«Атташе в Пекине»

Гробница, которую обычно посещают иностранцы и которую я видел, — это гробница императора Юнлэ; она самая старая и по преимуществу «Великая гробница». Император Тай-цзун, правивший под девизом Юнлэ, был третьим в своей династии; он правил в первой четверти пятнадцатого века. Именно он перенес столицу из Нанкина в Пекин. Из тринадцати императоров его династии, сменивших его, двенадцать похоронены вокруг него; тринадцатый, который, когда Пекин был взят мятежниками, покончил с собой в своем гареме, убив перед этим своих жен и детей, за исключением одной дочери, отсутствует.

Гробница-дворец, конечно, окружена высокой красной стеной, крытой желтой черепицей, императорскими цветами. Широкие и красивые входные ворота ведут в большой двор; справа находится павильон, содержащий мраморную черепаху, несущую высокую мраморную плиту с памятной надписью. За этим двором находится обширный входной зал. Две лестницы ведут в зал, а между ними находится мраморный скат, богато украшенный резьбой; я полагаю, что этот центральный путь предназначен для хождения добрых духов. Второй двор содержит два красивых маленьких желтых святилища, оба пустые. Тройная терраса из мрамора, со ступенями и скатами, как и прежде, предшествует главному залу, весьма внушительному помещению. Он 81 шаг в длину и 36 в ширину, и очень высокий. Пол из черного мрамора, стены тускло-желтые; крыша, которая украшена и расписана подобно перегородчатой эмали драконами и другими эмблемами, поддерживается тридцатью шестью огромными деревянными столбами, гладкими, но не полированными, и все одинакового размера. Они удивительно красивы и в этой стране (где дерево настолько ценно, что пустой дом не застрахован на ночь от воров, которые разберут его на крышу, двери и окна) должны были стоить чего-то колоссального. В центре зала находится довольно скромное святилище в честь «нашего предка, канонизированного под именем Вэнь». Каждый император проходит через три имени. Сначала у него есть свое собственное имя, которое после восшествия на престол никогда не используется и не носится, ибо тогда он принимает девиз своего правления, а после смерти канонизируется под третьим. Так что имя этого императора было Тай-цзун; он правил под девизом Юнлэ и был окончательно канонизирован как Вэнь. После этого главного зала идут еще два двора; в одном из них стоит большой жертвенный алтарь из камня и мрамора. Верхний блок мрамора имеет восемь шагов в длину; на этом алтаре помещены пять даров — курильница для благовоний, два подсвечника и два сосуда с фруктами. Внутри алтаря находится резервуар со свежей водой, до которой можно добраться, пропустив палку с привязанным к ней куском полотна в качестве губки через отверстие в боку. Эта вода является специфическим средством от определенных недугов. Последнее здание — высокая башня с арочным проходом, расходящимся в двух направлениях. Я никогда не слышал такого эха, как здесь; мы вдвоем, когда шли, производили шум, как целый полк. С вершины башни, в которой находится большая вертикальная мраморная плита, выкрашенная в красный цвет, открывается прекрасный вид на окрестности, с тринадцатью дворцами мертвых, каждый в своей нише в холмах; это действительно сцена редкой и поразительной красоты. Прямо за башней находится искусственный курган, покрытый деревьями и зеленью; это, я полагаю, то место, где лежит тело — несколько старых костей на все это великолепие. Есть китайская пословица, которая гласит: «Лучше быть живым нищим, покрытым язвами, чем мертвым императором».

Когда мы сидели за ужином в гостинице, мы оба согласились, что, поскольку ночь была прекрасная, лунная, мы вернемся по крайней мере до аллеи колоссальных статуй. Я никогда не видел ничего более жуткого, чем выглядели большие звери и воины; они почти казались движущимися в лунном свете — ожидаешь, что один из них сойдет со своего пьедестала, как Командор в «Дон Жуане», и накажет нас за вторжение. Невозможно представить себе более дикое или более одинокое место; это действительно одиночество гробницы.

На следующее утро на рассвете мы поехали в Пекин, около 25 миль. Я не видел ничего более интересного с тех пор, как нахожусь в Китае, чем те сцены, о которых я пытался дать вам представление.

ПИСЬМО XV

Пекин, 25 октября 1865 г.

Я, который так недавно писал вам о палящем солнце и знойной жаре, теперь рад прижаться к каминному углу и наблюдать за «картинами в огне». Снаружи прерывисто идет дождь, и ветер дует ураганом; он жалобно стонет и воет в дворах и ветхих зданиях Миссии, проникая во всевозможные укромные уголки и выгоняя старые колокола, которые резко и диссонирующе звенят под причудливыми карнизами, словно сердясь на то, что их потревожили в их пыльных логовищах. Двери скрипят, а балки стонут во всех направлениях, и окна грозят вылететь, но прочная корейская бумага держится, хотя она натягивается и неприятно хлопает, как ослабленные паруса в штиль, и в целом признаюсь, что предпочитаю стекло. Время от времени, когда шторм на некоторое время стихает, я слышу стук, стук, стук бамбуковой палки сторожа, когда он совершает свой обход, и не могу удержаться от ворчания с лукрецианским удовлетворением, глядя на свой огонь и думая о том, как, должно быть, ему холодно. Короче говоря, мы постепенно входим в зиму. Через две недели деревья будут совсем голыми, и Пекин, сбросив зеленые одежды, которые он надевает летом, чтобы ввести в заблуждение случайных посетителей идеей о том, что это красивое место, предстанет обнаженным, грязным и пристыженным. Последний месяц был очень приятным — ни слишком жарко, ни слишком холодно; и ранние утренние поездки, прежде чем поднялся ветер или пыль, и когда дурные запахи города, прибитые ночной росой, еще не успели снова заявить о себе, вдохнули в нас новую жизнь после сильной жары. У меня новая лошадь. Первая, которую я купил весной, оказалась обладательницей всех пороков, какие только есть у лошадей; поэтому я продал ее с убытком, после того как она изводила меня четыре месяца, и теперь я хорошо оседлан на первоклассной монгольской лошадке.

Разговор о лошадях подводит меня к собакам. У меня была печальная потеря — моя маленькая собачка Ну-ну, к которой я был очень привязан. Я рассказывал вам, каким маленьким турком он был, вечно попадая в переделки из-за своих любовных похождений. Так вот, на днях у него произошла перепалка с большой собакой, принадлежащей сержанту нашего эскорта, которая закончилась тем, что он получил укус в спину, который сломал ему позвоночник и убил его. Все в Миссии жалеют его, бедный маленький зверь; он был в Пекине с тех пор, как здесь впервые появились иностранные миссии, и был настоящим персонажем в этом месте. Я был очень опечален его смертью.

Мы были заинтересованы в последнее время шагами, предпринятыми российским правительством для установления телеграфа от Кяхты до Пекина и Тяньцзиня. Русские хотят, чтобы это было китайское предприятие, но чтобы они, русские, установили его и помогли в работе. Соответственно, они прислали сюда офицера-инженера с полным комплектом аппаратуры, чтобы показать китайскому правительству. Он установлен в садах Российской миссии. Около четырех лет назад, когда барон Гро вернулся в Европу, он прислал принцу Гуну в подарок аппарат электрического телеграфа. Таков был ужас, который китайцы тогда испытывали перед нововведениями, что принц не только отказался принять его, но даже посмотреть на него. Теперь, однако, правительство более созрело для восприятия впечатлений из-за рубежа. Члены Министерства иностранных дел, а впоследствии и принц, приходили посмотреть, как работает машина, хотя принц позаботился о том, чтобы не допустить, что его визит имел какую-то особую цель, и с этой целью в тот же день совершил обход всех миссий. Он наблюдал за работой телеграфа, не выказывая особого удивления или понимания того, что происходит; но несколько дней спустя г-н Влангали, российский посланник, который составил для принца документ по вопросу о международной полезности телеграфов, получил очень удовлетворительную депешу из Министерства иностранных дел о том, что одного визита недостаточно, чтобы позволить министрам оценить столь чудесное изобретение, и что они надеются, что им позволят увидеть его снова. У г-на Влангали возникла счастливая идея обучить нескольких умных китайских юношей работе на телеграфе, так что в следующий раз, когда придет принц, он увидит, что его собственные люди могут научиться отправлять и принимать сообщения. Это все большой шаг вперед. Французы, которые всегда начеку, чтобы обнаружить, что другие державы расширяют свое «влияние», как они это называют, и в данном случае имеют дополнительный мотив для ревности из-за отказа от подарка барона Гро, смотрят на этот шаг русских с большим недоверием и неприязнью. Мы, напротив, всецело за поддержку любой державы, которая поможет китайцам двигаться вперед. Суеверия народа были бы большим препятствием на пути осуществления телеграфов, железных дорог или любого крупного инженерного проекта в Китае. Они с величайшим ужасом отнеслись бы ко всему, что могло бы потревожить места, считающиеся священными, удачливыми или неудачливыми. У них есть целая система для определения благоприятных мест, способов строительства и тому подобного. Это они называют «Фэн-шуй», система ветра и воды, и в нее повсеместно верят. Ни один китаец, как бы образован он ни был, не стал бы жить в новом доме, не убедившись, что он соответствует всем требованиям, изложенным в книгах, трактующих о «Фэн-шуй». Некоторое время назад один из наших людей был болен; наш главный учитель, человек большой учености, насколько это возможно для китайцев, спокойно сказал Уэйду, что это должно быть из-за новой трубы, которая была построена напротив комнаты больного, но примерно в ста пятидесяти ярдах от нее. Любая работа, которая могла бы быть предпринята здесь, должна выполняться с полным уважением к «Фэн-шуй», иначе она рискует быть разрушенной. Могилы и другие священные места также не должны быть затронуты. При выполнении любого инженерного проекта лучшим планом было бы для инженера проложить свою линию и нанять китайских экспертов в таких вопросах, чтобы увидеть, насколько близко ей можно следовать.

У меня есть довольно хорошая история, чтобы рассказать вам. Одним из наших предметов жалоб в китайском Министерстве иностранных дел было то, что нас оскорбляют на улицах Пекина всякие подонки. Их способ досаждать — это выкрикивать «Гуй-цзы» (черти) нам вслед, когда мы поворачиваемся спиной, а потом, конечно, делать вид, что они этого не делали. Так вот, на днях г-н де Мас, испанский посланник, собираясь покинуть Пекин, обменялся прощальными любезностями со всеми членами Министерства иностранных дел. Среди них всех Хэн-Чи отличился своим усердием, прислав г-ну де Масу великолепный обед по-китайски. Г-н де Мас пошел поблагодарить его, и после того, как два старых джентльмена обменялись банальностями к полному своему удовлетворению, испанец, зная, что у Хэн-Чи есть маленький сын, дитя его старости, которым он непомерно гордился, подумал, что было бы очень милым комплиментом, если бы он попросил увидеть маленького мальчика, который был соответственно представлен, сосущий свой палец, как это принято в его годы. Ему отец приказал отдать дань уважения г-ну де Масу — то есть потрясти своими сжатыми кулаками перед ним в знак приветствия, вместо чего ребенок, после долгого молчания и многих уговоров, намеренно вытащив палец изо рта, во весь голос проревел «Гуй-цзы» и убежал. Представьте себе конфуз двух старых болтунов! Хэн-Чи был в ужасе, ибо после всех его заверений в дружбе к нам, которые, кстати, никого не обманули, его немало досадовало, что мы узнали, что его ребенок воспитывался в уединении его гарема смотреть на нас как на чертей.

Французский миссионер был убит в провинции Сычуань, на крайнем западе. Говорят, что в провинции 800 000 христиан. В последнее время из-за них были преследования и беспорядки, и правительству Пекина придется предпринять очень активные шаги в этом деле, иначе французы на них надавят. Центральное правительство всегда медлит с наказанием своих провинциальных властей, которых оно боится; и в данном случае они будут тем более неохотны, так как губернатор провинции — человек, который сослужил им хорошую службу как администратор.

Мы слышим слухи о реформах в Китае. Если нынешняя династия должна быть сохранена, а Китай должен оставаться независимым, они должны быть осуществлены быстро, ибо момент критический. Ничто не может быть более гнилым и коррумпированным, чем каждая ветвь администрации, ничто не может быть более вероломным, чем поведение китайцев по отношению к иностранцам. С нищетой и недовольством внутри страны и гневными рекламациями за нарушение договоров из-за рубежа правительство начинает дрожать за свое существование. Если лекарство не придет скоро, будет слишком поздно.

ПИСЬМО XVI

Пекин, 5 ноября 1865 г.

Я был разбужен сегодня утром таким шумом петард, хлопушек, петард, маронов, бомб, пушек и всякого рода фейерверков, что протер глаза и был наполовину склонен вообразить, что какая-то добрая фея перенесла меня обратно в Англию, где день Гая Фокса праздновался в масштабах беспрецедентного великолепия. Не то чтобы фейерверки были предметом удивления здесь — они продолжаются в любое время дня и ночи; наш сосед напротив, принц Су, постоянно запускает штуки, которые, судя по шуму, который они производят, заставили бы букет в Креморне выглядеть очень глупо. Фейерверки и сладости — любимое развлечение пекинцев; дамы особенно получают от них огромное удовольствие, сжигая и поглощая огромные суммы. Сегодня Пекин превзошел сам себя: никогда не было слышно такого шипения, треска, хлопанья и грохота; ибо это семнадцатый день девятой луны, и хотя о Пороховом заговоре здесь никогда не слышали, а если бы и слышали, это не произвело бы никакого необычайного впечатления, все же это случай, по которому каждый благочестивый и приличный китаец обязан сжечь столько петард, сколько может себе позволить, или больше; ибо семнадцатый день девятой луны — день рождения некоего маленького пуса, или бога, по имени Цай-шэнь. Так вот, этот маленький бог — очень великий маленький бог, будучи тесно связанным с торговцами, и особенно с их прибылями; а поскольку торговцев здесь очень много, и все они имеют естественную слабость к прибылям, огромное количество хлопушек и петард расходуется, чтобы оказать этому маленькому богу честь и услугу — конечно, в качестве реванша; более того, клочки бумаги, на которых написаны или напечатаны знаки доброго предзнаменования, сжигаются и развеиваются по ветру. Более того, поскольку этот маленький бог при жизни на земле был связан с мусульманской религией, также является делом приличия есть и приглашать его есть баранину весь день, ибо свинина была бы, очевидно, оскорблением для него, в то время как говядина была бы глубоким личным оскорблением для Будды, но баранина удовлетворяет все стороны, включая едоков, при условии, что у них ее достаточно. Я упомянул об этом, потому что мне показалось примечательным, что на двух концах нашего полушария один и тот же день должен в этом году по разным причинам праздноваться несколько одинаковым образом.

Маленький император покидает Пекин сегодня для посещения Дунлина, гробниц императоров этой династии. Он едет, чтобы поместить гроб своего отца в гробницу, которая была подготовлена для него и строительство которой заняло четыре года. Это большое государственное событие. Императора будут сопровождать принц Гун и весь двор и главные министры, за исключением Вэнь Сяна, который является настоящим министром иностранных дел. Он остается, чтобы взять на себя управление столицей. Я не смогу рассказать вам ничего о процессии, ибо по таким случаям члены миссий получают официальное уведомление не показываться на определенных улицах в определенные часы. Действительно, все это проводится внутри города с такой же секретностью и таинственностью, как процессия принцессы Бадрульбадур в баню в «Тысяче и одной ночи»; лавки закрыты, ставни опущены, а улицы очищены вдоль линии марша, ибо неизвестно, какой вред мог бы случиться с государством, если бы гражданин Пекина мельком увидел снаружи паланкин, в котором несут его императора. Последовательность китайцев в этом, как и в других вопросах, примечательна, ибо как только кавалькада оказывается за городскими стенами, любой олух может пойти и глазеть на нее. Публика получает одно преимущество от этих императорских поездок. Дороги, по которым должен проследовать Его Величество, ремонтируются, ибо никак нельзя допустить, чтобы императорские кости тряслись, а императорские глаза оскорблялись такими дорогами, которые хороши лишь для «ста имен» (что является китайским выражением для простого народа).

Китайско-месопотамский договор был подписан 2-го числа сего месяца, и я должен сказать, что китайцы вышли из этого дела необычайно хорошо. Они уже заключили договор с Месопотамией в Шанхае и не получили никакого уведомления о том, что король этой страны отказался его ратифицировать, когда внезапно этим летом появился джентльмен, объявивший себя полномочным представителем, посланным королем для заключения договора, причем о предыдущем не было сказано ни слова. Китайцы после некоторого обсуждения назначили двух полномочных представителей и предложили г-ну Т. на выбор любой существующий договор. Он, однако, сказал: «A quoi bon envoyer un négociateur s’il ne doit pas négocier» («К чему посылать переговорщика, если он не должен вести переговоры»), и сел составлять договор по принципу любительской оперы, из четырех других. Однако, поскольку история договора вас не позабавит, достаточно сказать, что месопотамец показал себя «более китайцем, чем сами китайцы», в то время как китайцы проявили гибкость и готовность принять нововведения, что застало нас всех врасплох. Договор — дело очень маловажное; иногда в китайских морях видели месопотамский корабль, и в Китае есть один месопотамский подданный, который был объявлен банкротом во время переговоров. Но поведение китайцев, как показывающее желание исправиться в своей внешней политике, имеет для нас величайшее значение. Они показали в этих переговорах, что прочитали свой перевод «Международного права» Уитона с пользой, и они отошли от старых прецедентов таким образом, что этого было достаточно, чтобы у старых консерваторов косы встали дыбом.

Большой трудностью с китайцами была их внешняя политика. Их внутренние дела наладились бы сами собой, если бы они приняли нашу цивилизацию и наш стандарт официальной честности. Но если они хотят сохранить свою независимость, они должны научиться держать слово перед иностранными нациями и встречать честность честностью.

Хотя в наших недавних отношениях с китайцами они проявили больше веры и лояльности, чем раньше, у нас все еще есть много счетов, которые нужно свести с ними. Нарушения договора бесконечны. Одной из статей, на которой мы настаиваем больше всего, является та, которая предусматривает, что британский подданный, совершивший правонарушение против китайского закона, должен быть передан для наказания ближайшему консулу. Восстание тайпинов привлекло в свои ряды огромное количество хулиганов, многие из которых — дезертиры из императорской армии. Если бы этих людей поймали и оставили на милость местных властей, страшно подумать, какова была бы их участь. Мы в данный момент пытаемся спасти одного человека из их лап и расследуем дело другого, о котором они сообщили, что он умер естественной смертью во время перевозки в Шанхай; но поскольку отчет был сделан только через шесть недель после его смерти, мы подозреваем предательство. Центральное правительство проявляет всяческую готовность помочь нам, но губернаторы провинций сильны, и они знают это. Ни один камень, конечно, не останется неперевернутым, чтобы вернуть живого человека (если он, конечно, еще жив), а также чтобы потребовать возмездия за смерть другого, если будет доказано, что имело место злодеяние. Как видите, не все еще в розовом цвете.

13 ноября.

У нас до сих пор нет известий о почте от 10 сентября, с которой должен прибыть наш новый начальник, сэр Резерфорд Олкок. Я должен был отправиться в Тяньцзинь, чтобы встретить его, но мне показалось, что речное путешествие будет довольно холодным; и я очень рад, что не поехал, так как мне пришлось бы все эти дни слоняться по Тяньцзиню, не зная, куда себя деть. Тем временем мы заняты подготовкой к его приему. Я уже переехал в свой новый дом, довольно симпатичный, с большим количеством китайской резной деревянной отделки, но совершенно не приспособленный для защиты от ревматизма. Мне придется потратиться, чтобы сделать его непродуваемым. Надеюсь, однако, постепенно сделать его удобным и уютным.

Я пребываю в состоянии филологического сиротства. Мой первый учитель, Ку, оставил меня, чтобы поступить в какую-то мелкую контору — ведь любая контора, какой бы мелкой она ни была, дорога каждому китайцу; мой второй, весьма обаятельный человек, был пойман на краже доллара с моего стола. Этот человек был действительно таким приятным собеседником и таким хорошим учителем, что мне хотелось бы просто закрыть на все глаза; но мой слуга Чан-Си заявил, что если Сюй Сяньшэн останется, он не сможет отвечать за сохранность вещей, и мне пришлось выставить беднягу Сюя. Он был неисчерпаемым источником анекдотов, пословиц, фольклора и китайской светской болтовни, столь отличной от обычных китайских учителей, чья единственная идея для начала разговора — задать какой-нибудь нелепый вопрос о «вашей достопочтенной стране». Если бы только он мог удержать свои руки от воровства!

ПИСЬМО XVII

Пекин, 25 ноября 1865 г.

Сегодня мы отправляем почту в надежде, что она успеет уйти из Тяньцзиня в Шанхай, прежде чем морозы окончательно отрежут нас от внешнего мира. После этого наша почта будет редкой и ненадежной, доставляемой по суше в Чифу и далее. Зима уже хорошо вступила в свои права; у нас было несколько сильных заморозков, которые, хотя и кажутся детской забавой по сравнению с тем, что я видел в России, усугубляются пронизывающими ветрами, поднимающими облака пыли, колющей лицо, словно тысячи иголок. Ничто не может быть более пустынным и унылым, чем этот город теперь, когда он лишился листвы. Все выглядит серым и черным, а китайские дома имеют жалкий, сжатый вид, который для английских глаз, привыкших видеть весело пылающий огонь даже в самых бедных хижинах, кажется очень зябким. Местные жители уже закутаны в меха и вату, и поверьте, нет ничего более жалкого, чем замерзший китаец. Их желто-коричневые лица становятся совершенно мертвенно-бледными под воздействием холодных ветров, что составляет резкий контраст с загорелыми и крепкими монголами, которые начинают стекаться в город. Жизнь на улицах также изменилась из-за бесчисленных стад двугорбых бактрийских верблюдов, которые ввозят длинные потоки товаров.

Одно большое преимущество этого времени года — улучшение нашего рациона. Летом мы вынуждены довольствоваться жесткой говядиной и жилистой бараниной; теперь же у нас полно дичи — зайцы, несколько видов фазанов, дикие утки, чирки, бекасы и бесчисленное множество других птиц. Скоро у нас будет разнообразная оленина, среди которой мясо монгольской антилопы, которую китайцы называют «Хуан-Ян», или «желтая овца», считающаяся самой изысканной дичью в мире. Фруктов у нас вдоволь; есть одна небольшая груша в форме яблока, безусловно, самая вкусная из всех, что я когда-либо пробовал. Виноград у нас есть каждый день в году, так что природа делает для нас столько же, сколько садовник мистера С. делает для него. Конечно, садовник превосходит природу по качеству.

«Пекинская газета» только что объявила о назначении в китайское Министерство иностранных дел (Цзунли ямынь), которое называют самым важным событием в области иностранных отношений со времен подписания договора лорда Элгина. Мандарин по фамилии Сюй был назначен одним из высших министров ведомства. Несколько лет назад этот человек занимал высокий пост в провинции Фуцзянь, и, находясь там, он с помощью некоторых американских миссионеров написал труд по мировой географии, в котором исследовал иностранные институты и людей с интересом, который до этого не проявлял ни один китаец. Его двумя любимыми героями были Наполеон и Вашингтон. Книга была написана в популярной форме и имела большой успех. Прослужив три года, он приехал в Пекин, чтобы засвидетельствовать свое почтение императору, и во время визита был разжалован под предлогом того, что плохо управлял своим правительством, но на самом деле из-за новых взглядов, изложенных в его книге, а также его восхищения иностранными делами и осведомленности в них. Теперь же, за те самые качества, которые прежде привели его в опалу, он возведен в достоинство красного шарика третьей степени и назначен на вакантную должность в Совете иностранных министров, которая освободилась этой весной после увольнения мандарина по имени Сюэ, разжалованного из-за подозрений в попытках подкупа принца Гуна в то время, когда Его Императорское Высочество также был в немилости. Принятие Сюем этой должности рассматривается как начало новой эры в наших отношениях с китайцами.

Сэр Резерфорд Олкок добрался до Тяньцзиня после череды бедствий. Он прибыл на военном корабле из Шанхая, пренебрегши обычными пароходами, и в результате все пошло не так, а последней неприятностью стала потеря казны миссии за баром в Дагу, вместе с 18 000 долларов. Матросы умудрились уронить сундук в море, когда перегружали его на небольшой пароход, который должен был доставить его вверх по Пейхо. Ходят слухи, что водолазы подняли сундук; если это правда, я считаю, что они заслужили все его содержимое за свои труды. Погода не совсем подходит для ныряния. Тем временем дворы миссии завалены телегами и ящиками с мебелью, пианино, фисгармониями и наборами для крокета; последними будет трудно воспользоваться, так как поблизости нет ни травинки, кроме парка вокруг Храма Неба.

ПИСЬМО XVIII

Пекин, 4 декабря 1865 г.

Гонец, доставивший нам долгожданную почту от 26 сентября, также сказал, что еще есть шанс застать судно в Дагу до окончательного замерзания залива Печили — река, конечно, уже давно закрыта, — так что вот мой последний отчет перед тем, как нас окончательно запрут.

Сэр Резерфорд Олкок прибыл сюда в прошлую среду со своей семьей. Путешествие было ужасным: три дня из Тяньцзиня в паланкинах, ночевки в гостиницах без отопления и только с бумажными окнами разной степени ветхости.

Мы наслаждаемся идеальной зимней погодой. У нас был один снегопад, следы которого остались в тени и на северной стороне крыш; везде в другом месте он исчез под солнцем, которое в полдень всегда ласково; сильные ночные и утренние морозы держат землю твердой, как железо; воздух просто восхитителен, и уже много дней нас не посещает наше главное проклятие — ветер, который несется из Монголии, чтобы задушить и ослепить нас пылью. Эта погода, какой бы прекрасной она ни была, очень тяжела для нищих, которые ходят полуголыми, синими от холода. Грязь на мехах, которые носят бедные китайцы, не поддается описанию. Часто можно увидеть, как солнечную сторону стены занимают полдюжины местных жителей, которые намеренно разделись и жадно охотятся за паразитами, которыми они кишат. Главные улицы переполнены продавцами поношенной одежды, лохмотьями, которые отвергла бы любая приличная бумажная фабрика. Они перебрасывают их, распевая монотонный ритмичный напев, как это делают китайские разносчики, и ведут бойкую торговлю грязью.

На днях нам предложили купить растение, которое сделало бы человека бессмертным, если бы он его съел; поскольку никто из нас не желал разделить судьбу Тифона за 5000 таэлей, почти 2000 фунтов стерлингов, мы упустили эту возможность. Его принес торговец лекарствами, который сказал, что нашел его в горах Маньчжурии, и в подтверждение своих слов предъявил китайский ботанический труд. Растение представляло собой маленький черный гриб; он назвал его «древом жизни» и сказал, что оно встречается лишь раз в тысячу лет. Мы спросили его, почему он не продаст свое сокровище императору; он ответил, что сделал бы это, если бы не поборы дворцовых чиновников. Однако, когда мы спросили, где можно найти последнего человека, который ел с древа жизни, он ушел в крайнем негодовании из-за нашего неверия. Китайские представления о естественной истории всегда очень любопытны. Несколько дней назад один из бродячих торговцев антиквариатом пришел ко мне с красивой маленькой хрустальной нюхательной бутылочкой из так называемого волосяного хрусталя, из-за черных прожилок, похожих на волосы, которые проходят сквозь него, и он счел необходимым объяснить, как волосы попали в хрусталь. «Видите ли, — сказал он, — как известно вашему превосходительству, мы, китайцы, не всегда брили головы, как сейчас. Во времена династии Мин наш народ носил длинные волосы, но когда татары узурпировали трон, всех наших людей заставили брить головы. Соответственно, они бросили свои остриженные волосы в море. Там волны и лучи солнца, объединив свое влияние, воздействовали на эти волосы и произвели эффект, которым восхищается ваше превосходительство. Но лишь в редких случаях влияния совпадали, и никто не мог по своей воле, просто остригши волосы, рассчитывать на то, что они превратятся в волосяной хрусталь».

Поездка императора на похороны отца была использована как повод для отмены всех указов, позорящих принца Гуна прошлой весной. Они должны быть вычеркнуты из записей Империи, чтобы будущие поколения ничего о них не знали.

ПИСЬМО XIX

Пекин, 1 января 1866 г.

Прибытие почты вчера вечером принесло старому году счастливое завершение, но, увы! Сорен покидает нас ради поста в Германии. Моя пачка писем была вдвойне желанной, так давно я не получал вестей из дома, и может пройти целая вечность, прежде чем из Чифу придет новая почта; что касается газет, то они приносят такие несвежие новости, что их едва ли стоит просматривать. Мы получаем суть новостей по российской почте и телеграфу в Кяхту, так что чтение «Таймс» похоже на обладание небольшим даром пророчества, и показывает, какой скучной была бы жизнь, если бы мы могли предвидеть будущее. Наши газеты все еще строят догадки о действиях лорда Пальмерстона на следующей сессии, а три недели назад мы получили известие о его смерти.

Сегодня утром меня разбудила процессия всех китайцев из миссии, которые пришли преклонить колени передо мной и поздравить с Новым годом. Надеюсь, все их добрые пожелания, вместе с моими в придачу, сбудутся для Вас.

Хотя прошло много времени с тех пор, как я писал вам в последний раз, мне мало что есть сказать. Сэр Резерфорд и леди Олкок обосновались в своих новых покоях. Думаю, они несколько разочарованы, и неудивительно; но они, кажется, полны решимости извлечь лучшее из всего и стараются сделать так, чтобы всем вокруг было комфортно. Первая встреча сэра Резерфорда с принцем Гуном прошла очень хорошо. Я никогда не видел принца таким любезным. Китайское Министерство иностранных дел, Цзунли ямынь, почти такое же плохое место для приемов, как наше старое здание на Даунинг-стрит. Чтобы нас встретили у главных ворот, что по торжественным случаям является обязательным, мы должны проходить в приемную через заднюю кухню, где видим, как очень грязные туземцы готовят все те маленькие деликатесы, которые нам предстоит съесть. Приемная представляет собой нечто вроде восьмиугольного стеклянного павильона посреди двора, ужасно холодное место. Впрочем, китайцы не зависят от холодных комнат, так как не снимают свои меха (мех лисьих лап — это официальная одежда), и носят такие толстые сапоги, что не чувствуют холодных камней пола. Конечно, такое открытое здание летом такое же жаркое, как зимой холодное, поэтому в этом климате крайностей визит в китайское Министерство иностранных дел никогда не бывает очень приятным.

Должен сказать вам, что Цзунли ямынь — это на самом деле совет высших чиновников, каждый из которых выполняет и другие функции; он был создан после договоров 1860 года для ведения иностранных дел. Титульного министра иностранных дел нет.

Одним ярким холодным утром, около двух недель назад, трое из нас стали свидетелями китайской казни. Место казни находится у входа на овощной рынок в китайском городе. Рынок проводится на довольно широкой улице, в которую упирается ряд больших дорог, расположенных под прямым углом к ней. Все эти въезды были перегорожены, а сама улица заполнена солдатами и чиновниками; какая оборванная толпа! Ничего похожего на единообразие в одежде, кроме татарской шапки, да и та во многих случаях была порвана, помята и лишена кисточки. Люди были такими же разношерстными, как и их одежда. Старые и молодые, сильные и дряхлые, полуслепые или совсем глухие — никто не казался слишком жалким для службы. Я видел одного «эффективного» солдата на костылях; горбунов и калек было в избытке. Мы оставили наших лошадей на попечение этих бедняг и прошли сквозь ряды, никто не препятствовал нам, напротив, все проявляли величайшую вежливость. Все магазины на улице были закрыты, но плоские низкие крыши были переполнены зрителями; среди них не было видно ни одной женщины или ребенка.

На одном конце огороженного пространства стоял навес из циновок. Внутри находились приговоренные к смерти преступники, ожидавшие доставки на место императорского указа о своей казни. Мы вошли, и я не скоро забуду эту сцену. Там было пятнадцать преступников, из которых одна женщина, один убийца; двое, включая женщину, похищали девушек и продавали их в худшее из всех рабств; остальные были разбойниками с большой дороги. Убийце предстояло обезглавливание, так как для китайца суровым наказанием является невозможность покинуть этот мир с тем телом, которое дали ему родители. (Именно это чувство делает их такими противниками ампутации.) Остальных должны были задушить. Очень странно разговаривать с людьми, которые умрут через несколько минут. Некоторые из них были совершенно спокойны и собраны, подходили поговорить с нами и задавали вопросы, как будто ничего не случилось. Один яркий, интеллигентный на вид парень подошел ко мне и сказал: «Ну, полагаю, вы пришли посмотреть на забаву». Слово, которое он использовал, было тем же, что применяется для обозначения веселья на ярмарке. «У вас в стране есть такие забавы?» — спросил другой, смеясь. «Хотел бы я, чтобы вы забрали меня с собой». Мы сказали, что были бы только рады; на что он улыбнулся и сказал: «Ах! Закон не позволит вам этого сделать». Один очень старый человек не мог забыть свою азиатскую вежливость даже при смерти. Один из нашей группы попросил охранника прикурить сигару. Охранник либо не услышал, либо не обратил внимания; на что старик коснулся его и сказал: «Что за манеры? Разве не видишь, джентльмену нужно прикурить». Однако не все были так спокойны. Убийца был пьян, буйствовал и выкрикивал все непристойные богохульства, какие только мог придумать в адрес императора. Женщине милосердно дали какое-то снадобье, которое, хотя и вызвало у нее сильную рвоту, лишило ее сознания. Ничто не могло превзойти доброту чиновников ко всем приговоренным. Они давали им покурить из своих трубок, чай, вино; даже несчастного убийцу, который боролся и дрался между двумя солдатами, лишь просили «быть потише, быть потише», несмотря на все провокации. Остальные ходили по палатке, руки их были связаны, а за спиной торчала своего рода стрела с их именем и преступлением, за которое они должны были пострадать, но в остальном они были не ограничены. Все они были из одной части страны. Я говорил вам, что женщину опоили. Это постоянная практика при казнях. Самое известное средство для этой цели — кровь из-под красного гребня журавля, называемая китайцами «Хо тин хун». Это, или лекарство, выдаваемое за таковое, продается за огромную цену, и говорят, что мандарины носят его в одной из бусин своих ожерелий, чтобы, если они навлекут на себя гнев императора, у них под рукой было средство смерти, ибо кровь журавлиного гребня — это такой же яд, как и обезболивающее. Мы отдали все сигары, которые были у нас с собой, бедным приговоренным преступникам, которые были очень благодарны за них, и я был рад покинуть столь мучительную сцену. Чуть дальше по улице была возведена еще одна большая палатка. Здесь полукругом сидели высшие чиновники, во главе с мандарином с красным шариком из Совета наказаний. С одной стороны этой палатки был крошечный алтарь, на котором были разложены инструменты палача — мечи и окровавленная веревка, а также жгуты и веревки для удушения. Перед алтарем была построена небольшая кирпичная печь, над которой стоял котел с кипящей водой, похожий на огромный горшок цирюльника, чтобы согревать мечи. Люди палача сгрудились вокруг него, грея руки. Мечи — это короткие широкие клинки, почти как тесаки, с длинной деревянной ручкой, на которой вырезана гротескная голова. Они используются уже более двухсот лет, считаются духами и наделены сверхъестественными силами. Их пять, и их имена: Великий Господин, Второй Господин, Третий Господин, Четвертый Господин и Пятый Господин (Та е, эр е, сань е, сы е и у е). Когда они не используются, их хранят в доме главного палача, в башне на стене, где, как серьезно сообщил мне мой учитель, их часто слышат по ночам, когда они поют жуткие песни о своих прошлых подвигах. Когда они нужны, их светлостей «просят» выйти.

У палачей есть всевозможные истории и предания о них. Один считается моложе других, игривого и резвого нрава, заигрывающим с головами, не отсекающим их одним ударом, как другие, которые старше и степеннее. Было много ложных тревог, что указ пришел и возвестил роковой момент. Но наконец вышел главный палач (Гуй-цзы-шоу) и, сбросив меховую шубу, надел окровавленный фартук из желтой кожи. Это был невысокий, коренастый, но не неприятный на вид человек с тем любопытным, тревожным, выжидающим выражением лица, которое бывает у человека перед серьезной работой. Было ужасно видеть, насколько он был героем момента, солдаты вокруг него относились к нему с величайшим почтением и явно гордились словом от него. Пять мечей несли в ряд рядом с ним. Его помощник снял с него верхнюю одежду, и все было готово. Как только прибыл указ, заключенных по одному выводили к палатке, где сидели мандарины, и заставляли пройти через процедуру признания справедливости своего наказания. Затем их передавали палачу. Палачу и его людям приходилось отбиваться от других солдат палками, чтобы расчистить место. Ничто не могло быть более непристойным и отвратительным, чем поведение последних. Весь порядок и дисциплина были забыты; они были похожи на гончих, воющих, рычащих и дерущихся, чтобы разорвать лису на куски, а не на людей, якобы занятых поддержанием мира. Убийца был первым, кого вывели. К счастью, он довел себя до состояния бесчувствия, так что его мучения закончились. Обезглавливание происходит с поразительной скоростью. Веревка пропускается вокруг шеи заключенного, прямо под подбородком, и голова таким образом поддерживается помощником, чтобы оказать сопротивление мечу. Когда казнят мандарина, палач встречает его и говорит: «Цзин та жэнь гуй тянь», «Молюсь, чтобы ваше превосходительство улетели на небо» — почти так же, как наши палачи просили прощения у своих жертв. Человека заставляют встать на колени, в одно мгновение меч поднят, палач издает крик, который должен означать слова «Я казнил человека» (Ша ляо жэнь), и одним ударом голова отделяется от туловища и уносится для осмотра мандаринами. Когда наносится удар, все люди кричат: «Хороший меч» (хао Дао), отчасти в похвалу мастерству палача, но особенно из суеверного чувства, чтобы не навлечь беду.

Я был рад видеть, что казнь проводилась гораздо милосерднее, чем можно предположить по словам некоторых писателей. Правда, это не «Лин Чи», или позорная медленная смерть, которая является наказанием за отцеубийство и государственную измену. Но англичанин, который был свидетелем этого, уверяет меня, что преступник, которого он видел казненным таким образом, был избавлен от страданий сразу, а расчленение происходило после смерти, а не до. Меня особенно поразила чрезмерная доброта солдат к преступникам. Единственным признаком жестокого нрава было рвение, с которым они проталкивались вперед, чтобы увидеть смерть. Это было отвратительно.

Из всех людей, умерших в тот день, никто не казался хоть сколько-нибудь затронутым торжественностью своего положения или проявляющим какой-либо страх перед тем, что последует. Если и была какая-то эмоция, то это был просто жалкий ужас перед непосредственной болью умирания. Дальше этого их мысли, казалось, не проникали.

Я должен закончить это письмо ужасов.

ПИСЬМО XX

Пекин, 20 января 1866 г.

С тех пор как я писал в последний раз, мы все вели растительный образ жизни в нашем собственном саду; с катком внутри миссии нет оправдания тому, чтобы сталкиваться с ветром и пылью снаружи. У нас большие трудности с поддержанием нашего катка. Ветер наносит пыль на лед облаками, а жаркое солнце растапливает ее, так что только постоянное заливание водой позволяет поддерживать лед. Это был необычайно сухой сезон даже для этого самого сухого климата, настолько, что несколько дней назад в «Пекинской газете» появился указ, предписывающий пяти принцам крови отправиться в разные храмы, возжечь благовония и молиться о снеге. У императора был насморк, иначе он поехал бы сам. «Пекинская газета», кстати, — очень любопытное маленькое издание. Она выходит ежедневно в виде небольшой брошюры и продается за ничтожную сумму. Говорят, что она впервые была опубликована во времена династии Сун, примерно за семьсот лет до того, как ее лондонский собрат родился в Оксфорде. Она содержит сведения о передвижениях двора, императорские указы, прошения, меморандумы и ответы на них, назначения, повышения, награды и т. д. Некоторые объявления очень забавны. Приведу вам один или два примера. Несколько месяцев назад, при штурме города, находившегося в руках повстанцев, в самый момент взрыва мины, Гуань-ди, бог войны, явился во всем своем величии (не совсем ясно, кто его видел), и своим присутствием настолько воодушевил императорские войска, что они бросились в пролом с пылом, который смел все на своем пути, и разграбили город. В благодарность за это, по просьбе высших чиновников Шаньси, император приказывает чиновникам Ханьлинь (Императорская академия) и Наньшуфан (частная императорская библиотека) подготовить табличку, которую нужно установить в каком-нибудь храме в Шаньси, чтобы увековечить божественное вмешательство. Власти Чжэцзяна сообщают в Совет церемоний и обрядов, что вдова в тех краях, пребывая в неутешном горе из-за смерти мужа и решив сохранить верность ему, покончила с собой. Ей присуждаются посмертные почести за великое целомудрие. (Покончить с собой после смерти мужа — высшая добродетель, которую может проявить китайская жена. Улицы Пекина во многих местах пересекаются деревянными триумфальными арками, называемыми Пайлоу, в честь этих целомудренных матрон. Однако кажется, что это крайнее целомудрие вымирает, ибо я не знаю ни одной такой арки, которая не находилась бы в последней стадии разрушения.) Даотай, губернатор города на юге, приехал в Пекин по делам, связанным с торговлей серой. Закончив свои дела, он напоминает правительству, что его отец был убит несколько лет назад во время восстания в Шаньси, а его тело так и не было найдено. Он заявляет, что кости старого джентльмена тяжким грузом лежат на нем и заставляют его чувствовать себя очень некомфортно, и предлагает правительству отправить его с особой миссией в Шаньси, чтобы попытаться найти эти самые кости, оплатив его расходы, как само собой разумеющееся. Правительство в ответ на это хвалит его сыновнюю почтительность, с энтузиазмом относится к его взглядам на кости, всячески поощряет его попытаться их найти, но категорически отказывается открывать свои кошельки. Посмертные почести, канонизация или обожествление часто фиксируются в «Газете».

Старый Хэн-Чи — чиновник Цзунли ямынь, которому поручено вести переговоры о новом торговом договоре с русскими относительно сибирской и монгольской торговли. Всякий раз, когда он собирается быть особенно несговорчивым, он присылает в миссию по-по (сладости). Теперь, полагаю, он собирается сыграть с русскими какую-то злую шутку, ибо прислал целое пиршество как министру, так и секретарю миссии. Все было очень красиво оформлено; украшение блюд и укладка сладостей узорами, должно быть, стоили повару огромных усилий. Думаю, я уже однажды давал вам отчет о китайском пире, устроенном тем же старым джентльменом, и смею полагать, вы не хотите повторения этого описания, как и я — самого пира, хотя вещи не так уж плохи время от времени. Суп из птичьих гнезд был очень хорош, хотя своим вкусом он обязан приправам, с которыми его подают, так как само гнездо безвкусно, как рыбий клей, на который оно очень похоже.

Мой учитель на днях высказал мне оригинальные взгляды на вспышку холеры, которая произошла несколько лет назад. Ей приписывали различные причины. Одни говорили, что эпидемия была вызвана испарениями от тел тех, кто был убит во время восстания Тайпинов; другие — что было нанесено оскорбление Вэнь-шэню, духу эпидемии, божеству, которое изображается с синим лицом и красными волосами и бородой. В руке он держит диск, копье, меч или какое-то другое оружие. Говорят, что человек, попавший в беду, встретил Вэнь-шэня. Быть «таким же уродливым, как лорд Вэнь-шэнь» — это то, что мы перевели бы как «быть уродливым, как грех».

На днях мы неплохо повеселились. Одна из дам дипломатического корпуса начала устраивать приемы по четвергам, и все европейцы в Пекине собираются там. В прошлый четверг кто-то сел и сыграл вальс, после чего тарантул укусил двух единственных дам, и они заявили, что должны и будут танцевать, поэтому Пишон, французский атташе, и я были назначены их партнерами. Как раз когда мы кружились по комнате, вошли три или четыре китайских слуги с подносами пирожных и горячего вина, которые, я думал, они уронят, настолько они были ошеломлены увиденным. Не думаю, что когда-либо видел такое изумление, написанное на лицах. Могу представить, как они обсуждали это потом: «Ай-я! Там его превосходительство Ми (это я) и Пи Лао-е хватали двух кунян (молодых дам) за талию самым непристойным образом и бегали с ними по комнате, пока О Лао-е бил по арфе-столу. Действительно, это было непревзойденно! Странные люди эти варвары!»

Позавчера нас с Сореном навестил мистер Томас. Он знаменит в Китае как противоположность святого Матфея, покинув церковь ради таможни. Мистер Томас — лингвист с некоторыми претензиями. Он говорит на нескольких европейских языках (включая русский), китайском, японском и монгольском. Он приехал около двух лет назад как член одного из миссионерских обществ, но поссорился со своими собратьями-миссионерами, потому что у него хватило здравого смысла отказаться проповедовать на китайском языке, пробыв в стране всего три месяца. Затем он поступил на китайскую таможенную службу и был расквартирован в Чифу, когда я проезжал там в мае прошлого года. Однако теперь он вернулся в лоно церкви и живет с другими миссионерами в Пекине. Мистер Томас только что вернулся из поездки в Корею, которую предпринял с целью лингвистических исследований, и мы очень надеялись услышать что-нибудь об этой terra incognita. Находясь в Чифу, мистер Томас смог оказать любезность двум корейским купцам, которые приехали туда взыскивать долги. Они были христианами и имели при себе открытые письма от римско-католической миссии в Сеуле, столице Кореи, с мольбой ко всем христианам, которых они могут встретить, обращаться с ними по-доброму. Мистер Томас взял их к себе жить и начал изучать корейский язык под их руководством. Когда они собирались вернуться в свою страну, мистер Томас сопровождал их. Однако, кажется, он видел мало или вообще ничего. Его высадки были лишь для коротких прогулок, в основном на островах вдоль побережья. Он достиг точки побережья в 25 милях от Сеула, куда намеревался отправиться в маскировке корейца, скорбящего по отцу и матери, с лицом, полностью закрытым длинной вуалью, в свободной белой одежде, скрывающей тело, костюм дополняла шляпа с полями около полутора ярдов в диаметре. Крушение его корейской джонки помешало ему осуществить свое намерение (возможно, к счастью для него), и он был вынужден вернуться в Китай на китайской джонке; так что он перенес невероятные лишения от голода и грязи, а также большую опасность от кораблекрушения, почти безрезультатно; то, что он приобрел из языка, должно быть, было через его двух друзей, и он не может дать никакого отчета о людях, которые должны быть любопытной расой. Они не только настолько исключительны, что запрещают иностранцам въезд в свою страну, но и препятствуют выезду своих собственных людей, как это делали японцы; только определенным привилегированным лицам разрешается приезжать в Китай с данью императору или для торговых целей. В Пекине сейчас полно таких; они отличаются своими высокими шляпами и своеобразным типом; любой кореец, не принадлежащий к этой гильдии, который покинул свою страну, был бы обезглавлен по возвращении. Странно, что, несмотря на эту жесткую исключительность, римско-католические миссионеры, кажется, живут в Сеуле без помех, где, как говорят, они обратили многих в свою веру. Однако они вынуждены носить корейский траур, чтобы скрывать свои лица, и придерживаться привычек страны.

Самая важная часть рассказа мистера Томаса — это сообщение о том, что 250 корейцев перешли Амур и присягнули на верность русским. Конечно, Россия рано или поздно получит Корею, но я думаю, что если бы это сообщение было правдой, мы должны были бы услышать об этом из других источников.

ПИСЬМО XXI

Пекин, 3 февраля 1866 г.

Почтовый день наступил снова очень быстро, так что я надеюсь, что вы получаете письма более регулярно, чем я предполагал. Если удивительно теплая погода, которой мы наслаждаемся сейчас, продержится, река должна скоро вскрыться, и тогда у нас снова будет регулярная почта. 30 января термометр показывал 40° по Фаренгейту в полночь. Китайцы в большом восторге; после того как они сожгли бесконечное количество ароматических палочек, молясь о снеге, и отправляли принцев крови дрожать в отдаленных храмах, и все напрасно, император однажды утром отправился молиться от своего имени, и в то же самое утро пошел снег. Мы воспользовались тем, что оказалось последним морозом, по крайней мере на данный момент, чтобы совершить экспедицию в Юаньминъюань и покататься на коньках по озеру. Это была такая яркая, красивая сцена — озеро было прозрачным, как стекло, а лед совершенно чистым — правда, не очень хорошим для катания, так как растения лотоса не совсем легли. Однако время от времени мы натыкались на сотню квадратных ярдов изумительного льда, не изрезанного коньками и свободного от пыли. Множество китайцев приходило посмотреть на нас; фигурное катание поразило их чрезвычайно, особенно все, что делалось при движении назад. Некоторые туземцы катаются на коньках кое-как, но обычно довольствуются тем, что привязывают коньки к одной ноге и отталкиваются другой. Говорят, что катание на коньках раньше входило в строевую подготовку маньчжурских знаменных войск. Мы устроили пикник в одном из маленьких павильонов в саду, и нам было очень весело.

Я ходил несколько дней назад впервые посетить российское миссионерское учреждение (главой которого является архимандрит Палладий), в северо-восточном углу татарского города. Оно окружено большим открытым пространством; воздух свежий; нет пыли, и, прежде всего, есть немедленный выход в сельскую местность, не пересекая мили грязных улиц. Так жаль, что миссии не были основаны там в 1861 году. Миссия состоит из трех священников, помимо главы; есть дневная школа для двадцати четырех детей, чьи родители — все христиане; действительно, архимандрит сказал мне, что соседнее население почти все обращенные. У русских здесь в целом большая паства, важным элементом которой являются албазинцы. Албазинцы изначально были небольшой колонией русских рабочих, поселившихся в маленьком городке Албазин на Амуре. Во времена Алексея, отца Петра Великого, китайцы начали войну против этой маленькой колонии и после отчаянного сопротивления с их стороны, которое длилось около двух лет, завоевали их и взяли в плен тех, кого не убили. Из-за проявленной ими великой храбрости выживших привезли в Пекин и заставили служить солдатами. Здесь они живут до настоящего времени, став китайцами во всем, кроме своей религии, которую они верно сохранили. Из поколения в поколение их заставляли служить солдатами и не позволяли выбирать другую карьеру. Только недавно был издан указ, освобождающий их от этого правила и позволяющий им заниматься торговлей, трудом или науками. Вероятно, осталось не более десяти или пятнадцати чистокровных албазинских семей; но поскольку они свободно вступали в браки с китайцами и христианизировали своих женщин, они значительно увеличивают греческую паству. Увод людей на обеих границах был старым спором между Китаем и Россией. Именно для решения вопросов такого рода Петр Великий отправил посольство к императору Канси. Это посольство стало основанием двух российских миссий, южная из которых — нынешняя миссия, а северная — церковная миссия. Южная миссия использовалась купцами караванов, которые прибывали из Сибири раз в три года для ведения дел между двумя странами; она была недавно перестроена, все, кроме часовни, которая датируется временами Петра и до сих пор несет следы землетрясения, произошедшего в середине прошлого века. Архимандрит сказал мне, что когда он впервые приехал в Пекин двадцать пять лет назад, не было больше трудностей в общении с людьми, чем сейчас. Священники миссии не могли выходить за Великую Китайскую стену в одном направлении, ни доходить до Тяньцзиня в другом; но это было из-за мандаринов, которые всегда были и, вероятно, всегда будут препятствовать. Люди были достаточно дружелюбны; те, кто не знал их, видя впервые странно одетые фигуры со светлыми бородами и волосами, принимали их за маньчжурских татар; так что даже сейчас часто случается, что нас, европейцев, китайцы, которые не видели ни той, ни другой расы, принимают за монголов.

Я разговаривал на днях со своим учителем о лорде Пальмерстоне и его удивительной силе тела и духа. Он был очень заинтересован и привел два примера из китайской истории о государственных деятелях, которые процветали и были энергичны после восьмидесяти лет. Первый случай, который он упомянул, — это случай министра Ляна, который в правление императрицы У Цзэтянь династии Тан (VII век н. э.) получил высшую литературную степень и стал премьером в возрасте восьмидесяти двух лет. Второй случай, который он привел, был более легендарным.

Вэнь-ван, отец У-вана, первого императора династии Чжоу (и современник Саула, царя Израилева), увидел сон, и во сне он увидел зверя, который был похож на кабана, но в то же время на человека, и у него были крылья, и он летал. Когда он проснулся, он был сильно встревожен в своем сердце, потому что не мог прочитать значение своего сна; поэтому он послал за придворным провидцем, и придворный провидец сказал ему, что толкование его сна в том, что у него будет мудрый и хитрый советник. Когда Вэнь-ван услышал это, он немедленно отправился на своей колеснице искать этого мудреца и взял с собой двух своих сыновей. Через много дней он пришел к реке под названием Вэйшуйхэ, и на берегу реки сидел старик и рыбачил. Имя этого старика было Тай-гун, и во время правления злого императора Чжоу-синя он жил в пещере в горе, совершенствуясь в учении. Когда Вэнь-ван увидел старика, он сказал своим сыновьям сойти с колесницы и спросить его дорогу. Но старик продолжал рыбачить и ответил им, говоря: «Смотрите, маленькие рыбки пришли ко мне, а большая рыба держится в стороне». Когда этот оракульный ответ был передан Вэнь-вану, он сразу понял, что это должен быть тот мудрец, который был обещан ему во сне, ибо слова старика были упреком ему в том, что он не пошел сам, как того требовали манеры, а послал своих сыновей. Поэтому Вэнь-ван пригласил Тай-гуна сесть в свою колесницу, увез его и сделал своим главным министром. В то время Тай-гуну было восемьдесят лет и более. Когда Вэнь-ван умер, У-ван относился к Тай-гуну с почестями, подобающими отцу, ибо именно благодаря его мудрым советам династия укрепилась в королевстве. Он дожил почти до ста лет, а после смерти стал духом, и многие говорят, что он теперь капитан всех духов и назначает каждому его особое место и обязанности.