«Атташе в Пекине»

В Тунчжоу было очень оживленно. Флот джонок прибыл с зерном, и набережная была полна толпами кули, многие из которых были голы, как в день рождения, разгружавшими груз, просеивавшими зерно и переносившими его в амбары. Наше появление вызвало некоторое удивление, ибо «иностранные дьяволы» еще не стали привычными объектами так далеко на севере. Тунчжоу был местом, где в 1860 году были захвачены несчастные английские пленные и где Уэйд и Крилок, несшие белый флаг и требовавшие переговоров с командиром, были обстреляны и едва спаслись. Он укреплен, как и все северные города, но его стены были бы защитой только против туземных воинов. Дороги в этой части света — чудеса плохого состояния, и нетрудно представить пытки, которые должны были претерпеть английские пленные, когда их везли по ним в туземных телегах без рессор, со связанными за спиной руками и пятками, причем веревки затягивались водой. Каждый дюйм дороги до Пекина знаменит событиями того времени. Недалеко от Тунчжоу мы проехали по мосту Балицяо, где китайцы скрестили свои копья с французскими штыками и держались полчаса. От этого моста генерал де Монтобан получил свой титул. Его цилини и каменные плиты до сих пор несут следы пуль и снарядов. Езда через пыль по колено пони, поднимающую облако на каждом шагу, — очень сухое занятие, и я был рад, когда мы свернули с главной дороги и, наткнувшись на чайный домик в тенистом уголке, остановились отдохнуть и подкрепиться. Люди встретили нас с величайшим добродушием и вежливостью и принесли нам восхитительный чай без молока и сахара в чашках, яйца вкрутую и своего рода скрученный рогалик, жареный, а не печеный. Вскоре вокруг нас было десять или двенадцать желтых джентльменов, с нетерпением задававших всевозможные вопросы о нас, нашем возрасте и имуществе. Мюррей бегло говорит по-китайски, и Сорин также имеет некоторые знания, так что мы отлично поладили. Наш возраст всегда озадачивает китайцев. Они не носят ни бороды, ни усов, пока не достигнут сорока лет, поэтому они думают, что все европейцы, носящие такие придатки, должны были перешагнуть этот возраст. Однако монокль — это вещь, которая вызывает наибольшее удивление. Они знакомы с очками и двойными очками, ибо сами носят их поразительных размеров, в толстых латунных или черепаховых оправах. Но один глаз — это действительно чудо, и вызывает много смеха. Хотя особенности иностранцев забавляют китайцев так же, как их — нас, удивительно, как их естественная вежливость не дает им проявлять это в оскорбительной манере, с которой каждый англичанин сталкивался в некоторых зарубежных странах. Я ожидал найти местность по эту сторону Пекина плоской, уродливой и бесплодной. Плоская она, безусловно, но здесь много деревьев и богатых полей, и ее нельзя назвать уродливой. Деревни и могилы свидетельствуют об огромном населении. Только когда находишься под самыми стенами города, видишь Пекин. Стены высокие, разрушающиеся, с зубцами и живописные, прекрасного глубокого серого цвета. Они периодически увенчаны башнями фантастической китайской архитектуры и вместе со своими высокими воротами создают странную и поразительную картину. Как средство защиты от современной артиллерии стены Пекина, вероятно, абсурдны. Однако, прежде чем я расскажу вам что-нибудь о Пекине, мне лучше самому что-то узнать. В настоящее время я знаю только то, что мне было очень жарко, очень устало, и я был таким же пыльным, как старейший архив в Record Office, когда въехал во двор миссии Ее Величества, где получил самый теплый прием от Уэйда, поверенного в делах.

Мы получили плохие китайские новости. Санголинсин, монгольский вождь, командовавший на Пейхо в 1859 году и временно опозоренный за то, что не смог отбить союзников в 1860 году, был убит повстанцами в провинции Шаньдун, в 400 милях отсюда. Он слыл храбрым солдатом и честным человеком. Хотя китайцы делают вид, что пренебрегают важностью этого известия, нет сомнений, что оно очень серьезно. Огонь горит повсюду, и они не могут или не хотят принимать надлежащие меры, чтобы его потушить.

Примечание. — Я хотел бы добавить здесь слово восхищения и уважения к памяти сэра Томаса Уэйда, моего первого начальника в Китае. Он был адъютантом лорда Клайда, но оставил армию ради дипломатии. Великий ученый и знаток многих языков, его китайская эрудиция вызывала восхищение даже у ученых мандаринов, с которыми ему приходилось иметь дело. Во время двух китайских войн он отличился не только своими великими способностями переговорщика, но и бесстрашным мужеством. Щедрый и самоотверженный до крайности, он был одним из величайших джентльменов, которых я когда-либо встречал. — 1900.

ПИСЬМО V

Пекин, 1 июня 1865 г.

Когда Уэйд был в Англии в прошлом году, лорд Стэнли сказал ему: «Пекин — это гигантский провал, не так ли? Ни одного двухэтажного дома во всем месте, а?» Для практического глаза лорда Стэнли, без сомнения, это мог быть провал, но художник нашел бы много того, чем можно восхититься и перенести на бумагу.

Пекин, что означает северная столица, как Нанкин означает южную, состоит из двух городов, китайского и татарского, и внутри этого последнего, опять же, находится Императорский город, который содержит дворец и пределы двора. Оба города окружены стенами из темно-серого кирпича; стены татарского города имеют пятьдесят футов в высоту, сорок футов в ширину сверху и около шестидесяти футов в основании; стены китайского города менее значительны, будучи всего тридцать футов в высоту. Эти стены имеют зубцы и бойницы для пушек. Стена китайского города пришла в упадок, но татарская более тщательно отремонтирована. Через равные промежутки стоят высокие сторожевые башни, выделяющиеся на фоне неба. Высокие башни стоят также над воротами, которые закрываются на закате, после чего вход и выход запрещены.

Улицы — это широкие дороги, в большинстве случаев немощеные, и везде запущенные. Они окаймлены с обеих сторон лавками и низкими домами, но их ширина уменьшается бесчисленными прилавками и стендами торговцев всех мастей, которые занимают их часто в четыре ряда. В этом регионе пыли и грязи улицы одинаково грязны летом и зимой. Как в китайском, так и в татарском городах есть большие открытые пространства и здания, стоящие на собственных участках, покрывающие площади во много акров. В первом городе это храмы буддийской и даосской религий, во втором — дворцы императора и высокопоставленных лиц. Эти территории, засаженные высокими деревьями, придают городу большую красоту, и часто в самом сердце любого из городов есть места, которые являются картинами деревенской жизни. Стоя среди этих рощ деревьев, яркие цвета и фантастические дизайны китайской архитектуры производят удивительно приятный эффект. Стена императорского дворца, покрытая высокоглазурованной желтой черепицей, с башнями по углам, сияющими как золото на солнце, особенно поразительна. Куда ни повернись, везде можно увидеть что-то гротескное и варварское, и признаки распада и гнили не портят картину. Фактически Пекин похож на огромную лавку древностей со всей пылью и грязью, которые являются условиями антиквариата. Было бы приятно смотреть и любоваться, если бы не трудности езды по городу из-за огромных толп, блокирующих путь — телеги, носильщики, верблюды, кресла, разносчики, нищие, ламы, погонщики мулов, торговцы лошадьми из Монголии, лучники верхом, мандарины со своими свитами, женщины с маленькими ногами, знатные дамы в телегах, плотно закрытые вуалями, чтобы уберечься от взора непосвященной черни. Короче говоря, каждое разнообразие желтого и коричневого человечества, не говоря уже о собаках и свиньях, попадается на пути в каждый момент и поднимает облака пыли, которые наполняют глаза, уши, волосы, рот и нос и временно уничтожают все чувства, кроме осязания. Как будто пыль всех дней Дерби с момента учреждения этой гонки (кстати, интересно, какая лошадь выиграла ее в этом году) была принесена ветрами, чтобы найти здесь постоянный дом. Пыльная буря на севере Китая — это природное явление. Облака затягивают небо, как будто собирается разразиться гроза. По своей неопытности в первый раз, когда я увидел это, я ожидал дождя, но вместо дождя пришла мелкая пыль, проникающая во все и не сдерживаемая ни дверью, ни окном. Эта напасть, которая приходит к нам из великих монгольских пустынь, помимо того, что вредит глазам, как обычная пыль, наполняя их посторонними частицами, обладает химическими свойствами, которые вызывают жгучую и жгучую боль. Пыльные бури иногда бывают такими густыми, что люди теряют дорогу, как в лондонском тумане. Это действительно «тьма, которую можно ощутить».

Расстояние вокруг стен Пекина составляет около двадцати трех миль, из которых пятнадцать должны быть отданы татарскому городу, который имеет квадратную форму и лежит к северу от продолговатого китайского города. Традиция и тайна, которая так много лет висела над столицей, приписали ей преувеличенное население. Китайцы делали вид, что верят, будто в нем два миллиона душ и что ни одна столица в мире не может с ним конкурировать. Возможно, так оно и было во времена императора Цяньлуна, который правил с 1736 по 1795 год н. э. Но в наши дни, судя по огромным пустым пространствам и по садам и дворам, без которых не обходится ни одна резиденция джентльмена, и даже с учетом плотной скученности некоторых кварталов, оно, вероятно, не достигает миллиона. Невозможно составить точную оценку количества «дверей и ртов». Врачи расходятся во мнениях, и я слышал, как население Пекина оценивали в разные цифры, от шестисот тысяч до полутора миллионов. Пока Пекин не был открыт для европейцев, южные китайцы не гнушались никакой ложью о нем. Например, если им рассказывали о каком-нибудь великом научном изобретении, таком как железные дороги, электрический телеграф или тому подобное, они сразу же с величайшим хладнокровием говорили: «Видели! Видели! У нас в Пекине этого полно!» И точно так же они лгали о его размерах и населении. Окрестности Пекина кажутся очень густонаселенными. Я был готов к этому, но, тем не менее, едва ли ожидал увидеть так много людей и их следов, которые часто очень неприятны, особенно в Китае.

Наша миссия расположена в южной части Татарского города. Мы занимаем весьма живописный дворец под названием Лян-гун-фу, или Дворец князя Ляна, который, как и все значимые китайские постройки, занимает огромную площадь. Там множество дворов, переходящих один в другой, огромные пустые здания с красными колоннами, служащие крытыми дворами, парадные подъезды, охраняемые двумя большими мраморными львами, и множество одноэтажных домов, в каждом из которых живет по одному человеку. Когда миссия только обосновалась здесь, все помещения были отремонтированы и заново украшены на китайский манер: желобчатыми крышами разных цветов, резным деревом, каменными и керамическими фигурками цилиней и тысячей и одной причудой, которыми китайцы украшают свои здания. К сожалению, ремонт был выполнен некачественно, и с тех пор ничего не делалось для поддержания порядка, поэтому миссия, которая должна была бы выглядеть как можно лучше, на самом деле позорит нас. Сады превратились в пустырь, мощение дворов разбито, стены рушатся, и это прекрасное место приходит в упадок. В этом климате с его экстремальной жарой и холодом своевременная мера стоит девяноста девяти. Представьте себе резиденцию в самом сердце большого и густонаселенного города, где в изобилии водятся лисы, скорпионы, хорьки, ласки, сороки и другие существа, которых ожидаешь встретить в дикой местности. Это даст вам представление о том, как бездарно расходуется пространство в Пекине. Главный недостаток нашего дворца — его расположение. Нам требуется более часа езды, чтобы выбраться из города и его зловония и вдохнуть глоток свежего воздуха. Требуется колоссальное усилие воли, чтобы решиться на часовую поездку по улицам Пекина ради того, чтобы поскакать на открытом пространстве; и меня часто посещает искушение продать свою пони и уволить конюха, но это было бы равносильно тому, чтобы навсегда запереть себя в миссии, ибо ходить пешком в Пекине еще неприятнее, чем ездить верхом.

Его Императорское Высочество Принц Гун, председатель Совета, глава Ведомства иностранных дел, премьер-министр и прочая, вчера прислал свою карточку, чтобы уведомить Уэйда о своем официальном визите. Прилагаю его визитную карточку.

Принц Гун — брат покойного императора, и в 1860 году он был уполномочен им вести переговоры с лордом Элгином и бароном Гро. Во время несовершеннолетия нынешнего императора, которому около двенадцати лет, две вдовствующие императрицы номинально являются регентами; но принц заботится об образовании императора и фактически является регентом империи. Некоторое время назад он был близок к тому, чтобы разделить судьбу Шалтая-Болтая, ибо его обвинили в продаже должностей, злоупотреблении покровительством и дерзости в присутствии императора. Предполагалось, что его обвинитель был подстрекаем одной из императриц, враждебно настроенной к нему, и стал орудием в придворной интриге. Как бы то ни было, императрицы издали указ в стиле хора из «Агамемнона», который показывает, как процветание ведет к дерзости, а дерзость — к возмездию, и принц был лишен всех своих должностей и почестей. Несколько дней он пребывал в опале, но его братья пришли на помощь, был созван Большой совет, и принц был восстановлен в должности в Ведомстве иностранных дел в знак признания его великих заслуг. Однако это не сулило принцу ничего хорошего, поскольку Министерство иностранных дел настолько непопулярно, что одно лишь пребывание в нем можно было счесть сомнительным удовольствием; и лишь когда его прежние почести были однажды возвращены ему, можно было сказать, что он восстановлен в милости при дворе. Обвинения против него были признаны необоснованными, и было решено, что вопрос о дерзости является семейным делом и не должен вмешиваться в государственные дела. Тем временем его обвинитель остается на свободе, но примерно так же свободен, как мышь, которую кошка на секунду выпустила из когтей. Я бы не хотел оказаться в его шкуре.

Незадолго до времени, назначенного для визита принца, прибыли Хэн-Чи и Тун, двое чиновников Ведомства иностранных дел, чтобы встретить его. Хэн-Чи — это тот человек, чье имя стало известно в Европе во время войны 1860 года и во время плена Паркса и Лоха. Это маленький, худой старик, очень похожий на мистера Медоуза, актера театра «Принцесс», и большой щеголь. Он был одет в жемчужно-серое шелковое платье с синей отделкой. Его футляр для веера, футляр для палочек для еды и другие безделушки, которые он носит на поясе, богато вышиты и украшены жемчугом и особым мутным розовым кораллом, который китайцы называют «кораллом с лицом младенца». Его табакерка сделана из тончайшего фэй-цуй, или изумрудно-зеленого нефрита, который здесь ценится на вес алмазов, но из всех его владений ничто не кажется ему более очаровательным, чем большие серебряные женевские часы-репа, которые он демонстрирует с большой гордостью. В своем сапоге из черного атласа он носит трубку с крошечной серебряной чашечкой и великолепным мундштуком из фэй-цуй, а также сладости, пилюли и другие мелочи. Его белая шапочка с красной кисточкой, свисающей по всему периметру, имеет пуговицу из розового коралла (Хэн-Чи — мандарин первой степени), а павлинье перо, свисающее с нее, оправлено в еще большее количество фэй-цуй. В довершение всего он носит очки размером с блюдца, в широкой серебряной оправе. Никогда еще маленький старик не был так доволен собой; его манерность и повадки «petit-maître» очень забавны. Тун — веселый, толстый старый мандарин, полная противоположность Хэн-Чи. Он большой литератор и перевел «Псалом жизни» Лонгфелло на китайские стихи. То есть Уэйд дал ему буквальный перевод с английского, а он сделал из него стихотворение, которое, как говорят, обладает большими достоинствами.

В назначенное время принц прибыл в своем паланкине в сопровождении нескольких бегущих слуг и эскорта верхом на пони. Уэйд и я приняли его, и меня представили ему как Ми-да-жэня — официальное имя, под которым мое прибытие было объявлено в китайском Ведомстве иностранных дел; мы все обязаны иметь односложные имена для общения с китайцами. Сэр Ф. Брюс был Пу-да-жэнем (китайцы не могут произнести «Р», поэтому они передали его имя как Пу-лу-су), Уэйд — Вэй-да-жэнь. Да-жэнь, буквально «великий человек», — это титул, обозначающий официальный ранг, и именно его носят мандарины.

Принц — молодой человек лет 28, судя по внешности. Он рябой, как, впрочем, почти каждый китаец, которого я видел. Он очень близорук и имеет ту же привычку щурить глаза, что и я, и я не мог не думать, какой карикатурой мы бы выглядели, сидя друг напротив друга и корча рожи. Как только принц занял свое место, он вытащил трубку из сапога, и один из его слуг принес ему огонь, прислуживая на коленях. Разумеется, принесли чай, и затем начался разговор. У этого великого человека была короткая, легкомысленная манера общения, и именно она едва не довела его до беды. Его чрезвычайно позабавили английский шнурок от звонка и перламутровый нож для бумаги, лежавшие на столе. Мое монокль стал настоящим подарком для принца. Всякий раз, когда он проигрывал в споре и не знал, что ответить, он останавливался, в изумлении вскидывал руки и, указывая на меня, восклицал: «Монокль! Поразительно!». Создавая таким образом диверсию за мой счет, он выигрывал время, чтобы обдумать ответ. Он казался очень дружелюбным с Уэйдом, полон шуток и веселья — конечно, я не понимал ни слова из того, что было сказано, но я укрылся за большой сигарой и наблюдал, весьма позабавленный повадками нашего гостя. Мне показалось, что за всей его аффектированной доброжелательностью я уловил жестокий, хитрый взгляд.

Когда принц ушел, Хэн-Чи, который, помимо того, что является одним из министров иностранных дел, также является генералом и еще много кем, ибо совместительство здесь в порядке вещей, пригласил нас на смотр и последующий завтрак 3 июня, в шесть часов утра.

Может, это и клевета, но я сильно подозреваю, что Хэн-Чи красит свою косу.

Примечание. Старшая вдовствующая императрица, которая была первой женой императора Сянь-фэна, по-видимому, была более или менее нулем. Реальная власть находилась в руках матери-императрицы Цыси. Эта замечательная дама, согласно одним источникам, была рабыней, согласно другим — дочерью члена императорской семьи. Эти два утверждения не противоречат друг другу в стране, где принято усыновление детей. Императору, желавшему возвести девушку из своего гарема на высшую ступень, нужно было лишь приказать одному из своих родственников усыновить ее, и она сразу же становилась императорской принцессой, как если бы она родилась в пурпуре, или, вернее, в желтом.

Старшая вдовствующая императрица, или Восточная императрица, как ее называли, скончалась 18 апреля 1881 года, и власть тогда полностью и исключительно перешла в руки матери-императрицы. Сын последней, император Тунчжи, скончался бездетным в 1875 году, и его двоюродный брат, четырехлетний ребенок, был возведен на Лун-вэй, или Драконий трон, вместо него. Регентство осталось, как и прежде, за двумя вдовствующими императрицами.

Доктор Уэллс Уильямс в своем «Срединном царстве», совершенной энциклопедии по всем китайским вопросам, говорит: «Вдовствующая императрица — самая важная особа во дворце, и Его Величество часто отдает ей дань уважения, совершая высшую церемонию девяти земных поклонов перед ней. Когда вдова Цзяцина достигла шестидесятилетия в 1836 году, император даровал ей множество почестей. Отрывок из указа, изданного по случаю этого праздника, покажет почтение, оказываемое ей государем:—

«Наши обширные владения наслаждаются величайшим процветанием под сенью славного и долговечного состояния счастья — наш возвышенный род стал самым прославленным под защитой той почитаемой родственницы, на которую равняется весь двор. К ее счастью, уже чистому, было добавлено высшее блаженство, вызывающее радость и веселье у каждого обитателя Шести дворцов. Великие церемонии по этому случаю превзойдут по великолепию все требования древних в отношении человеческих отношений, вызвав поздравления всей Империи. Необходимо, чтобы соблюдение этого события носило необычайно исключительный характер, дабы наше почтение к нашей августейшей родительнице и забота о ней были одинаково и славно проявлены... В первом месяце нынешней зимы наступает шестидесятая годовщина священного дня рождения Ее Величества. В начале этого счастливого периода солнце и луна изливают на него свое объединенное благотворное влияние. Когда начинается новый цикл шестидесятилетнего круга, честь этого приумножает ее блаженство. Взирая вверх и созерцая ее славу, мы повторяем наши поздравления и объявляем об этом событии небу, земле, нашим предкам и богам-покровителям империи. В девятнадцатый день десятой луны, в пятнадцатый год Даогуана, мы проведем принцев, дворян и всех высших чиновников, как гражданских, так и военных, в присутствие великой императрицы, благосклонной и достойной, повсеместно спокойной, всецело добродетельной, безмятежной и собранной, в милостях безграничной; и мы тогда преподнесем наши поздравления по радостному случаю, годовщине дня ее рождения. Этот случай приносит счастье, равное тому, которым наслаждаются богини на небесах, и, объявляя об этом богам и нашему народу, мы преподнесем ей благословения безграничные». — «Срединное царство», том I, стр. 410.

В честь этого дня были пожалованы пайки солдатам, почести, повышения, помилования и т. д. — «Каждый безупречно почтительный сын или послушный внук, каждый праведный муж или целомудренная жена, при предъявлении доказательств, должны получить памятник с надписью в его или ее честь». Солдаты, достигшие возраста девяноста или ста лет, получили деньги на возведение почетного портала, а гробницы, храмы и мосты было приказано отремонтировать; но, как лукаво замечает доктор Уильямс, «сколько из этих чрезвычайно великих и особых милостей было действительно претворено в жизнь, сказать невозможно».

Этот указ императора Даогуана представляет большой интерес в настоящий момент (1900 г.), поскольку иллюстрирует положение нынешней вдовствующей императрицы Цыси, которое казалось нам, западным людям, столь непостижимым. Амбициозная женщина с умом Елизаветы или Екатерины, легко заметить, нашла бы возможности, которые она, безусловно, использовала с наилучшей или наихудшей выгодой.

4 июня.

Я желал моему другу генералу Хэн-Чи со всеми его солдатами оказаться подальше, когда мой мальчик пришел вытаскивать меня из постели на рассвете вчерашним утром. Накануне у нас была сильная буря, так что пыль прибило, но зато улицы превратились в море грязи, а многие из них — в настоящие реки, и нам приходилось пробираться, а наши лошади на каждом шагу попадали ногами в ямы. Нам потребовалось почти полтора часа такой работы, чтобы добраться до плаца на равнине Аньдин. Площадка была огорожена палками и красной веревкой, с солдатом у каждой палки. Нас провели прямо в небольшую синюю палатку, где генерал принял нас с большой церемонией. Когда мы выпили чаю, три генерала, российское посольство и мы сами покинули палатку и заняли место на небольшом холме. Наше появление послужило сигналом для начала военной музыки. Оркестр состоял примерно из двенадцати китайцев, а их инструментами были большие морские раковины, из которых они извлекали самый унылый, мучительный и непрерывный вой, который мне когда-либо доводилось слышать. Я едва ли знаю, с чем его сравнить. Вы слышали шум в ракушке — это было похоже на него, но усиленное в миллион раз. Как только мы заняли свои позиции, солдат перед нами взмахнул огромным флагом, и началось дело дня. Там было около двух тысяч солдат, и они должны были упражняться не с мечами, луками и щитами «храбрецов», а по нашему строевому уставу, который Уэйд перевел для них, и с винтовками и ружьями, подаренными им русскими. Они выполняли свои эволюции прилично, так сказал Уэйд, который старый солдат и первоклассный строевик; но признаюсь, когда они подошли к нам вплотную и дали залп прямо нам в лица, я почувствовал, что вполне вероятно, как на наших смотрах добровольцев, в винтовке мог остаться случайный шомпол. Впрочем, никаких происшествий не случилось, за исключением взрыва ящика с порохом у одной из больших пушек, в результате чего четверо человек были сильно обожжены, а пятеро выведены из строя, ибо лейтенант, отвечавший за пушку, был тут же схвачен и немедленно высечен бамбуковыми палками, coram populo, за неосторожность при отдаче команды к стрельбе до того, как ящик с порохом был закрыт. Такова дисциплина!

Солнце начинало сильно припекать, поэтому было большим облегчением, когда смотр был объявлен законченным и было объявлено, что каждый из солдат получит по три пенса за свое хорошее поведение в тот день в поле. Услышав это радостное известие, армия как один человек опустилась на одно колено в знак благодарности, хотя они прекрасно знали, что никогда не увидят этих денег. Бедняги!

Завтрак был подан в храме неподалеку. Когда мы сели, Хэн-Чи нигде не было. Оказалось, что с предусмотрительностью, которая сделала бы честь многим более цивилизованным хозяевам, он ушел проверить, хорошо ли позаботились о людях нашего и российского эскортов.

Китайская трапеза в точности меняет порядок вещей, принятый в Европе. Сначала подали чашки чая, а когда их убрали, перед каждым поставили два крошечных блюдца. Затем на стол поставили десерт и сладости: апельсины, яблоки, засахаренные грецкие орехи, всевозможные сладости, семена конопли в муке и сахаре, абрикосовые косточки, консервированные в масле и высушенные, и другие деликатесы. Затем последовали мясные закуски — из них самыми примечательными были морские слизни, по вкусу напоминающие черепаховый суп, побеги бамбука, акульи плавники и оленьи жилы — все желатиновые блюда ценятся больше всего; знаменитый суп из птичьих гнезд — это просто рыбий клей, не до конца вываренный. Наконец подали нечто вроде рисового супа. Мне поначалу было очень трудно есть палочками. Манера есть заключается в том, чтобы окунуть палочки в любую из чаш и переложить кусочек на свои блюдца, которые не меняются, как и палочки не вытираются в течение всего процесса. Если вы хотите сделать человеку комплимент, вы выбираете лакомый кусочек своими палочками и кладете его на тарелку соседа, а он делает то же самое в ответ. Это придает развлечению вид непристойной свалки, ибо постоянно приходится тянуться через двух или трех человек, чтобы отплатить за любезность. Блюда очень жирные, и, я думаю, крайне нездоровые. На столе было более шестидесяти различных яств, и должен признаться, что, хотя мои палочки побывали почти в каждой маленькой чашке, не было ни одного, которое не пришлось бы мне по вкусу. Местное вино подавали нам в маленьких чашечках размером с наши рюмки для ликера; оно имело довольно приятный вкус и было очень сухим. Как только завтрак закончился, китайские джентльмены достали из своих сапог — которые кажутся неисчерпаемым вместилищем для всего, от табака до государственных бумаг — маленькие кусочки бумаги, которыми они вытерли рты и палочки из слоновой кости, а затем последовал акт китайской вежливости, который очень оскорбителен для европейцев; ибо здесь считается хорошим тоном, в знак комплимента хозяину и в знак того, что вы хорошо поели и остались довольны, издавать самые длинные и громкие отрыжки, и Хэн-Чи с двумя генералами не оставили ничего лучшего в этом отношении, продемонстрировав отличное воспитание. Чай и беседа во дворе храма завершили мое первое китайское развлечение. Не могу передать, как странно мне было начинать с десерта и заканчивать супом!

ПИСЬМО VI

Пекин, 23 июня 1865 г.

С тех пор как я писал вам в последний раз, я не видел и не делал ничего достойного упоминания. Термометр в нашем дворе показывал от 95° до 107°, так что нет особого искушения осматривать достопримечательности или даже выходить за пределы миссии; внутри дни похожи друг на друга, как близнецы. Однако сегодня отправляется почта, так что я должен попытаться набросать письмо.

Мы подумываем о том, чтобы перебраться в горы в следующий понедельник; мы почти решили остановиться в храме под названием Биюньсы, примерно в 12,5 милях отсюда. Я буду очень рад уехать, ибо город становится невыносимо душным и жарким, а пыль просто невероятная. Мы, вероятно, пробудем там шесть недель или два месяца, приезжая в Пекин в почтовые дни. Мы вынуждены брать с собой весь наш штат, так что нет смысла ехать на меньший срок.

Кстати, мой штат пополнился учителем; не как в Европе, мастером, которому платят столько-то за час занятий в день, а человеком, который регулярно поступает ко мне на службу и находится в моем распоряжении, когда бы он мне ни понадобился. Я с головой окунулся в китайский язык и барахтаюсь в море трудностей. Один большой недостаток, от которого страдаешь, заключается в том, что местные учителя, а других, конечно, нет, не говорят ни на каком языке, кроме своего собственного. Поэтому поначалу Ку — так зовут моего человека — и я сидели и смотрели друг на друга в безнадежном состоянии непонимания, пока либо ему не становилось скучно, он не делал знаков, что у него болит живот, и не уходил, либо я не мог больше его терпеть и отпускал. Однако удивительно, как быстро человек может освоить не язык чужой страны, а жаргон, который сойдет за общение, если он зависит от него в повседневных жизненных потребностях. Учителя, слуги, повара и конюхи — все должны получать приказы на китайском языке; покупки и торг увеличивают запас слов; так или иначе, мы с Ку ладим довольно сносно. Он будет сопровождать меня в горы, и, поскольку я намерен проделать там большую работу, надеюсь, что к тому времени, когда вы получите это письмо, я уже буду хорошо продвигаться по течению.

Более приятным дополнением к моему персоналу, и более милым, ибо он не ест чеснок и не курит опиум, является маленький манильский пудель по имени Ну-ну, которого я унаследовал. Он утешал изгнание череды дипломатов в Пекине и, наконец, попал в мои руки. Это самый веселый маленький пес, и у него самые общительные повадки. Хотя он лишь немногим больше вашей Тайни, он храбр, как Том Сэйерс, и является грозой чужих собак и китайцев; правда, его доблесть, будучи слишком велика для его тела, часто доставляет ему неприятности. В течение многих лет он бросался на любую собаку, которую видел в любой части миссии, и велел ей убираться с дороги его величества; но теперь он уже не в своей première jeunesse, получив много тумаков от собак, над которыми в щенячьем возрасте привык верховодить, особенно от одного большого черного ретривера, который не терпит никаких глупостей. Ну-ну завладел нашим двором, где по молчаливому согласию другие собаки, кажется, уважают его авторитет. Если кто-то из них хоть нос покажет, Ну-ну настораживает уши, его хвост закручивается так же круто, как в старые времена, и он бросается на пришельца, который быстро исчезает. Здесь Ну-ну ведет счастливую жизнь; у каждого найдется для него доброе слово, и единственная его обида в том, что по понедельникам и четвергам его уносит большой китаец, с виду святой, как на картине прерафаэлитов, известный как «апостол», и подвергает насильственному мытью.

У нас лучшие новости из Шаньдуна. Имперские войска отбросили повстанцев. Теперь нет опасности вторжения в эту провинцию, что могло бы стать для нас серьезным делом и, безусловно, привело бы к разграблению Тяньцзиня. Поистине досадно, после всех усилий, затраченных на то, чтобы побудить это жалкое правительство спасти себя, что оно могло бы легко сделать при самом обычном усердии, видеть полдюжины лучников за воротами, упражняющихся в стрельбе по мишени в двадцати ярдах, чего постыдилась бы любая восемнадцатилетняя девушка, член клуба лучников на родине. И все же это тот материал, который китайское правительство готово принять как средство подавления восстания. Войска, которые они муштруют на европейский манер, — лишь подачка иностранным представителям, а не свидетельство искреннего желания совершенствоваться. Самопомощь и самосовершенствование кажутся противными природе этой нации, поглаживающей свои животы и исповедующей буддизм. Они достаточно охотно нанимают иностранных офицеров, особенно англичан, в которых пример полковника Гордона вселил безграничное доверие, чтобы муштровать и вести свои войска; но они ничего не будут делать сами; и существует класс высших офицеров (таких как Ли, губернатор провинции, в которой расположен Шанхай), которые, приобретя определенную репутацию доблести и военных способностей среди своего народа, считают ниже своего достоинства служить под началом иностранных офицеров. Препятствия, которые такие люди чинят последним, вместе с неопределенностью возможности получения припасов и жалованья для войск под их командованием, делают их положение невыносимым, как не раз обнаруживал полковник Гордон. Английские офицеры, которые были предоставлены для обучения имперцев, во многих случаях находили свой путь совсем не гладким и испытывали большие трудности в проведении мер, которые они считали необходимыми. В этих обстоятельствах неудивительно, что повстанцы, ряды которых пополняются местными бандитами, тайными обществами и имперскими солдатами, взбунтовавшимися из-за невыплаты жалованья, все еще показывают голову.

С этой внутренней трудностью, которая сильно давит на них, китайцы продолжают упорно нарушать свои договорные обязательства перед Великими державами, любая из которых, если бы захотела, имеет рычаг для того, чтобы взорвать все это предприятие. Вэнь Сян, который является главой Ведомства иностранных дел [которым он фактически руководит, хотя принц Гун номинально стоит во главе], и который является самым передовым и патриотичным человеком в правительстве, полностью осознает опасность ситуации; но, к сожалению, он человек робкий, а одно дело — убедить китайца, и другое — побудить его действовать в соответствии с убеждением. Поэтому договоры продолжают нарушаться, и существование нынешней династии в Китае висит на терпении иностранных правительств, которые имеют слишком большую долю в стране, чтобы потопить корабль, пока есть надежда, что он останется на плаву.

Справедливости ради следует сказать, с другой стороны, что пребывание иностранных представителей в Пекине в течение последних четырех лет, безусловно, принесло некоторую пользу. В качестве доказательства этого доктор Мартин, американский миссионер, подготовил за счет Ведомства иностранных дел и при содействии комиссии, специально назначенной принцем Гуном, перевод на китайский язык «Международного права» Уитона. К этому Тун-да-жэнь, которого я упоминал в своем последнем письме к вам как переводчика «Псалма жизни» Лонгфелло, добавил предисловие. Это предисловие, исходящее от вице-президента Коллегии историков, одного из руководителей класса литераторов в Китае, придает большой авторитет работе, публикация которой, безусловно, является важным событием в истории страны.

ПИСЬМО VII

Биюньсы, 7 июля 1865 г.

Вы увидите по дате этого письма, что мы совершили отступление от пыли, жары и грязи города и что наша «villegiatura» началась. Действительно, Пекин становился невыносимым. Термометр, когда мы уезжали, показывал 108° в тени, самая высокая отметка, которой он достигал за эти три года, и я был искренне рад повернуться спиной к воротам миссии.

Равнина между этими холмами и городом очень красива. Она густо усеяна фермами, холмами с деревьями и гробницами, которые всегда являются самыми красивыми местами в Китае, ибо в противовес грязи и нищете, в которых они проводят свою жизнь, китайцы выбирают самые романтичные и восхитительные места для своих последних обителей. Почва удивительно плодородна и дает два урожая в год, так что обычно равнина выглядит вполне процветающей; но в этом году из-за чрезмерной жары и засухи первый урожай погиб, а поля выжжены и иссушены. Напрасно император молится о дожде; он выпадает лишь редкими и скудными ливнями, а свирепое солнце печет землю сильнее, чем когда-либо. Сельские жители в большом бедствии, и цены на продовольствие достигли уровня голода. Тем не менее они кажутся счастливыми и довольными, и когда мы спросили одного из здешних священников, нет ли опасности голодного бунта, он ответил: «О, нет! Люди здесь слишком глупы, чтобы устраивать беспорядки». Те, кому приходится тяжелее всего, продадут своих дочерей в рабство, и на этом все закончится.

Холмы к западу от Пекина — это Швейцария Северного Китая. Они не очень высокие и не необычайно красивые, но там есть несколько очень милых ущелий и долин, богато покрытых лесом, и, во всяком случае, воздух там свежий и чистый. В каждом ущелье есть целое гнездо храмов, построенных благочестивыми императорами династии Мин и более ранними татарами, за что Corps diplomatique в Пекине не может быть достаточно благодарен. Собственно говоря, согласно правилам их ордена, буддийским монахам запрещено принимать какие-либо деньги за гостеприимство, которое они предлагают странникам, поэтому, когда китайцы приезжают погостить в храм, они восстанавливают или украшают какую-то его часть в качестве отдачи; но мы предпочитаем платить несколько долларов, и, несмотря на их уставы, такая договоренность, кажется, устраивает монахов так же, как и нас.

Наш храм называется «Биюньсы», «храм лазурных облаков», романтическое название, и, безусловно, место достойно его. Он построен на террасах, поднимающихся по холму на длину около полумили, и на каждой террасе есть святилище, каждое более красивое (если это подходящее слово для гротескных построек этой страны), чем предыдущее; черно-белые мраморные статуи и вазы, бронзовые драконы, горельефы и барельефы, изображающие королей и воинов, богов и богинь и сказочных чудовищ, все редкой работы, — надписи, высеченные на мраморе и камне, и бронзовые или позолоченные на дереве, встречаются на каждом шагу; и все это расположено в гнезде из скал, фонтанов, лесов и садов. На вершине находится небольшой храм, скорее в индийском, чем в китайском стиле, и здесь есть очень любопытный идол с десятью головами, тремя большими внизу, из которых вырастают три меньшие, в свою очередь несущие три еще меньшие, увенчанные одной очень маленькой головой. Руки пропорциональны. С этого маленького места открывается панорамный вид на равнину, со стенами и башнями Пекина вдали.

Наше жилище состоит из нескольких маленьких домиков на одной стороне храма; мы обедаем в открытом павильоне, окруженном прудом и искусственными скалами, с обилием папоротников и мхов; высокие деревья затеняют его от солнца, и рядом с нами холодный фонтан изливается из скалы в пруд, в котором мы можем охлаждать наше вино до совершенства. Пруд пересох, а фонтан был отведен от своего русла, когда мы прибыли; но мы собрали несколько кули, и вскоре все исправили. Представьте наши чувства по прибытии сюда, когда нам сказали, что если не будет дождя, мы не сможем принять ванну! И это в климате, где жаркие ночи делают утреннее омовение вдвойне необходимым. Священник едва успел произнести эти слова, как над горой разразилась страшная гроза, которая успокоила нас, а на следующее утро мы обнаружили, что можем принять восхитительную естественную ванну. Наша жизнь здесь очень проста и очень, очень скучна. Нас только двое — Сорен и я. Мы встаем в любой час после рассвета, завтракаем в восемь, обедаем в три; после обеда мы отправляемся на прогулку верхом или карабкаемся по горе и возвращаемся к чаю около восьми или девяти. Мы сидим, куря наши сигары, может быть, час, разговаривая все время о доме и наблюдая за светлячками, которые, согласно китайской традиции, служили лампами Конфуцию и его ученикам. Визит от или к российскому посольству, у которого есть храм примерно в полутора часах езды отсюда, — единственный перерыв в монотонности нашей повседневной жизни. У меня здесь мой учитель, и я занимаюсь с ним языком от завтрака до обеда; это мое серьезное занятие, и задача примерно такая же трудная, как можно пожелать. Я ношу с собой уроки на остаток дня, написанные на бумажных веерах — отличная уловка, чтобы держать свою работу перед глазами. Нас довольно сильно беспокоят комары и очень ядовитое маленькое насекомое под названием песчаная муха, желтого цвета и меньше мошки, что к счастью, ибо если бы он был размером с синюю муху, я думаю, его укус был бы смертельным. Здесь также полно скорпионов; одного из наших людей на днях ужалили. Мы слышали громкий плач и крики однажды ночью, совсем как на ирландских поминках; на следующее утро наши слуги сказали нам, что помощника повара ужалили в руку и что он умер через час, но что он пришел в себя и поправляется. Это звучало примерно как быть «убитым совсем». Присутствие этого человека в храме иллюстрирует обычай страны; конечно, как это принято на Востоке, никто не может двинуться без большой свиты. Должен быть камердинер для каждого человека, конюх для каждой лошади, человек или двое, чтобы ничего не делать, и двое или трое других, чтобы смотреть и видеть, как они это делают. Но кроме этого, подобно описанию Теккерея ирландцев и их бедных родственников, ни один китаец не бывает настолько беден или ничтожен, чтобы не найти еще более бедного и ничтожного, чтобы тот выполнял часть его работы. Кули, зарабатывающий три доллара в месяц, заплатит другому один доллар в месяц, чтобы тот помогал ему, а тот в свою очередь даст мальчишке несколько монет, чтобы он мог наслаждаться отдыхом и опиумом. Человек, которого ужалили, был бедным родственником повара. Хотя его брат и другие люди полагали, что он умирает и, наконец, что он действительно умер, они никогда не приходили и не сообщали нам, и не искали никакой помощи для него. Мы слышали шум, но у одного из наших слуг есть очень милый маленький талант перебирать струны лютни, и было так мало разницы между звуками поминок и звуками концертов, которые он устраивает, что мы подумали, что шум — это лишь меланхолическая разновидность последних, поэтому мы не обратили на него внимания. Что касается китайских средств, лучше обойтись без них. Почти невозможно поверить в то количество невежества, которое существует в Китае относительно медицины и хирургии. Местные врачи, которые никогда не занимаются вскрытием, по большей части совершенно невежественны относительно расположения сердца, легких и других главных органов. Они не знают разницы между артериями и венами, и не понимают кровообращения, рассматривая различные пульсы тела как следствия отдельных причин. Все болезни приписываются ими их любимой доктрине «горячих и холодных влияний». Они обладают определенными знаниями об использовании лекарств, и ртути в частности, но их средство превыше всех других — иглоукалывание. Несколько дней назад у моего конюха был приступ диареи, и его врач уколол его под языком от этого! Сэр Джон Дэвис рассказывает историю о враче, который хотел уколоть человека от грыжи. Если при этих уколах они попадают в артерию, и человек умирает, ну что ж, тем хуже для него! это судьба. Астрология играет большую роль в их медицинском искусстве, поскольку считается, что определенные планеты влияют на определенные части тела. Это один из многих примеров, в которых видишь аналогию между нынешним состоянием Китая и Европы в Средние века.

ПИСЬМО VIII

Пекин, 8 июля 1865 г.

Мы приехали на три дня, чтобы копировать депеши и вздыхать по нашему «прохладному гроту». Город показался таким отвратительным, когда мы въехали. Пекин, как сказал Саути об Эксетере, «древний и воняет». «Мост нищих», который мы должны проходить каждый раз, когда идем в китайский город, и почти каждый раз, когда выходим, — это самое отвратительное и вонючее зрелище, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться. Здесь каждый день собираются и просят милостыню сотни или две самых деградировавших представителей человечества. Подавляющее большинство из них одеты только в грязь и всевозможные отталкивающие кожные заболевания; у некоторых есть льняная тряпка, но она носится на плечах и никак не служит приличным прикрытием. Вши, чесотка, золотуха, проказа и грязь остаются нетронутыми водой или лекарствами. Они — их товар, и как таковой скорее поощряются, чем нет. Это тошнотворное зрелище, когда эти существа приходят и совершают коутоу перед нами, простираясь в пыли или грязи, которая едва ли грязнее их самих. Я избавлю вас от описания пищи, которую я видел, как они едят. Если я когда-нибудь вернусь в Европу, я чувствую, что Мост нищих будет кошмаром для меня на всю оставшуюся жизнь. Все это поражает с двойной силой после того, как проведешь две недели в деревне среди здоровых, загорелых туземцев холмов. Уверяю вас, они выглядят совсем красавцами после желтых горожан. Это позабавило бы наших друзей на родине, если бы они могли видеть нас в центре группы из тридцати или сорока этих смуглых сельчан, в какой-нибудь глухой долине, где англичан видят так же часто, как китайцев в Йоркшире. Они задают нам все самые нелепые вопросы о нас самих, нашей одежде и наших собаках, которые являются такими же объектами удивления, как и мы сами. Они никогда не поверят, что Ну-ну — не какая-то разновидность овцы, а пойнтер Сорена, очень красивый молодой пес французской королевской породы, вызывает много восхищения. Женщины все боятся нас и держатся подальше; мы видим, как они робко выглядывают из своих дверей на иностранных варваров, которые убивают маленьких детей и используют их глаза для фотографии, но редко кто, кроме крепкой старой матроны большой храбрости, решится подойти к нам. Люди начинают избавляться от своих предрассудков против нас и видеть, что мы не желаем им зла; во всяком случае, они вполне дружелюбны и, кажется, смотрят на нас как на безобидных эксцентричных существ, но очень уродливых. Что касается личной безопасности, никто никогда не мечтает носить оружие, ни днем, ни ночью, и никто никогда не бывает оскорблен или атакован.

Мы слышим плохие новости о торговых перспективах на юге. Несмотря на то, что в прошлом сезоне они сильно пострадали, купцы снова спекулируют более безрассудно, чем когда-либо, и соревнуются друг с другом в скупке чая. Китайцы вполне осведомлены об этом и объединились, чтобы поднять цены. Чем ближе наши купцы подбирались к районам выращивания чая посредством открытия новых портов, тем дороже становился чай. Чай никогда не был таким дешевым, как когда Кантон был единственным выходом на рынок. Это кажется парадоксом, но легко объясняется. Купцы, конкурирующие в покупке на месте, заставили китайских производителей поднять цены до любой высоты, а иностранец не может транспортировать чай на юг так дешево, как местный житель, так что и первоначальная цена, выплачиваемая фермерам, и стоимость транспортировки были повышены, и купцы платят штраф за свой собственный голод по новым рынкам.

В качестве компенсации за эти плохие новости у нас есть хорошие известия относительно повстанцев, которые были в Шаньдуне; они, по-видимому, рассеяны, некоторые на юг, некоторые на запад, и столица в безопасности. Впервые китайцы могут приписать заслугу себе, так как они действовали без иностранной помощи.

ПИСЬМО IX

Биюньсы, 21 июля 1865 г.

Полагаю, вам будет любопытно услышать что-то еще о нашей храмовой жизни, чем я мог рассказать вам до сих пор. Мы исследовали окрестности во всех направлениях, и, безусловно, есть на что посмотреть, хотя все достопримечательности — это храмы, либо буддийские, либо даосские, и описание одного могло бы подойти для всех. Самый любопытный из них находится на расстоянии около полутора миль от нас; он называется Вофосы, «храм Спящего Будды», из-за огромного спящего идола, который он содержит, около 20 футов в длину. Сначала я подумал, что фигура предназначена для женщины, своего рода Спящая красавица в лесу, но сопровождающий священник заверил меня, что она предназначена для самого Будды. Идол лежит, спящий в огромном святилище, окруженный множеством меньших святых. Его туфли, сделанные из самого мягкого бархата и атласа, лежат у его ног, готовые для него, чтобы надеть их, когда Его Святейшеству будет угодно встать; каждый из его сопровождающих также обеспечен туфлями. Он спит уже более 700 лет, так что он не приносит большой прибыли сапожному делу. Святилище пользуется большим почтением и украшено надписью самого императора Цяньлуна, который, кажется, никогда не упускал возможности писать и строить; от обоих этих его любимых времяпрепровождений Вофосы несет примеры, ибо из одного из дворов храма ведет очень красивая маленькая императорская обитель, ныне приходящая в упадок, как и все здесь, но которая когда-то должна была быть совершенно прекрасной. Из всех павильонов, дворов, скальных садов и святилищ только Пруд лотосов остается во всей своей славе. В такой же руине находится императорский охотничий домик, рядом с нашим храмом, стоящий посреди оленьего парка, который доходит до вершины горы, огороженный высокой стеной. Это тоже было любимым местом отдыха Цяньлуна, и он, должно быть, потратил королевский выкуп на его украшение; ворота или двое, кое-где летний домик и одна пагода из желтой и зеленой черепицы показывают, чем это когда-то было. Но все место рассыпалось на куски, и олени и дичь бродят по своему усмотрению через то, что когда-то было великолепными покоями императора. Желтая черепица здесь, проработанная в высоком рельефе с драконами, грифонами, львами и другими эмблемами, — удивительные образцы гончарного искусства. Целые фронтоны сделаны из маленьких кусочков и так искусно соединены вместе, что выглядят как один блок. Очень небольшие ежегодные расходы могли бы поддерживать место в идеальном состоянии; но поддерживать в исправности — не азиатский атрибут. Рядом с одной из дорожек парка, который полон самых восхитительных мест для отдыха, я заметил остатки того, что выглядело как ряд киосков на ярмарке, и, наведя справки, я обнаружил, что это маленькие лавки, в которых евнухи дворца имели привилегию продавать безделушки и другие мелочи императору, когда он проходил мимо со своими женами.

Среди прочего, что Цяньлун сделал для этих храмов, он завез из дворца Жэхэ в Маньчжурии множество своего рода древесных цикад, называемых европейцами «ви-ви» из-за шума, который они издают, а китайцами — «та-цзу-чи-ляо». Это самые любопытные насекомые, и они производят грохот, как будто он произведен металлическими язычками аккордеона. Они стрекочут весь день и доводят почти до безумия. Иногда едва слышишь самого себя, но китайцы наслаждаются ими, и мой учитель рассказал мне историю их появления, как если бы он говорил об импорте соловьев. К счастью, в Пекине они отказались процветать; там у нас есть только меньший и более «piano» сорт, который является императорским развлечением в определенное время года — ловить их с деревьев длинными бамбуковыми удочками, смазанными птичьим клеем. Китайцы, безусловно, находят удовольствие в том, что для нас является очень неприятными звуками. Представьте себе стаю голубей с эоловыми арфами, привязанными к их хвостам! В первый раз, когда я услышал это над своей головой, я подумал, что должно случиться что-то ужасное. Однако у этой причуды есть практическая сторона, ибо она отпугивает ястребов, которых в Пекине в изобилии.

Уже два дня мы наслаждаемся редчайшей роскошью — влажной погодой. Какое же это удовольствие — настоящий дождливый день в этом выжженном климате! День, когда холмы выглядят так, будто они могли бы быть шотландскими пустошами, а храмы и павильоны — словно они должны растаять и уступить место клубам на Пэлл-Мэлл. В такие дождливые дни мы бродим по нашей территории, о размерах которой вы можете судить по тому факту, что одно только здание вмещает Будду и его пятьсот лоханов, или святых третьего класса, в натуральную величину, совсем как в храме в Кантоне, о котором я вам рассказывал, хотя там они поменьше; затем целые дворы окружены зданиями, в которых небо и ад представлены сотнями и сотнями деревянных кукол. Буддийское небо, согласно этому представлению, — весьма странное место, где высшее счастье, по-видимому, заключается в том, чтобы ездить верхом на тигре, грифоне или каком-то столь же неудобном скакуне; но ад — это действительно нечто чересчур гротескное, особенно женское отделение, где можно увидеть несчастных женщин, согрешивших в этом мире, подвергающимися, мягко говоря, весьма бесцеремонному обращению со стороны множества демонов цвета лайковых перчаток лавандового оттенка. В мужском отделении любимое наказание для грешников — отсечение головы, после чего они вынуждены ходить с ней под мышкой, словно со складным цилиндром на балу. Никакое мое описание не даст вам представления об абсурдности и уродстве этих идолов и кукол. Не могу сказать, что, насколько я могу судить, им воздается какое-либо реальное почтение. Люди, похоже, устраивают здесь своего рода пикники, скорее ради осмотра достопримечательностей, чем ради религии, точно так же, как некоторые туристы посещают соборы ради их красоты и хранящихся в них сокровищ искусства, а не ради совершения акта поклонения. Тем не менее, они называют посещение храма «Кван Мяо», что означает совершение акта почтения и поклонения, так что, возможно, некоторые и придают этому религиозное значение. Священники в нашем храме — ленивая, грубая компания, склонная к дерзости. В Во-Фо-Сы они гораздо более почтенны, и человек, который там останавливался, сказал мне, что у них постоянно проходят хоровые службы в храме, особенно по ночам; здесь же я очень редко слышу звон колокола и бой барабана к молитве. Должен отдать должное нашим священникам: однажды я предложил одному из них бокал вина, что запрещено их законами, но чего жаждут их желудки, и он отказался, хотя рядом никого не было, чтобы рассказать об этом, так что, полагаю, совесть у них где-то есть и они прислушиваются к ее укорам.

К сожалению, находясь здесь, мы пропустили государственные похороны знаменитого генерала Сан-Ко-Линь-Синя. Его везли через всю страну в Пекин из Шаньдуна, где он был убит, и каждый мандарин на пути был обязан предоставить людей для несения его тела. Император оплачивает расходы на его похороны и прощание с телом в Пекине, и сам ходил возлить жертвенное вино перед гробом. Сан-Ко-Линь-Синь был монгольским князем-феодалом, и его сын теперь получил титул ван, или принц. Многие говорят, что генерал был убит не повстанцами, а собственными войсками. Однако отчет о его смерти был дан с большими подробностями, и, вероятно, он погиб в бою. «Упал угол Великой Китайской стены», — говорят китайцы в своей живописной манере, когда великий генерал погибает в битве.

ПИСЬМО X

Пекин, 24 июля.

Почты нет — мы ждем ее с минуты на минуту, но начали опасаться, что нам придется отправить нашу сумку до ее прибытия. Никогда не видел ничего более любопытного, чем перемена, которую последние несколько дождливых дней вызвали во всем облике страны — весь ее вид изменился. То, что раньше было засушливыми и пустынными участками песка, теперь превратилось в зеленые и пышные хлебные поля; дороги, которые были похожи на высохшие русла рек с шестидюймовым слоем пыли и песчаными насыпями по бокам, стали свежими, похожими на английские проселочными дорогами. Посевы поднялись так высоко, что мы не могли видеть наши обычные ориентиры и сбились с пути; ибо равнина между Пекином и холмами так изрезана дорогами и тропами, что нужно идти прямо к какой-то точке вдали, иначе собьешься с курса — все дома и группы коттеджей в точности похожи друг на друга и не помогают в ориентировании; это настоящая китайская головоломка. Термометр упал со 108° в тени до 75°. Какое облегчение! Надеюсь, что мы теперь избавились от этой сильнейшей жары.