл, улыбаясь и думая, пока ее глаза скользили по пейзажу, что в ее родном краю есть прелести, которые было бы трудно потерять.

Леди Дакр удобно устроилась в одном из кресел на куполе и, повернувшись к своей спутнице, внезапно сказала:

— Дорогая мадам Арчдейл, что собираются делать с этим вашим бедным сыном; он в ужасном положении?

— Действительно, в ужасном.

— Когда он собирается выбраться? Вы что-нибудь сделали по этому поводу?

— Сделали что-нибудь? Скорее, всё возможное. Не говоря уже о Стивене и моей бедной маленькой племяннице. Элизабет Ройал не та женщина, чтобы спокойно сидеть, когда ее обвиняют в том, что она вышла замуж за человека против его воли. И, кроме того, я слышала, что она хотела бы выйти замуж за одного из своих поклонников.

— Вы знаете его?

— Даже не знаю, кто это. Полагаю, Стивен знает, но он не рассказывает всего, что знает.

— Я это выяснила, — рассмеялась леди Дакр. — На самом деле, мне не до смеха, — добавила она быстро, — но мне кажется, это просто неловкое положение, понимаете, и я думаю о том времени, когда молодые люди будут свободны связывать себя узами брака согласно своим прихотям.

— Я не отношусь к этому так легко, — ответила дама, — и мой муж, когда Стивена нет рядом, скорбно качает головой по этому поводу. Он верит истории Харвина, и в таком случае он рассуждает плохо. У моего мужа есть совесть, и он не намерен допустить, чтобы его сын совершил двоеженство. Стивен, конечно, тоже не намерен; но ведь Стивен влюблен в Кэти, а он и Элизабет Ройал склонны действовать решительно. Но у Кэти тоже есть сомнения, и она, конечно, должна быть удовлетворена.

— Конечно. Что за человек эта Элизабет Ройал? — спросила леди Дакр после паузы. — Она хорошенькая или дурнушка?

— Не дурнушка, конечно. У нее бывает своего рода красота, красота выражения лица, довольно примечательная, как говорит мне Кэти. Но я не видела в ней ничего особенного.

— Она вам не нравится? — спросила леди Дакр.

— О да, просто я считаю ее манеры довольно холодными. Она — воплощение чести. Она происходит из хорошего рода, одного из лучших в стране. Ее мать была родственницей мадам Пепперелл. Полагаю, она собирается навестить их вместе с отцом. Мы встретим их обоих. — И рассказчица пояснила, что полковник хорошо знает мистера Ройала и будет рад уделить им внимание. — Полагаю, я не могу судить о молодой леди, — добавила она. — Я не видела ее со дня свадьбы и лишь несколько раз до этого, когда она навещала Кэти. Она наследница; я понимаю, что она очень богата, намного богаче, чем когда-либо будет моя маленькая племянница.

— Ах! — сказала леди Дакр. Ей показалось, что она поняла, насколько обременительной должна быть совесть полковника Арчдейла в этом вопросе. Но полковник был ей незнаком, а порой леди Дакр была сурова в своих суждениях. Сэр Темпл заявлял, что у нее никогда не было никаких сомнений по поводу второй строки знаменитого стихотворения об отвращении:

— «Я не люблю вас, доктор Фелл».

— Есть кое-что, что я хочу вам рассказать, — сказала она после паузы, — кое-что о сэре Темпле и обо мне. — И ее слушательница получила доверительную информацию, которая была скрыта от Стивена несколько вечеров назад в саду.

Леди Дакр едва закончила, как послышались шаги на лестнице, в узком проеме появилась светлая голова, следом за ней — другая, с тускло-коричневыми волосами, и Джеральд Эдмонсон, за которым следовал лорд Балчестер, шагнули на купол. Леди Дакр в тот момент вспомнила, что Арчдейл говорил в пути: что тени большинства людей меняются — то они впереди, то с одной или другой стороны, но тень Эдмонсона всегда идет прямо за ним.

— Можно нам войти? — спросил первый молодой человек, кланяясь каждой из дам.

— Поздновато спрашивать об этом, — ответила мадам Арчдейл, — но раз уж вы здесь, мы постараемся оказать вам радушный прием.

И они сидели там, разговаривая, пока солнце не стало слишком жарким для них.

Тем временем Элизабет Ройал, предмет любопытства леди Дакр, думала о визите, который она собиралась нанести и который приблизил бы ее на несколько миль к Сискейпу. Она страшилась его, но знала, что ее отец был прав, когда говорил ей, что чем больше она сможет делать вид, что относится к вопросу об этом браке как к шутке — вещи, которая ничего для нее не значит, — тем мудрее она поступит. Это был курс, который по совету отца она наметила для себя. У Элизабет Ройал были свои недостатки; она иногда сильно испытывала терпение своих друзей ими; но если бы она была женой Лота и вышла с ним из Содома, она никогда не осталась бы на равнине как горькое предостережение против нерешительности. Только ей казалось, что прошло очень много времени с тех пор, как ее спокойные дни остались позади, и она осознавала, что единственный путь, который она ненавидела, — это делать вещи только потому, что это хорошая политика. Перед Арчдейлом она была храброй; не только из гордости, но и из жалости к нему; перед другими, кроме отца, гордость удерживала ее от жалоб, даже от признания возможности катастрофы, которой она боялась. Но в одиночестве ее мужество часто иссякало.

ГЛАВА XV.

ГОСТИ.

На четвертое утро после этого, когда мадам Арчдейл и ее гостья направлялись в сад, они встретили Арчдейла в холле.

— Пойдемте с нами, — крикнула ему леди Дакр, указывая на открытую дверь. Но у Арчдейла были письма, которые нужно было написать, и дамы пошли дальше без него. В нескольких шагах они увидели Эдмонсона, сидящего под вязом возле двери. — Он потерял свою тень, — прошептала леди Дакр своей спутнице, когда они приблизились, и повторила слова Стивена. Ее слушательница улыбнулась. Эдмонсон встал, увидев их, и неспешно пошел рядом с ними по тенистым аллеям. Но, несмотря на всю его блестящую беседу, он не помешал леди Дакр запомнить мрачное выражение, которое она застала на его лице. Во время прогулки к ним присоединился Балчестер. Он объяснил, что наносил визит мадам Пепперелл, с которой познакомился в Бостоне весной. Леди Дакр заметила, что он и его друг обменялись многозначительными взглядами, но никто из них не заговорил с другим. Эдмонсон посвятил себя ей, в то время как Балчестер пошел дальше с хозяйкой дома.

Наконец они все сели отдохнуть там, где начал дуть морской бриз, принося освежающую прохладу. Сэр Темпл Дакр вышел в их поисках, и, будучи спрошенным женой о том, где Арчдейл, признался в своем неведении. — У него должно быть больше переписки, чем у тебя, — ответила она, — если он все еще за работой; он сказал мне, что у него есть письма, которые нужно написать.

— Думаю, он уехал пригласить своего друга пообедать с нами, — сказала его мать. — Я видела, как он ускакал полчаса назад. Мы собираемся быть очень спокойными сегодня, чтобы у вас была возможность отдохнуть; завтра приглашены гости, чтобы встретиться с вами. Стивен подумал, что сегодня вечером вы, возможно, захотите совершить морскую прогулку — если только вы не пресытились водой? — И она вопросительно повернулась к леди Дакр.

— О нет, — воскликнула ее светлость. — Я была бы в восторге. Сегодня полнолуние, я права, Темпл?

Несколько минут спустя Эдмонсон и Балчестер, прогулявшись до пляжа, столкнулись там в молчании, пока звук разбивающейся волны, казалось, не пробудил их удивление в речь.

— Эдмонсон, — воскликнул человек поменьше, — на этот раз ты ошибся. Ты совсем не так ее описал.

— Черт! — крикнул Эдмонсон с мрачным видом. — Я никогда в жизни так не изумлялся. Что нашло на эту девушку? Она другое существо. Этот ее нынешний вид подошел бы для Лондона; даже лучше, чем в этой дыре, оторванной от мира, его бы оценили больше. И какие тысячи у нее, чтобы хорошо это преподнести, или, я должен сказать, хорошо это поддерживать. Этот никчемный, — добавил он, — даже не понимает своего счастья. — В его голосе звучал подтекст, который придавал горькому смеху, которым он пытался его скрыть, такую интенсивность, что Балчестер посмотрел на него с тревогой.

— Ты не хочешь сказать, что восхищаешься ею настолько? — спросил он. Эдмонсон снова рассмеялся.

— Мое восхищение любой женщиной не повредит моему пищеварению. Полагаю, ты знаешь мои идеи на этот счет. Но такая фигура для главы стола, и такие золотые дополнения к ее презентабельности — все мои, ты знаешь, или должны быть моими, и тут этот молодой лорд встает между нами. Лорд; в самом деле! он считает себя не меньше чем герцогом из-за своих замашек. Но я... — Он остановился и заскрежетал зубами, чтобы проглотить свой гнев, и его лицо было таким мрачным, что другой в трепете воскликнул:

— Что ты собираешься делать, Эдмонсон? Ничего... ничего... неприятного, ты знаешь, я надеюсь?

Эдмонсон медленно повернулся к нему, и чернота его взгляда сменилась улыбкой, столь же далекой от веселья, как медный отблеск за грозовой тучей — от солнечного света. — Что беспокоит твою светлость? — спросил он презрительно. — Ты воображаешь, что я забуду свое положение?

— Или свое положение гостя?

— Или мое «положение гостя»? Нет, конечно, — усмехнулся его слушатель. — Что с тобой стало, Балчестер? — добавил он. — Как долго ты нанят на эту роль диктатора? Я уйду, пока все не закончится, ты делаешь это так плохо. — И он повернулся на каблуках, с силой растирая гальку под ними.

— Чепуха, оставайся там, где ты есть, я прошу, — крикнул Балчестер с напускным безразличием в манерах и тоном смирения, настолько неуместным, что Эдмонсон, взглянув через плечо, презрительно улыбнулся и, постояв в таком положении мгновение, вернулся к своему маленькому оруженосцу и внушительно сказал:

— Балчестер, мы начинаем гореть; здесь что-то произойдет. Я не могу сказать тебе почему, но я это чувствую.

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть зацепка? Что имя что-то значит? — взволнованно крикнул другой. — Что ты нашел...?

— Тише! — прервал Эдмонсон. — Леди Дакр! Да, я нашел здешний воздух восхитительным. Моя утомительная головная боль уже проходит. А вот и ее светлость идет, чтобы заставить нас еще больше ценить наши блага. Скажи, Бал, — добавил он в быстром подтексте, собираясь двинуться навстречу новоприбывшей, — насколько хорошим нужно быть среди этой компании? У тебя есть хоть какое-то представление?

— Нет, но уверяю тебя, твое лучшее не приестся.

Улыбка Эдмонсона при приветствии дамы стала шире. — Парень иногда бывает сообразительным, — подумал он, — он перенял это у меня.

— Они все идут следом, — сказала леди Дакр. — Но наш любезный хозяин только что присоединился к нам, и он с матерью договариваются о времени для прогулки под парусом, то есть, если ветер будет нам благоприятствовать.

— Не думаю, что Арчдейл был бы большим любителем парусного спорта, — сухо заметил Эдмонсон.

— Почему нет? — спросила леди Дакр, а затем, вспомнив историю, внезапно добавила: — Вы думаете, это настоящий брак, мистер Эдмонсон?

— Я уверен, что не знаю, — небрежно ответил этот джентльмен.

— Видите ли, — пояснил Балчестер, — если этот человек действительно священник, у них не так много свидетелей, чтобы доказать, что церемония была шуткой. Харвин отсутствует, хотя он оставил свое признание; Уолдо заинтересован в том, чтобы доказать, что это настоящий брак; миссис Кэти заинтересована в обратном, а Эвли... вы не видели Эвли?

Леди Дакр ответила, что не имела такого удовольствия. Говоря это, она перехватила сверкающий взгляд Эдмонсона, направленный на Балчестера. Но она не подслушала разговор между ними, который состоялся позже.

— Балчестер, — прошипел Эдмонсон, когда они остались одни, — в чем причина, что ты всегда пересказываешь мои мнения?

Балчестер широко открыл свои кроткие глаза.

— Я сказал что-то плохое? — спросил он. — Я уверен, что не хотел этого; какое возражение ты можешь иметь против того, что я высказываю твое мнение по этому вопросу, и я даже не говорил, что оно твое.

— Потому что... я возражаю, — угрюмо ответил другой. Затем он больше ничего не сказал, скорее чтобы скрыть силу своих возражений, чем потому, что его гнев прошел.

Это случилось несколько часов спустя. В то же время леди Дакр говорила мужу об Элизабет. — Я думаю, что Арчдейл должен чувствовать ситуацию больше всего из-за молодой невесты, — сказал сэр Темпл.

— Это все, что ты знаешь о женщине, — возмущенно парировала она. — Предположим, я была бы связана с тобой и знала, что ты не заботишься обо мне, мне не нужно было бы проезжать три тысячи миль, чтобы найти достаточно воды.

— Чтобы выпить?

— Нет, мерзавец; чтобы утопиться в ней.

— Ты принимаешь слишком много как должное, не так ли? — протянул сэр Темпл с забавным видом. — И я боюсь, что ты подражаешь Офелии. Но ты совсем не в ее духе; во-первых, ты слишком красива.

Леди Дакр пристально посмотрела на него, улыбнулась с влагой в глазах и подошла к нему.

— Насколько слишком много я принимаю как должное? — мягко спросила она. Сэр Темпл рассмеялся и поцеловал ее.

— Мы одолжим весы бедного Арчдейла, взвесим это и выясним, — ответил он.

Прошло больше недели прекрасной погоды, которую приносит середина лета, и дни проходили в веселье. И Арчдейл, и его мать делали всё для удовольствия своих гостей. Они показывали им самые красивые виды на берегу, а морские прогулки доставляли их в интересные места, недоступные по суше, в то время как званые обеды и вечеринки в саду знакомили их с лучшим обществом города. С утра до ночи дом был полон разговоров, шуток и смеха. Среди гостей однажды были мистер Ройал и миссис Эвли. Они пришли с полковником и мадам Пепперелл, у которых они тогда гостили, в соответствии с обещанием, данным прошлой осенью, когда полковник и его жена были гостями мистера Ройала. Элизабет не раз встречалась с компанией из Сискейпа, но она не могла прийти сюда, она не была достаточно уверена в своем сердце, что не является женой Стивена Арчдейла. Она пошла на компромисс с отцом, пообещав поехать к полковнику Арчдейлу, ибо тот джентльмен сказал им, что их пригласят туда.

— Элизабет была права, что не пришла, — сказала мадам Пепперелл своей гостье по пути в Сискейп. — Есть люди, достаточно мелкие, чтобы сказать, что она проводит инвентаризацию.

— Никто из семьи Арчдейлов?

— Мать или сын — точно нет. Что касается полковника, легко заметить, что он восхищается Элизабет.

— Хм! — прокомментировал отец Элизабет.

Полковник Арчдейл в это время часто отлучался по делам. Когда он был дома, то обычно ездил обедать к сыну. Но он решил сам устроить званый обед, и именно на него обещала прийти Элизабет Ройал. Мадам Арчдейл, вынужденная таким образом распоряжаться сразу в двух домах, была полна тайного беспокойства о том, как все пройдет, и в течение трех дней перед событием извинялась перед гостями, пропуская завтраки, и уезжала домой, чтобы руководить приготовлениями. Званые обеды в этом доме были частым явлением, и особой опасности, что что-то пойдет не так, не было. И все же полковник был необычайно придирчив, а его жена испытывала тревогу. В целом сэр Темпл Дакр в то время был доволен больше всех: он предавался наблюдениям и уделял должное внимание обедам, которые, как он заметил жене, были необычайно хороши для провинциальных условий. Лорд Балчестер, пытаясь понять смысл слов Эдмонсона, испытывал чувство неуверенности, которое, не имея под собой фундамента веры, обычно лежавшего в основе всех его суждений о поступках друга, в конечном итоге вызывало у него некоторый дискомфорт. Эдмонсон держал при себе любую зацепку, которую ему удалось получить, или любые основания для подозрений, что одна из целей его визита в колонии близка к осуществлению. Он также по возможности скрывал тот факт, что его глаза постоянно следили за Элизабет, когда представлялась такая возможность, ибо новое положение, в котором она оказалась, вызвало в ней неожиданные внутренние ресурсы, сделавшие ее уравновешенной в поведении и манерах. «В ней скрыты огромные силы», — говорил он себе, сквозь зубы клянясь, что она становится все более обворожительной с каждым разом, как он ее видит, и для этого он как находил возможности, так и создавал их. Стивен Арчдейл с его чередованием мрачности и веселья, а также вездесущностью, необходимой хозяину, начал находить это направление взгляда Эдмонсона поводом для некоторых легких размышлений. Его взгляды следовали за стреловидными взглядами гостя, чтобы увидеть, каких целей они достигают. Но он ничего не видел, кроме того, что мисс Ройал по мере вежливости избегала Эдмонсона и редко встречалась с ним взглядами. Из этого оба молодых человека сделали свои выводы, которые были в чем-то схожи и оба должны были подлежать исправлению. Не раз они украдкой оценивали друг друга, и из сердца того, кто боялся, что потерял ее, к другому тянулась ужасная тень, которая в колебаниях его изменчивых мыслей росла, уменьшалась, снова росла, а иногда подавалась вперед и хватала своими отвратительными руками, а затем отступала, съеживалась и ждала.

Это была идеальная летняя ночь, когда Элизабет выглянула из своего окна в тишину. Шум прибоя был так отчетлив, словно доносился с галечного пляжа внизу; однако, смягченный расстоянием, он образовывал устойчивый и ритмичный фон, в который гармонично вплеталось то легато трелей, заставляющее нас словно слышать тишину, и тот стаккато-звук случайного шума, смягченный в такт настроению ночи. Ей был нужен покой, который она чувствовала в воздухе, ибо ее щеки были влажными от страстных слез, а губы все еще дрожали. Теперь она могла дать волю своей беде, она была свободна на несколько часов от каждого уха, от каждого глаза, скрытая от всех, кроме взора и слуха Бога, к которому она взывала в темноте и тишине.

Воспитанная в пуританской вере и, как она полагала, полностью верящая в нее, она все же испытывала в сердце, когда возносила его к небесам, радость, проистекающую из более любящей веры. Возможно, именно из-за ее собственных прекрасных человеческих ассоциаций с этим именем при словах «Отче наш» ее сердце наполнялось уверенностью, что Бог слышит ее голос и что Его любящая доброта окутывает ее. Если ее молитвы не всегда исполнялись так, как она хотела, она понимала, что руки, которые она протягивала в мольбе, никогда не возвращались пустыми, ибо, когда они не держали ее просьб, они были наполнены тем, что должно было быть дано ей сегодня вечером, — мужеством встретить испытания, которых она страшилась. Испытание следующего дня должно было стать самым тяжелым из всех, ибо именно тогда они должны были обедать у полковника, и там должна была быть Кэти — Кэти, которую она нежно любила, которую так непреднамеренно обокрала и которая не простит ее. Арчдейлу будет тяжело; но Элизабет отбросила его из своих мыслей, ибо ее сердце было переполнено собственным горем и мыслями о Кэти. Стоя на коленях, она содрогалась от рыданий с таким самозабвением в своем горе, что это само по себе приносило облегчение после сдержанности. Но в конце концов спокойствие и сила жизни, превосходящей свои испытания, снизошли на нее. И когда в этой тишине она легла в постель и уснула, звезды, светившие в ее окно, смотрели на лицо, подобное детскому, лицо, принявшее черты покоя, в то время как слезы еще не высохли на бледных щеках. Но только в своей простоте это было детское сердце, встретившее солнечный свет следующего дня, ибо мужество сильной женщины смотрело из глаз Элизабет Ройал.

ГЛАВА XVI

ЗВАНЫЙ ОБЕД.

Полковник Арчдейл, заложив руки за спину, расхаживал по своей гостиной в приятном предвкушении, возможно, с оттенком того чувства, которое когда-то воодушевляло восточного монарха при виде великого города, построенного им в честь своего имени. Полковник был подобен тому монарху в одном: он родился в богатстве и не был обязан начинать путь с самого начала; он был подобен ему и в том, что извлек максимум из материальных возможностей; он построил вокруг себя, если не великий город, то по крайней мере большой и прибыльный бизнес, так что у него были разумные ожидания оставить своего сына и двух выживших дочерей — последние были еще детьми — более богатыми, чем его отец оставил его. Единственным недостатком, и он еще не находил его серьезным, было то, что из прибыли было трудно извлечь столько денег, сколько ему хотелось бы тратить на жизнь, ибо растущий бизнес требовал постоянно увеличивающегося капитала. Кроме того, он сделал очень много для Стивена, так что для поддержания великолепия, в котором он жил, превосходя своих компаньонов, требовались все его усилия. Учитывая все обстоятельства, было не так уж странно, что он напоминал Навуходоносора в другом отношении — в удовлетворении собственными достижениями. В тот день цвет общества Портсмута и его окрестностей должен был быть у него в доме; большинство из них, без сомнения, были рады приглашению. Здесь царили мир и изобилие. Война за три тысячи миль отсюда, в которой храбрая юная королева Мария Терезия боролась за свое наследство, только что прокатилась приливной волной через Атлантику, и известие о гарнизоне, взятом из английского форта Кансо и увезенном пленниками в Луисбург, только что достигло Бостона. Этот захват произошел до того, как колонии узнали, что Франция объявила войну Великобритании. Уже появились признаки враждебности среди индейцев и движение целых племен к Канаде, чтобы присоединиться к французам, чьими давними союзниками они были.

И все же до сих пор не было нанесено тяжелого удара, и эта часть побережья даже не почувствовала шока от волны. На берегах Пискатакуа веселье и пиршества могли продолжаться, по крайней мере некоторое время. Полковник снова оглядел прекрасные картины на стенах, богатую мебель с причудливой резьбой, свою хорошенькую младшую дочь, двенадцатилетнюю девочку, сидевшую за спинетом и повторявшую музыку, которую кто-нибудь мог попросить ее сыграть; возможно, это будет сама леди Дакр, которую она видела однажды и которой очень восхищалась. Когда мгновение спустя мадам Арчдейл вошла в комнату, он посмотрел на ее лицо и фигуру, все еще красивые и грациозные. Ее струящаяся парча была подходящего цвета, и ничего более богатого, насколько он знал, в колониях не носили. Он почувствовал легкую тревогу, которую сэр Темпл счел бы провинциальной, желая увидеть отношение английских гостей, ибо он льстил себя надеждой, что может исполнить обязанности хозяина особняка лучше, чем Стивен, чья совершенная простота раздражала отца, когда упускала возможности произвести хорошее впечатление. Со Стивеном и мадам Арчдейл, которые, безусловно, справлялись очень хорошо, полковник не сомневался, что сэр Темпл и леди Дакр приняли все, что нашли, как должное, и не искали совсем того, к чему привыкли дома. Но здесь, думал он, они будут немного удивлены, что для них это будет Англия заново, и на несколько часов они вообразят себя в каком-нибудь старом особняке там. Он чувствовал, что услышать это от них заставит его чашу удовлетворения переполниться, и это каким-то непреднамеренным образом он ожидал от них получить.

«Очень тепло, — сказала его жена, слегка запыхавшись, — и, в конце концов, мне не нужно было спешить; никто еще не пришел, да и не придет в ближайшие полчаса, я полагаю».

«Стивен всегда пунктуален», — заметил полковник, прерывая свою размеренную прогулку, чтобы взглянуть на дорогу.

«Да, но ведь есть еще англичане. Конечно, они вливаются в наши обычаи, как будто родились здесь, а леди Дакр так же проста, как старый башмак».

«Дорогая, — сказал ее муж, — надеюсь, это не та фразеология, которую ты собираешься использовать перед нашими гостями». Мадам Арчдейл рассмеялась.

«Это шокировало бы их не наполовину так сильно, как тебя, — ответила она. — Я слышала, как сэр Темпл сказал то же самое на днях, и ты бы сам подумал об этом, если бы на тебе была пара новых туфель, как у меня». Полковник уклонился от дискуссии и перешел к другой части ее ответа.

«Ты говоришь, что они вливаются в наши обычаи, как будто родились здесь, — начал он. — Тебе не приходит в голову, что они могут находить их совершенно естественными?»

«Нет, совсем не приходит. Подумай об этом. Борьба с дикостью человека и природы должна была немного огрубить наши манеры, так же как работа на земле огрубляет руки. Это здоровое упражнение; но, в конце концов, это сказывается, и мы должны этого ожидать». Она посмотрела на мужа с таким спокойствием, когда говорила это, что ему не составило труда вспомнить, что она внучка шотландского графа и что он гордился тем, что дал своим детям леди в качестве матери. Ему казалось странным, что и она, и Стивен обладают таким видом высокого происхождения и при этом так безразличны к его прерогативам, так лишены амбиций. «Это их хорошее воспитание, — продолжала она, — если бы ты выставил их в вигвамы, они заставили бы индейцев почувствовать, что есть руками — это вполне приятное занятие».

Это было жестоко; возможно, говорящая не осознавала, насколько жестоко. Но, в конце концов, она знала, что полковник был полностью набит тщеславием и что должен быть очень искусный и очень сильный удар, чтобы ранить его смертельно.

«Верой клянусь, — начал он после паузы, — ты никогда не была за границей, ты не наблюдала так, как я, ты...» Он обретал важность и внушительность тона по мере того, как продолжал; жаль, что звук колес и лошадиных копыт на аллее прервал то, что было бы одной из его лучших презентаций предмета и поставило бы его в неприступную позицию. Как бы то ни было, ему оставалось только вообразить себя там и забыть мнение жены, что он и сделал без труда. Колеса принадлежали карете полковника Пепперелла; собранная с английской тщательностью, она обладала всей тяжестью и громоздкостью транспортных средств того времени. Леди Дакр, Элизабет и миссис Эвелей вышли из нее; они провели утро вместе. Сэр Темпл, Эдмонсон, Балчестер и их хозяин верхом на лошадях прискакали, когда карета остановилась. Они выбрали более длинную и приятную дорогу и прибыли вовремя. Сэр Темпл спешился с лицом, сияющим от удовольствия, ибо он наслаждался прогулкой. Леди Дакр никогда не выглядела лучше, и она увидела немного больше провинциальной жизни и обычаев. Он намеревался когда-нибудь объехать весь мир; ему нравилось видеть новые вещи. После обеда, когда гости были в саду, он на мгновение присоединился к жене и рассказал ей, что его позабавило по дороге. «Мы проезжали мимо одного из тех маленьких домиков, которых здесь так много, — сказал он, — и старик чинил свой забор. Он очень нуждался в этом. Арчдейл, проезжая мимо, приятно кивнул ему и выкрикнул слова поощрения его улучшениям. Старик поднял глаза с молотком в руке, и я ожидал увидеть что-то вроде того, что я получил бы, знаешь ли, от арендаторов в Олдерли. Но, Фло, он был так занят, уставившись на Эдмонсона, на которого посмотрел первым, что у меня совсем не было шанса с ним, и бедняга Арчдейл не получил даже кивка. Он просто уронил молоток и стоял там, разинув рот. Думаю, Арчдейл был раздражен проявлением дурных манер, потому что он очень мало говорил остаток пути сюда. Эдмонсон был так забавлен, что едва мог удержаться от хихиканья. Он спросил нашего хозяина, является ли старик одним из его арендаторов и давно ли он в этом месте, и Арчдейл сказал «да». Тогда Эдмонсон хихикнул еще больше».

Как сказал сэр Темпл, Стивен Арчдейл был угрюм во время остальной части поездки. Поведение старого дворецкого, столь противоречащее его обычному почтению, встревожило его. Было очевидно, что Эдмонсон появился перед человеком как привидение. Но почему? Стивен интуитивно связал это каким-то образом с разговором между отцом и сыном, который он подслушал в тот зимний день в лесу. Взглянув на своего спутника, он увидел, что Эдмонсон осознает поразительный эффект, который он произвел, и что ответ был на его лице, которое ликовало. Действительно, он едва мог сдерживаться. Развернувшись в седле во время езды, он разразился несколькими нотами какой-то разудалой песни, спрашивая сэра Темпла, помнит ли он ее. Для него этот эффект, который он произвел, означал, что пробил первый удар часа, его часа; для Арчдейла это означало, что здесь кроется какая-то тайна, какая-то надвигающаяся катастрофа. Он легко мог связать бедствие с Эдмонсоном.

У двери он спешился, словно потерянный в мыслях, и с трудом отбросил свою угрюмость; в то время как Эдмонсон спрыгнул на землю и легко взбежал по ступеням в дом, его глаза сверкали, а лицо светилось красотой, которую Элизабет начинала анализировать. Через полчаса его остроумие цитировали по всей комнате. За этим первым прибытием последовали другие. Была достаточная причина, почему Элизабет должна была страшиться этого обеда, ибо гости в гостиной теперь почти все присутствовали на той свадебной сцене семь месяцев назад. Она знала, когда вошла Кэти Арчдейл. Это было почти в самом конце. Она опиралась на руку отца, ее мать — на другую. Оба друга чувствовали, что каждый глаз в комнате будет следить за их встречей. В разговоре возникла невольная пауза; затем он был возобновлен здесь и там, вяло, чтобы скрыть внимание, которое не должно было быть заметным. Кэти очень мало бывала в обществе после своей несостоявшейся свадьбы; ее присутствие было почти новой сенсацией. Как обычно, она вела себя восхитительно. Поздоровавшись с тетей, она ускользнула от отца и медленно пошла вперед, по пути разговаривая с теми, мимо кого проходила. Ее тон был немного смягчен страданиями, но сладок и ясен, как всегда. Наконец она подошла к Элизабет. Они не были лицом к лицу с того декабрьского дня в библиотеке мистера Арчдейла, когда Кэти отвернула голову от мольбы Элизабет. Она не сделала ничего подобного сейчас, она подошла с умиротворенной нежностью и сказала: «Элизабет», — и поцеловала ее. Именно Элизабет, которая накануне вечером рыдала над тяжелой судьбой Кэти и молилась о том, чтобы к ней пришло счастье, и которая смотрела на нее сейчас с сердцем, полным раскаяния и восхищения, казалась тем, кто наблюдал, холодно приветствующей девушку, равнодушной к ее красоте и разочарованию. Как ни странно, однако, Стивен так не думал; он помнил сцену в библиотеке, и было возможно, что за те несколько раз, когда он встречал Элизабет, он научился немного понимать ее. Он был быстр в восприятии там, где не были затронуты его предрассудки, и у него, конечно, не было возможности предубедиться против Элизабет как против той, кто хочет предъявить на него права. И он знал лучше, чем кто-либо другой, как она ненавидела саму мысль о ярме, которое могло быть наложено на нее. Его мысли, однако, не задерживались на ней, ибо он видел, что Кэти была такой же, как раньше, любящей, что ее несправедливое негодование было лишь мгновенным; было бы неестественно не чувствовать себя так в тот день, рассуждал он. Теперь она была прекраснее, чем когда-либо, смягченная своими страданиями, страданиями, которые он разделял. Он вздохнул, отвернулся, упрямо глядя в окно, повернулся обратно и быстро подошел к ней.

«Как вы поживаете?» — сказал он, протягивая руку.

«Как поживаете, Стивен», — ответила она ему и, вложив свою руку в его, на мгновение заглянула ему в лицо, опустила глаза и стояла перед ним серьезно, ее цвет лица немного усилился. Несколько тривиальных вопросов, несколько замечаний, несколько ответов, просто данных, и он поклонился и отошел, когда ее мать подвела к ней Эдмонсона. Он не часто видел ее в наши дни; в их встрече было страдание для обоих, и хотя он все еще был ее возлюбленным как по имени, так и в сердце, это всегда было со страхом, что стена будет воздвигнута между ними, и любовь будет задушена долгом. Он стыдился себя за свои ревнивые страхи, когда видел, как другие мужчины оказывают ей внимание; у него никогда не было таких раньше, но тогда он был силен, чтобы ухаживать за ней; он мог бросить вызов своим соперникам на честном поле и, как оказалось, мог победить. Но теперь он был искалечен в цели, возможно, его надежда была потеряна, его совесть не была чиста в этом деле, как раньше, и он чувствовал, что каким-то образом потерял влияние. Сильная воля, которая завоевала Кэти, в настоящее время не соответствовала сильной руке, которая заставила ее восхищаться. Чувство необходимости ждать чужих движений раздражало его; он был нетерпелив, беспокоен, человек, который не мог найти в себе утешения, которое искал, но который следил за новостями из источника, который, как он чувствовал, был так же готов принести ему смерть, как и жизнь.

Элизабет услышала его приветствие Кэти, хотя она разговаривала с кем-то другим, когда он подошел. Она не могла сказать, как это было, что каким-то образом она почувствовала сквозь него его смысл.

«Сэр Темпл, — сказала она мгновение спустя, — позвольте мне представить вам майора Воэна; он давно является другом полковника Пепперелла, и хотя я не могу претендовать на такое знакомство, я претендую на долю того уважения, в котором все его друзья держат его».

«И он считает одним из светлых дней своей жизни тот, в который он впервые встретил эту прекрасную леди», — галантно ответил Воэн, завершая поклон, который подтверждал представление, так что он включал и представляющего. Элизабет улыбнулась в знак благодарности. Она знала, что речь не была саркастичной, хотя то, что кто-то мог назвать светлым днем тот, в который он впервые встретил ее, казалось таковым; это был очень черный день для Стивена Арчдейла, вспомнила она.

«Майор Воэн может рассказать вам больше о политическом состоянии страны и ее перспективах, чем кто-либо другой, — продолжала она, — за исключением, пожалуй, полковника Пепперелла. Как дела, майор, он сохраняет с вами мир?»

«Нет, госпожа Ройал, он обгоняет меня так же далеко, как скаковая лошадь старую клячу. У клячи, однако, есть свое применение», — добавил он с притворством смирения перед обстоятельствами, которые он ждал, чтобы услышать опровержение. Вспышка веселья промелькнула на лице Элизабет.

«Когда опасность чуется издалека, когда предстоят битвы или горячая работа, когда нужны дух и дерзость, — ответила она, — эта «старая кляча», о которой так неуважительно говорили, превратится в боевого коня, облеченного громом и поглощающего землю с яростью и гневом, если все остальные не будут столь же храбры».

«Вы попали в точку, — раздался голос полковника Пепперелла позади нее; — хороший, меткий удар, к тому же; это Воэн во плоти. Когда эта война, которая только что началась здесь, станет горячей, мы услышим о нем».

«И о вас тоже», — вызвался сэр Темпл, который несколько минут назад разговаривал с говорящим.

«Надеюсь, я не буду отставать в службе моему королю и моей стране, — сказал Пепперелл. — И все эти люди, которые сегодня думают только об удовольствии, я не сомневаюсь, скоро будут по уши в смертельной работе; ибо война идет на нас, мы должны будем встретить ее».

Слушая, Элизабет смотрела с одного на другого из окружавших ее мужчин, и ее глаза наконец упали на Арчдейла. Война приближалась, и он обязательно пойдет навстречу ей; возможно, это решит его трудности и избавит его от бремени, которое он ненавидел, поскольку, возможно, оно не могло быть снято с него. И все же это был бы тяжелый путь для такого молодого человека — с таким количеством жизни в нем. Чувство, что кто-то наблюдает за ней, заставило ее внезапно повернуть глаза влево, откуда исходила тревожная сила. Они встретились с глазами Эдмонсона, более яркими, чем когда-либо, и устремленными на нее, как будто он читал ее мысли. Возможно, он читал, ибо он стоял совсем рядом, и слова полковника Пепперелла были достаточно громкими, чтобы их услышали многие. Она повернула голову, возмущаясь слежкой. Какое право он имел говорить ей в любой манере: «Я знаю, в чем твоя беда». К его дальнейшей мысли она не пришла. Стивен пересек комнату и подошел к говорящему. Эдмонсон возобновил разговор с Кэти.

«Да, — сказал Стивен, — война пришла. Когда мы собираемся отплатить за дела в Кансо, и как? Наши форты не должны быть взяты вот так, пока мы сидим, смиренно снося это; чем скорее мы будем действовать, тем лучше. Где мы ударим? Кто нам скажет? У нас должен быть генерал. Солдат достаточно».

Глаза майора Воэна сверкнули, и он переминался с ноги на ногу в беспокойстве, которое не находило выхода в речи. Элизабет посмотрела на него с улыбкой, обнаружив, что ее предсказание так мгновенно подтвердилось. Но она тоже молчала.

«Госпожа Ройал, — произнес голос рядом с ней, и в неровности тонов, более заметной, чем обычно, она узнала Балчестера, прежде чем повернулась. — Представите ли вы меня госпоже Кэти Арчдейл?» — продолжал он в сбивчивом шепоте, который могла уловить только она.

«Она самое прекрасное создание, о котором я когда-либо мечтал — я имею в виду — да, я именно это имею в виду. Я также имею в виду, что она будет леди Балчестер». Он закончил с решимостью, от которой Элизабет побледнела.

«О, нет!» — выдохнула она; затем молча отвела его немного в сторону. «Вы не должны даже на мгновение мечтать о таком, — сказала она. — Разве вы не знаете, что она все равно что замужем за своим кузеном?»

«Нет, не знаю, — ответил он, — как и вы; вы, возможно, сами госпожа Арчдейл. Должен ли молодой человек быть собакой на сене? Пусть он позаботится о себе. Вы забываете, что на войне и в любви все средства хороши?»

Неподражаемое презрение промелькнуло на ее лице.

«Нет, я не знаю ничего подобного, когда у вашего противника связаны руки — на время. Но я оскорбляю Кэти, умоляя вас. Она верна».

«Вы представите меня?» — настаивал он.

«Нет», — ответила Элизабет и отошла от него. Балчестер, также повернувшись, обнаружил леди Дакр почти у своего локтя. Он оказался лицом к лицу с ней и сообщил ей об отказе Элизабет. Леди Дакр внимательно посмотрела на него; он никогда не казался ей таким мужественным, как когда он смело заявлял о своей склонности.

«Конечно, она не представила бы вас, если вы говорили ей все это. Как она могла? Что касается меня, то я не вмешиваюсь; это вообще не мое дело, — сказала она. — Но если вы позволите слово предупреждения в самом начале от непредвзятого наблюдателя — что заставляет вас ожидать победы над Стивеном Арчдейлом? Он сильный соперник и первым вышел на поле».

«Это еще не все для некоторых женщин, быть первым на поле, я имею в виду», — ответил он, на этот раз подавляя повторение убеждения своего друга, что Арчдейл больше не на поле.

«Верно».

«И вы думаете, — продолжал он в страстном шепоте, — что я гожусь только на то, чтобы быть мальчиком на побегушках у Эдмонсона? Я говорю вам, Эдмонсон...» — он резко остановился.

«Что с ним?» — спросила она, устремив на него глаза. Но Балчестер уже отступил.

«Мне нечего сказать о нем, — ответил он, — только то, что нет нужды мне всегда ходить так близко к нему, чтобы быть брошенным в тень».

«Нет, нет нужды», — сказала она и взглянула на предмет их разговора, который стоял, разговаривая с Кэти самым поглощенным образом. Леди Дакр поняла причину нынешней горечи Балчестера. Но никто не предполагал, что именно разговор, а не говорящий, интересовал Эдмонсона. Девушка рассказывала ему кусочки семейной истории, которые он, по правде, находил захватывающими. Он наблюдал за ней, слушал, улыбаясь своим самым ярким взглядом, изредка произнося слово или два, чтобы вызвать больше информации, и Кэти, уверенная, что не рассказывает ничего слишком личного, продолжала, становясь все более оживленной от своей темы, видя поглощенность своего спутника, которая, в глубине души, она не сомневалась, исходила из его желания заставить ее разговаривать с ним. Балчестер остановился на мгновение и подошел ближе к своей спутнице.

«Когда он выглядит так, — сказал он ей на ухо, — он — он — опасен». Он выпрямился и пошел дальше. Сэр Темпл заговорил с леди Дакр, и Балчестер снова остался один. Но, возможно, это была мадам Арчдейл, которая сжалилась над ним, ибо в конце концов он добился своего представления.

Почему Кэти так охотно отвернулась от Эдмонсона, чтобы поприветствовать новичка? Было ли это кокетство? Знала ли она интуитивно, что глаза последнего содержат больше истинного поклонения ей, чем тона другого? Глаза Эдмонсона на мгновение блеснули, и его лицо потемнело. Он посмотрел на Балчестера с головы до ног, читая его с презрением. Затем, с поклоном, в котором была нотка насмешки, как будто он был забавлен соперником, с которым, казалось, не осмеливался соревноваться, он уступил свое место и, подойдя к Элизабет, предложил ей руку и отошел с ней.

«Судьба будет очень добра к Стивену Арчдейлу, — сказал он, как только они оказались вне пределов слышимости, — если она заменит вас этой молодой леди, добрее к нему, чем к вам, поскольку он был достаточно мужчиной, чтобы хотеть ее».

«Вам не нравится Кэти?» — воскликнула Элизабет, игнорируя тему, от которой она съежилась. — «Вы первый человек, о котором я когда-либо слышала, кому она не нравится».

«Прошу прощения. Я не говорил, что она мне не нравится. Я проводил сравнение. Она чрезвычайно хорошенькая маленькая кукла, и она проделывает все свои маленькие трюки, если я могу назвать их так без пренебрежения, с восхитительной покорностью. После того как часовой механизм заведен, он не заедает и не останавливается, пока не иссякнет. Но в ней нет ничего неожиданного; через пять минут вы узнаете ее как книгу».

«Книгу, которую вы не читали», — воскликнула Элизабет с воодушевлением.

Эдмонсон рассмеялся. «Никто не рискнул бы предсказать ваши следующие действия или слова, — сказал он; — смелым был бы человек, который попытался бы».

«Нет, — ответила она с грустью в своей серьезности. — Я сама никогда их не знаю. У меня нет той уравновешенности, ради которой стоит так бороться. Вот причина, почему...» Она остановилась, возможно, из-за осознания того, что разговор переходит к эгоцентризму; возможно, потому, что она не хотела доверяться там, где лучше было бы этого не делать.

«Вот почему вы так неотразимы», — Эдмонсон жаждал закончить; он даже сложил губы для этих слов, но взгляд на Элизабет остановил их. Он задавался вопросом почему, чувствуя, что несколько месяцев назад он произнес бы их без колебаний. Это не могло быть потому, что она, возможно, была женой Арчдейла, ибо верить, что она не таковая, было бы приятнее всего остального. Поэтому, хотя он боялся этого и ссылался на это, он был бы рад отрицать это в следующее мгновение. Он был бы даже рад поверить, что его полностью сдерживает вопрос о том, как она воспримет эту речь в свете этой возможности. Но он знал, что это нечто большее. Он видел перемену в Элизабет и в подавленном гневе осознал, что этот рост, который делал ее с каждым днем все интереснее, казалось, каким-то образом отдалял ее от него. Он боролся с тем, чтобы позволить этому смутному чувству стать восприятием. Ибо она могла быть свободна; тогда она должна была стать его женой: она могла быть уже связана; в таком случае... — снова ужасная тень на мгновение омрачила его лицо. Затем он взял себя в руки, и его глаза, ища видимый объект, остановились на ее лице, немного грустном от погружения в незаконченное предложение, которое могло бы рассказать о ее ошибках. Вспышка прозрения открыла ему истину; он увидел пропасть, разверзшуюся между его натурой и ее, и, почти проклиная ее за то, что она так выше его, он почувствовал странное желание ощутить на себе какое-то прикосновение, которое придало бы его лицу спокойствие, которое под его пафосом он читал на ее лице. Это не было решимостью бороться за более высокий уровень, не было желания этого, а лишь старый крик о том, чтобы кто-то был послан охладить кончик его языка, потому что пламя мучило его. Однако не прошло и заметного времени, как он снова почувствовал свои ноги на полу и затрепетал от легкого прикосновения к своей руке. Прозрение закончилось, вихрь закончился; он был одним из гостей, разговаривающим с вероятной невесткой своего хозяина. Он продолжил свою тему. «По крайней мере, вы не изменили своей натуре, — сказал он с вежливой свободой. — Вы все еще королевская особа в защите своих друзей. Я больше не буду нападать на них».

«Вам лучше не стоит», — ответила она более чем наполовину всерьез.

«А Кэти —...»

«Да, я знаю», — сказал он. И она так остро почувствовала, что он действительно все знает об этом, что легко отстранилась от него, когда Арчдейл подошел с кем-то, чтобы поговорить с ней. Стивен увидел это движение; Эдмонсон почувствовал его. «Горда, как Люцифер, — подумал последний, — не признается, где это ее задевает. Она из тех, кто возненавидит его, если связана с ним таким образом».

13 (возврат) Авторское право, 1884, Фрэнсис К. Спархок.

ОТДЕЛ ИЗДАТЕЛЕЙ.

ЗАМЕТКИ.

Приветствие, оказанное Bay State Monthly читающей публикой Новой Англии в течение прошлого года, продемонстрировало тот факт, что журнал вошел в область, в которой есть место для его процветания. Для многих идея местного журнала нова; так же в своем зарождении была идея местной газеты, ныне щедро поддерживаемой почти каждой деревушкой в Союзе.

Granite Monthly для Нью-Гэмпшира и Bay State Monthly для Массачусетса являются пионерами: их право на существование доказывается их существованием. Рост каждого зависит от покровительства, оказываемого публикой. Сейчас есть признаки того, что Bay State Monthly благополучно запущен в долгое и процветающее плавание.

back

back