«The Atlantic Monthly, Том 12, № 73, ноябрь 1863 г.»

Хатчинсон не был настолько ослеплен партийным духом или любовью к деньгам или должности, чтобы не видеть живых реалий своего времени; ибо он писал, что жажда свободы кажется правящей страстью не только Америки, но и века, и что на этом континенте поднимается могущественная империя, прогресс которой будет темой для спекулятивных и изобретательных умов в отдаленные века. Это было видение холодного и ясного интеллекта, не доверяющего ходу событий и способности и интеллекту народа; у него не было сердца восхищаться, у него не было даже справедливости признать величие, которое делало бессмертную запись — возвышенную веру, божественный энтузиазм, бесстрашную решимость, бесценное сознание правоты, которые были жизнью и вдохновением любителей свободы. Он признавал, однако, что основная масса народа была честна, но действовала на основе убеждения, внушенного неразумными лидерами, что их свободы в опасности; и хотя, с расчетом человека мира, он боялся и старался пресечь, все же, с дальновидностью государственного деятеля, он ценил и уважал таинственный элемент общественного мнения. Он чувствовал, что оно поднимается как сила. Он видел эту силу уже укрепившейся на неприступных рубежах свободных институтов. Стремясь узнать ее истоки, он был внимательным и временами проницательным наблюдателем, как из привычки к исследованиям, прослеживая течения прошлого, так и из занятия позиции, которая делала долгом наблюдать за ростом того, что влияло на настоящее. Его письма, весьма объемные, имеют дело с причинами, а также с фактами, и часто являются прекрасными данью уважения животворящей силе жизненно важных политических идей из-под пера тонкого и решительного врага.

Когда исполнительные функции перешли к Хатчинсону, было полуофициально объявлено, что Министерство, исключительно из коммерческих соображений, намеревается предложить на следующей сессии Парламента отмену части налоговых актов; а патриоты настаивали с большим рвением, чем когда-либо, на соглашении о неимпорте, в надежде получить, как вопрос конституционного права, полную отмену. Чтобы обеспечить соблюдение этого соглашения, купцы провели публичное собрание в Фенейл-холле, приняли серию энергичных резолюций и отложили заседание на будущий день; и первое важное губернаторское решение Хатчинсона касалось этого собрания. Он настаивал на необходимости войск для поддержания авторитета правительства. Он приписал им заслугу предотвращения великой катастрофы. Он писал, что они сделают бостонских святых кроткими, как ягнята. Это было его твердое убеждение, что американцы никогда не выставят армии в поле против Великобритании, а если и выставят, то «нескольких войск будет достаточно, чтобы подавить их». Его теперь упрашивали использовать войска, находящиеся в его распоряжении, чтобы разогнать собрание купцов после его закрытия. Он считал, что это собрание противоречит закону. Он охарактеризовал его резолюции как презрительные и дерзкие, и унижающие авторитет Парламента. Он никогда не уставал подвергать порицанию цели, которые преследовали купцы. И его политические друзья теперь просили его подкрепить свои заявления делами. Но он отказался вмешиваться в это собрание. Купцы приступили к завершению своих дел. Объяснение Хатчинсоном своего курса Министерству по этому случаю применимо к народным демонстрациям, которые происходили с интервалами вплоть до военного кризиса. «Я очень хорошо понимаю, — таковы его слова, — что все это разбирательство неоправданно; но оно настолько широко поддерживается в этой и в нескольких других колониях, и авторитет правительства настолько слаб, что попытка положить этому конец не имела бы иного эффекта, кроме как еще больше разжечь умы людей. Я не могу сделать ничего больше, чем представить вашему светлости и ждать таких инструкций, которые могут быть сочтены уместными». И он продолжал представлять эти объединения купцов как «самое верное доказательство утраченного авторитета правительства» и как демонстрирующие «дерзость и презрение к Парламенту». Но он жалуется, что в Англии к ним не относились так, как он ожидал, и что он был предоставлен самому себе, чтобы действовать по собственному усмотрению. Вскоре он увидел выставленными к позорному столбу в газетах имена сына губернатора Бернарда и двух его собственных сыновей в списке бостонских купцов, которые «дерзко противодействовали единым настроениям корпуса купцов по всей Северной Америке, импортируя британские товары вопреки соглашению».

Вице-губернатор снова сохранял спокойствие, пока шло городское собрание, за которым он наблюдал с самым пристальным интересом, свободно комментировал в своих письмах и которое слишком важно, чтобы его можно было упустить из виду в любом обзоре этих времен. Уильям Боллан, колониальный агент в Лондоне, отправил народным лидерам подборку из писем губернатора Бернарда, генерала Гейджа, коммодора Худа и других, касающихся ввода войск, которые, как было решено, очернили характер, затронули права и ущемили интересы города. Их публикация произвела глубокое впечатление на общественное сознание, и они стали темой каждого круга. В одном из политических клубов, в котором Адамсы, Куперы, Уоррен и другие имели обыкновение обсуждать общественные дела, Отис, в порыве негодования, обвинил коронных чиновников в высокомерии, произвольных нравах и дерзости должности и яростно настаивал на городском собрании. Одно из них было вскоре созвано олдерменами, которое совещалось с достоинством и порядком, и ответило на официальное обвинение сильным, убедительным и грандиозным «Обращением к миру», и назначило комитет для его распространения: Томаса Кушинга, Сэмюэля Адамса, Джозефа Уоррена, Ричарда Дану, Джошуа Хеншоу, Джозефа Джексона и Бенджамина Кента — людей с безупречным характером, носящих имена, которые пролили свет на всю страну. Разум и истина, таким образом выдвинутые, оказали влияние. Хатчинсон почувствовал силу этого. «Мы находим, милорд, по опыту, — советовал он лорду Хиллсборо 19 октября 1769 года, — что ассоциации и собрания, притворяющиеся законными и конституционными, принимающие полномочия, которые принадлежат только установленной власти, оказываются более фатальными для этой власти, чем толпы, бунты или самые шумные беспорядки; ибо такие собрания, из ошибочных или несовершенных представлений о природе правительства, очень часто встречают одобрение основной массы народа, и в таком случае нет внутренней силы, которая могла бы быть применена для их подавления. В таком случае мы находимся в настоящее время и, вероятно, будем продолжать находиться в нем, пока мудрость Парламента не избавит нас от него».

Трудно было бы сказать, какие полномочия народ теперь принял на себя, которые принадлежали только установленной власти; они приняли только право публичного собрания и свободы дискуссий, которые являются неоспоримыми в каждой свободной стране; но правящий дух Хатчинсона виден в этой прекрасной дани уважения инструментальности городского собрания, ибо он рассматривал американский обычай корпоративного представления политических вопросов как незаконный, а власть Парламента как достаточную, чтобы встретить его с болями и наказаниями. Поскольку уже названный комитет разослал деяния города, они сказали (23 октября 1769 года): «Народ никогда не будет считать свои обиды устраненными, пока каждый налоговый акт не будет отменен, Совет комиссаров распущен, а войска выведены».

Через несколько дней после этого вице-губернатор был вынужден иметь дело с толпой, которая выросла из низости импортеров, чей эгоистичный курс оказался большим испытанием для сдержанной политики народных лидеров. Купцы на стороне тори, среди которых были двое сыновей Хатчинсона, упорствовали в импорте товаров; и он пишет с большой гордостью, как будто это было заслугой, что с момента формирования соглашения эти два сына импортировали двести сундуков чая, которые они были настолько умны, что продали. Но таково было общественное негодование по поводу этого курса, что они тоже были вынуждены уступить соглашению о неимпорте; и письма Хатчинсона теперь суровее, чем когда-либо, в отношении патриотов. Он характеризует «конфедерацию купцов» как очень высокое преступление, а «Сынов свободы» как величайших тиранов, когда-либо известных. Но поскольку он постоянно предсказывал кризис, он сказал: «Я не могу найти никого, кто присоединился бы ко мне в попытке обескуражить их». Он добавляет: «Если бы случились какие-либо волнения, я был бы в меньшей трудности, чем если бы мои собственные дети были мнимым поводом для них; и по этой причине Далримпл говорит мне, что он очень рад, что они сделали так, как сделали». Непосредственным поводом для толпы было обращение народа с информатором двадцать восьмого октября. Они вышли на его след около полудня и после долгих поисков нашли его к вечеру, когда немедленно приготовились обмазать его дегтем и вывалять в перьях. Было совсем темно. Грозная процессия возила преступника из одного квартала города в другой и угрожала разбить окна всех домов, которые были без света. Вице-губернатор вызвал тех членов Совета, которые были под рукой, и мировых судей округа, чтобы встретиться с ним в Совете; он попросил Далримпла приказать силам, находящимся под его командованием, «быть готовыми выступить, когда потребуется случай»; и он «держал людей на службе, чтобы они немедленно уведомляли его о каждом новом движении толпы». Далримпл с солдатской готовностью выполнил официальную просьбу; но толпа продолжала свой путь, ибо «никто из судей, ни шериф, — пишет Хатчинсон, — не считал безопасным для себя сдерживать столь большую массу людей в темный вечер», — и единственной работой, проделанной солдатами, была защита Миена, печатника, который, будучи спровоцированным на выстрел из пистолета в толпу, бежал к главному караулу ради безопасности. Финал этой толпы описан Хатчинсоном так: «Между восемью и девятью часами они разошлись по собственной воле, и в городе стало тихо».

Бесстрашный и в то же время благоразумный курс народных лидеров и народа, мужественно стоящих за общее дело в присутствии британских войск, теперь вызывал самые теплые похвалы городу от друзей свободы в Англии и в колониях. Щедрая похвала была скопирована в местные журналы и, будучи далекой от того, чтобы быть принятой с допущением, стала мощным стимулом к достойным действиям. «Ваши бостонцы, — гласит южное письмо, — сияют обновленным блеском. Их последние усилия были действительно подобны им самим, полны мудрости, благоразумия и великодушия. Такое поведение должно заставить замолчать всякое притворное подозрение и сорвать всякую подлую попытку оклеветать их благородную и щедрую борьбу за дело американской свободы». «Столько мудрости и добродетели, — говорит письмо из Нью-Гэмпшира, — как это было заметно у бостонцев, не останется без вознаграждения. Вы будете во всех отношениях расти, пока не станете славой Новой Англии, гордостью британских королей, бичом тиранов и радостью всей земли». «Патриотизм Бостона, — говорит другое письмо, — будет почитаться в каждом веке». Одна из этих даней, из южного журнала, в бостонских газетах от 18 декабря 1769 года, гласит: «Благородное поведение представителей, олдерменов и главных купцов Бостона в защите и поддержке прав Америки и британской Конституции не может не вызвать любви и благодарности в сердце каждого достойного человека в Британской империи. Они обнаруживают достоинство души, достойное человеческого разума, что является истинной славой человека и заслуживает аплодисментов всех разумных существ. Их имена будут сиять незапятнанными в ярких записях славы до самых поздних веков, и нерожденные миллионы восстанут и назовут их благословенными».

Этот панегирик Бостону — великий факт этих времен, и поэтому он должен иметь место в их истории. Он не был местного разлива, ибо появляется в нескольких колониях и в Англии; он не был продуктом политиков, ибо виден в частных письмах друзей конституционной свободы, которые стали известны впоследствии событий; он не был мимолетным энтузиазмом, ибо тот же тон продолжался в течение лет, предшествовавших войне. Похвала была воздана городу, небольшому по территории и сравнительно небольшому по населению. Таковы были города Греции в эпоху их славы. «Территории Афин, Спарты и их союзников, — отмечает Гиббон, — не превышают умеренную провинцию Франции или Англии; но после трофеев Саламина или Платей они расширяются в нашем воображении до гигантских размеров Азии, которая была растоптана ногами победоносных греков». Никаких трофеев не было собрано в американских Платеях; не было великого гражданского триумфа; не было героя, на котором сосредоточилась бы общественная привязанность; не было здесь и поля, на котором можно было бы сплести паутину придворных интриг или сыграть в игру преступных амбиций; — действительно, было мало того, что обычные составители истории сочли бы историей. И все же теперь было написано и сделано общей мыслью свободной прессой: «Более благородных дней или дел никогда не видели, чем в это время». Это было инстинктивное понимание великой истины; ибо настоящая американская революция происходила в приливном потоке мысли и чувства и в формировании общественного мнения. Народ, вдохновленный видениями лучших дней для человечества, наслаждающийся эмоциями надежды и веры, тоскующий по правоте, овладевающий рассуждениями, на которых она основывалась, неуклонно занимал свое подобающее место на национальной сцене, в вере в близость могущественного исторического часа. И их спонтанная похвала была для сообщества, героически действующего на национальных принципах и для национального дела. Из-за этого они предсказывали, что нерожденные миллионы будут почитать людей Бостона как достойных быть внесенными в сияющую запись славы.

С наступлением нового года (1770) народ с нетерпением ожидал заседания Генерального суда, всегда сезона особого интереса, и тем более сейчас, чем когда-либо, ибо было несомненно, что дебаты в этом органе будут вращаться вокруг главного местного предмета — вывода войск. Но предмет был уже не просто местным, ибо он стал общей проблемой, затрагивающей не только Бостон и Массачусетс, но и другие города и колонии, и интерес, проявленный к полемике, был широким и глубоким. «В этот день конституционного света, — гласит нью-йоркское эссе, скопированное в бостонскую газету, — чудовищно, что войска должны содержаться не для защиты права, а для порабощения континента». В то время как это было так поставлено журналами, политика должна была иметь это значение Министерством; и письма, напечатанные впервые в этой монографии, подтверждают точность суждения патриотов. На чисто местных основаниях также присутствие войск продолжало оплакиваться. «Войска, — писал доктор Купер 1 января 1770 года, — сильно развращают наши нравы и во всех смыслах являются угнетением. Пусть Небеса скорее избавят нас от этого великого зла!» Сэмюэль Адамс сказал: «Войска должны переместиться в Замок; это должно быть первым делом Генерального суда — убрать их из города»; и Джеймс Отис сказал: «Губернатор имеет власть переместить их по Конституции». Хатчинсон пытался примирить народ, договорившись с генералом Гейджем о выводе главного караула из его местоположения рядом с Ратушей, будучи проинформированным, что это может удовлетворить большую часть членов.

Приняв эту предосторожность, Хатчинсон действительно беспокоился о заседании Генерального суда. Он был в большой неопределенности как в отношении общественных, так и частных дел. Он знал теперь, что Бернард не вернется, но он не знал, кто будет преемником; он предполагал, что это может быть «что правительство должно быть поставлено на новую основу, и лицо ранга назначено губернатором»; и он признался, что был «невежественен в министерском плане» в отношении колоний. Законодательное собрание было назначено созваться десятого января. Но ноябрьский пакет из Англии, случайно совершивший необычайно короткий переход, принес ему категорический приказ, который он получил вечером третьего января, отложить время заседания Генерального суда; и журналы следующего утра содержат его Прокламацию, излагающую, что «по приказу Его Величества» Законодательное собрание было отложено до второй среды марта. «Я полагаю, — пишет Хатчинсон, — что Суд отложен до определенного дня с намерением, чтобы что-то от Короля или Парламента было тогда представлено перед ними». «Некоторые из отдаленных членов будут в пути до того, как Прокламация достигнет их; и если бы пакет не имел лучшего перехода, чем обычно, мои приказы застали бы Суд заседающим». Как следствие этой неожиданной отсрочки, главный караул продолжал быть размещенным рядом с Ратушей, пока часть его не сыграла свою трагическую роль в памятное пятое марта.

Вице-губернатор опасался, что эта внезапная отсрочка вызовет большой шум; но он судил, что народные лидеры были скорее унижены и уязвлены, чем возбуждены и разъярены ею; и вскоре он выразил убеждение, что это был правильный шаг. Но любимый орган патриотов, «Бостон Газетт», в своем следующем выпуске от восьмого января указывает на что угодно, кроме смирения. Через него Джеймс Отис, Джон Хэнкок и Сэмюэль Адамс говорили зажигательные слова сообществу, которое принимало слова от них как вещи. Отис, в карточке, вызванной критикой «немужского нападения, побоев и варварского ранения» его Робинсоном, заявил, что «чистая сцена и никакого фаворитизма — это все, чего он когда-либо желал или хотел в суде, стране, лагере или городе»; Хэнкок, в карточке, комментирующей сообщение о том, что он нарушил соглашение купцов, «публично бросил вызов всему человечеству» доказать обвинение и пообещал свое сотрудничество «в каждой законной и похвальной мере для устранения обид, под которыми Провинция и Континент так долго страдали»; и Сэмюэль Адамс, под подписью «Vindex», проверил законность отсрочки условиями Хартии и заклял каждого человека сделать ее предметом своего созерцания. «Мы все помним, — таковы его веские слова, — что не далее как в прошлом году чрезвычайный роспуск губернатором Бернардом, в котором он объявил, что он был чисто министерским, произвел другое собрание, которое, хотя и законное во всех своих разбирательствах, пробудило внимание в самой душе Британской империи». Он утверждал, что исполнительная власть Массачусетса должна действовать по диктовке своего собственного суждения. «Не следует ожидать, что в обычные времена, тем более в такой важный период, как этот, любой человек, хотя бы наделенный мудростью Соломона, на расстоянии трех тысяч миль, может быть адекватным судьей целесообразности отсрочки и, по сути, прекращения американского законодательного собрания».

Вице-губернатору теперь пришлось встретить самое суровое давление, оказанное на него фракцией тори для использования войск, вызванное нарушением со стороны его сыновей их соглашения о продаже товаров. Они договорились с купцами, что импорт чая, сделанный ими, должен оставаться непроданным, и в качестве обеспечения дали комитету по инспекции ключ от здания, в котором он хранился. И все же они тайно совершали продажи, сломали замок и доставили чай. Это было сделано, когда соглашение о неимпорте было первостепенной мерой — когда верность ему была патриотизмом, была честью, была союзом, была страной — и когда все глаза смотрели, чтобы увидеть Бостон верным. «Если это соглашение купцов, — сказал «Determinatus» в «Бостон Газетт», — имеет то значение для всей Америки, которое наши братья во всех других правительствах и в самой Великобритании считают, что оно имеет — если судьба нерожденных миллионов зависит от него, поистине это подобает не только купцам, но каждому индивидууму каждого класса в городе и стране помогать и поддерживать их, и категорически настаивать на его строгом соблюдении. И все же что наиболее удивительно, так это то, что некоторые два или три лица, очень малозначительные сами по себе, осмелились открыто заявить, что они будут продавать товары, которые они импортировали, хотя они торжественно дали свое слово корпусу купцов, что они должны оставаться на складе, пока не произойдет общий импорт». Купцы встретились в Фенейл-холле в большом и внушительном собрании; ибо оно состояло из солидных людей города. После обсуждения они направились в полном составе к резиденции вице-губернатора, чтобы выразить протест против курса его сыновей. Тем временем ультра-лоялисты настаивали, чтобы он приказал войскам разогнать собрание; комиссары свирепо настаивали, что «не может быть лучшего времени для проверки силы правительства»; а другие говорили: «Лучше всего довести дело до крайностей». Командующие офицеры войск теперь ожидали работы и готовились к ней. Далримпл раздал по двенадцать патронов людям. Но Хатчинсон невольно содрогнулся от кровавого дела этой программы. Он пробовал другие средства, кроме силы. Он обратился к мировым судьям и через шерифа приказал собранию во имя Его Величества разойтись. Но бесстрашные купцы в письменной бумаге, написанной почерком Хэнкока, утверждали, что закон оправдывает их разбирательство; и поэтому они спокойно придерживались действия, которое диктовал патриотизм. Хатчинсон в конце концов послал за модератором, Уильямом Филлипсом, ароматной революционной славы и образовательной известности, и договорился внести сумму денег, чтобы стоять за чай, который был продан, и вернуть остаток его на склад. Уступка была принята. В объяснении своего курса и с особым упоминанием действий комиссаров в этом случае Хатчинсон сослался на нехватку власти по Конституции, чтобы выполнить их требование. «Они не рассматривали Конституцию, — заметил он, — и что по Хартии я не могу сделать ничего без Совета, большая часть которого против меня, и гражданских магистратов, многие из которых составляли часть органа, который должен был быть подавлен; так что не могло быть худшего случая [вызвать войска], и я думаю, что что-либо трагическое подожгло бы всю Провинцию и, может быть, распространилось бы дальше».

Таким образом, Хатчинсон, как и Франклин, боялся эффекта серьезного столкновения между гражданами и войсками. В это время чувство было одним из угрюмых согласий с их присутствием. «Молино, — говорит он 18 февраля 1770 года, — которому «Сыны свободы» дали имя Паоли, и некоторые другие, беспокойны; но, кажется, нет расположения к какому-либо общему сбору народа снова». И все же газеты были теперь переполнены необычайно захватывающим материалом и так продолжали до первой недели марта: статьи о столбе Свободы в Нью-Йорке, срубленном военными и замененном в триумфальной процессии народом; о тюремном заключении Макдугала за печать свободных комментариев к Ассамблее за голосование поставок войскам; знаменитое обращение «Юниуса» к Королю, в котором один пункт — его отчуждение народа, который покинул свою родную землю ради свободы и нашел ее в пустыне; детали стрельбы информатором Кристофера Снайдера, сына бедного немца, и внушительных похорон, которые двигались от Дерева Свободы к месту погребения. Импортеры теперь боялись нападения на свои дома; вследствие чего солдаты были допущены в качестве охраны к некоторым, в то время как другие спали с заряженными ружьями у своих кроватей. Эти вещи заслуживают того, чтобы их помнить; ибо они показывают, как много было того, что раздражало, когда народных лидеров призывали встретить пароксизм без прецедента в колониях.

Патриотам казалось удивительным, что Министерство упорствовало в содержании войск в Бостоне. Не было духа сопротивления закону; не было заговора, созревающего для сопротивления правительству; занятия жизни шли как обычно; народные лидеры, люди, которыми любое сообщество могло бы гордиться, утверждали, что их оппозиция общественным мерам была благоразумной и законной и что они не предприняли «ни одного шага, который не мог бы быть полностью оправдан на конституционных основаниях»; и требование в публичных печатях было непрерывным, чтобы знать, для чего нужны войска и как они должны быть использованы. С другой стороны, ультра-лоялисты так же непрерывно представляли, что город полон мятежного духа, является гнездом беспорядка и угрожает лидерам в нем транспортировкой. Хатчинсон, кажется, опасался, что это искажение было доведено до такой степени, что стало самоубийственным; ибо он советовал лорду Хиллсборо, что «в делах, которые не имели отношения к спору между Королевством и колониями, правительство сохраняло свою энергию, и управление им сопровождалось без необычных трудностей». Это к делу и убедительно. Это была истина, на которой основывались народные лидеры; и поэтому им казалось чудом, что Министерство, чтобы использовать слова Сэмюэля Адамса, должно использовать войска только «чтобы парадировать по улицам Бостона и, своими нелепыми трюками шута, стать объектами презрения женщин и детей».

Было бы утомительным и бесполезным занятием перечислять все мелкие стычки и ссоры, происходившие между горожанами и солдатами. Вспыльчивые граждане, когда их задевали на улице, не могли сдержать гнева; хулиганы, как и везде, стремились настоять на своем; а грубого британского солдата невозможно было удержать дисциплиной. И все же за семнадцать месяцев ни в одной из этих драк не было произведено ни единого выстрела. В ход шли кулаки и дубинки, и нередко подобные конфликты разрешались в суде. В газетах остро обсуждался вопрос о том, при каких чрезвычайных обстоятельствах войска имеют право открывать огонь по населению, и, несомненно, эта тема затрагивалась в частных беседах и политических клубах. «Что мне сказать? — гласит статья в «Gazette». — Я содрогаюсь при одной этой мысли. Вряд ли найдется провинциальный магистрат, настолько очерствевший к чувствам человечности и справедливости, чтобы по своей прихоти отдать приказ войскам стрелять в безоружную толпу и повторить в Бостоне трагическую сцену, разыгравшуюся на Сент-Джордж-Филдс». Это был протест против произвольного открытия огня по безоружным людям; протест исходил от тех, кто невольно страшился власти толпы так же, как ада анархии. Они опасались стихийного столкновения между населением и войсками; они знали, что незаконный и необоснованный обстрел народа приведет к такому столкновению. Опасность подобного исхода, несомненно, составляла значительную часть общих разговоров, а частота и манера обсуждения этой темы вызвали у генерала Гейджа довольно категоричное замечание, что каждый гражданин в Бостоне — юрист. Каждый гражданин был заинтересован в поддержке гражданских свобод и общественного порядка и вполне мог с глубокой тревогой относиться к постоянно звучавшим угрозам, осуществление которых нарушило бы и то, и другое. Хатчинсон в одном из своих писем так излагает пришедшие к ним выводы: «Наши герои свободы говорят, что ни один отряд не посмеет стрелять в народ без приказа гражданского магистрата, а ни один гражданский магистрат не посмеет отдать такой приказ. В первой части своего мнения они, возможно, правы; во второй они не могут быть уверены, пока не проверят это на деле».

В пятницу, второго марта, до полудня, когда трое солдат находились у канатной мастерской Грея, недалеко от начала Индия-Уорф, один из рабочих попросил их очистить выгребную яму. За этим оскорблением последовала острая перепалка, и солдаты ушли, но вскоре вернулись с группой своих товарищей, после чего последовал вызов на кулачный бой, переросший в драку: канатчики использовали свои «палки для скручивания», а солдаты — дубинки и тесаки. Это оказалась самая серьезная ссора из всех, что случались ранее. Подполковник Карр, командир двадцать девятого полка, который, по словам Хатчинсона, состоял из таких негодяев, что дисциплина не могла их удержать, подал жалобу вице-губернатору относительно провокационного поведения канатчика, ставшего причиной стычки; таким образом, это дело стало поводом для политических консультаций, которые способствовали усилению вражды между сторонами.

В субботу распространился слух, что участники этой стычки возобновят драку в понедельник вечером; в воскресенье Карр и другие офицеры заходили в канатную мастерскую, заявляя, что ищут сержанта своего полка; но, хотя в эти дни наблюдалось сильное раздражение, в городе было сравнительно тихо.

В понедельник вице-губернатор представил жалобу подполковника Карра на рассмотрение Совета и попросил совета у этого органа, что вызвало дебаты о выводе войск — члены Совета открыто высказывали мнение, что способ предотвратить столкновения между военными и населением — это отозвать два полка в Замок. Совет не предпринял никаких важных действий, хотя и было выражено опасение, что инцидент в канатной мастерской может перерасти в общую ссору. Примечательно, что, несмотря на зловещие признаки, вице-губернатор не принял никаких мер предосторожности, даже очевидного шага — ограничить передвижение войск пределами казарм. Его письма и, по сути, весь его курс вплоть до знаменательного вечера этого дня свидетельствуют об уверенности в том, что у народных лидеров не было намерения нападать на войска и что войска без приказа гражданской власти не станут стрелять в граждан.

Не было тогда, как утверждали ревностные лоялисты, и никакого плана, разработанного народными лидерами или какими-либо влиятельными лицами, по насильственному изгнанию войск из города, тем более ненавистных таможенных комиссаров; нет и никаких доказательств в поддержку обвинения с другой стороны, что коронные чиновники, гражданские или военные, замышляли или провоцировали нападение на жителей. Патриоты рассматривали то, что произошло и чем угрожали, подобно многому из того, что имело место в течение последних семнадцати месяцев, как действия жезла власти, без нужды занесенного над народом, чтобы запугать его, не принося никакой земной пользы, но лишь ожесточая их умы и разжигая страсти; коронные чиновники представляли это раздражение свободного духа инцидентами военного правления как признак утраты авторитета правительства и стремления к независимости. Среди горячих голов, в точности представлявших собой элемент толпы с обеих сторон, дело в канатной мастерской считалось ничейным результатом, и возобновление драки было желанным на том основании, что на кону была честь; в то же время, чтобы подзадорить хулиганов среди вигов, по словам доктора Гордона, «газеты напечатали помпезный отчет о победе, одержанной жителями Нью-Йорка над тамошними солдатами в стычке, в то время как бостонские газеты могли представить лишь вялое изложение результата здешней стычки». Эти факты удовлетворительно объясняют намеки и предупреждения, сделанные в течение дня видным деятелям с обеих сторон, а также листовку, распространявшуюся во второй половине дня. Ход событий полностью оправдывает замечание Гордона о том, что «все шло к кризису, и удивительно, что он не наступил раньше, когда так много обстоятельств объединились, чтобы ускорить его приближение».

На земле лежал слой льда, в течение дня шел небольшой снег, а вечером на небе был молодой месяц. С раннего часа, словно ожидая чего-то необычного, группы мальчишек, подмастерьев и солдат бродили по улицам, и ни одна из сторон не скупилась на оскорбления. Десять или двенадцать солдат вышли из главного караула на Кинг-стрит, пересекли эту улицу и направились к казармам Мюррея на Брэттл-стрит, примерно в трехстах ярдах от Кинг-стрит; другая группа вышла из этих казарм, вооруженная дубинками и тесаками, в намерении прогуляться. Немного после восьми часов вечера возле церкви на Брэттл-стрит собралась довольно большая толпа, многие из которых были с тростями и палками; после обмена колкостями и ужасными ругательствами с обеих сторон дело переросло в драку. Когда ситуация стала все более угрожающей, несколько жителей Норт-Энда побежали к Старой кирпичной церкви, расположенной на нынешней Вашингтон-стрит, в начале Кинг-стрит, и подняли мальчика в окно, который позвонил в колокол. Примерно в то же время капитан Голдфинч из армии, направлявшийся в казармы Мюррея, пересек Кинг-стрит возле Таможни, на углу Эксчейндж-лейн, где давно стоял часовой; проходя мимо, он был обруган подмастерьем парикмахера как подлец за то, что не заплатил за стрижку, после чего часовой побежал за мальчиком и нанес ему сильный удар мушкетом. Мальчик убежал в слезах и рассказал нескольким людям о нападении, в то время как капитан прошел дальше к казармам Мюррея, но обнаружил, что проход во двор заблокирован происходящей там дракой — толпа забрасывала солдат снежками, а те защищались. Будучи старшим офицером, он приказал людям уйти в казармы; ворота двора были закрыты, и было дано обещание, что в этот вечер больше никого не выпустят. Таким образом, стычка здесь была эффективно прекращена.

Некоторое время, возможно, минут двадцать, не было ничего, что могло бы привлечь в одно место людей, выбежавших из своих домов по тревожному звону в этот морозный, залитый лунным светом памятный вечер; и в разных местах люди спрашивали, где пожар. Кинг-стрит, тогда, как и сейчас, коммерческий центр Бостона, была тиха. Группа людей стояла перед главным караулом с пожарными мешками и ведрами в руках; несколько человек двигались по другим частям улицы; а часовой у Таможни с ружьем на плече прохаживался по своему посту, совершенно не потревоженный. На Док-сквер небольшая группа, в основном участники только что закончившейся стычки, слушала речь высокого, крупного человека в красном плаще и белом парике; когда он закончил, раздалось ура и крик: «К главному караулу!» На другой улице раздался похожий крик: «К главному караулу! — это их гнездо!» Но нападения на главный караул не последовало. Прошел слух, что пожара нет, «только заварушка с солдатами», которых загнали в казармы; и благонамеренные граждане, расходясь, говорили: «Каждому — по домам!»

Но около пятнадцати минут десятого возбужденная группа прошла вверх по Ройал-Эксчейндж-лейн (ныне Эксчейндж-стрит), ведущей на Кинг-стрит; когда они подошли к Таможне на углу, один из них, знавший о нападении на подмастерья, сказал: «Вот солдат, который это сделал», после чего они окружили часового. Подошел парикмахерский мальчик и сказал: «Это тот солдат, который сбил меня с ног прикладом своего мушкета». Кто-то крикнул: «Убейте его! Сбейте его с ног!» Часовой отступил на ступени Таможни и зарядил ружье. В него полетели снаряды, тогда он выставил мушкет, предупредил толпу держаться подальше и позвал на помощь. Кто-то побежал к капитану Престону, офицеру дня, и сообщил ему, что люди собираются напасть на часового, после чего тот поспешил к главному караулу на противоположной стороне улицы, примерно в сорока стержнях от Таможни, и отправил оттуда сержанта, совсем молодого офицера, с отрядом из семи человек для защиты часового. Они перешли улицу почти бегом, используя грубые слова и действия по отношению к тем, кто шел с ними, и, подойдя к группе вокруг часового, грубо оттолкнули их, колю некоторых штыками, и выстроились полукругом возле будки часового. Часовой спустился со ступеней и встал в строй, после чего им приказали зарядить оружие. Капитан Престон почти сразу присоединился к своим людям. В отряде теперь было девять человек.

Количество людей здесь в это время оценивается по-разному: от тридцати до ста, причем «от пятидесяти до шестидесяти» — наиболее частое утверждение. Некоторые из них только что пришли из стычки у казарм, а некоторые солдаты участвовали в деле у канатной мастерской. С обеих сторон было ожесточение. Толпа была безоружна или имела лишь палки, которыми они вызывающе стучали друг о друга, не имея четкой цели и не причиняя большего вреда, чем, в ответ на неоправданную военную грубость, бросание снежков, крики ура, свист сквозь пальцы, использование ругательств и грязных слов, обзывание солдат, толкание их и вызов на стрельбу. Один из солдат был ударен палкой. Были достойные люди, пытавшиеся предотвратить бунт, и некоторые заверяли солдат, что им не причинят вреда. Среди прочих присутствовал Генри Нокс, впоследствии генерал, который не видел ничего, что оправдывало бы применение огнестрельного оружия, и вместе с другими протестовал против его использования; но капитан Престон, разговаривая с Ноксом, увидел, как его люди теснят людей штыками, и в сильном волнении бросился к ним. Затем, с приказом или без, но, безусловно, без какой-либо законной формы или предупреждения, семеро из отряда один за другим разрядили свои мушкеты в граждан; результат свидетельствует о злобе и точности их прицела. Криспус Аттакс, бесстрашный мулат, бывший лидером в деле у казарм Мюррея, был убит, когда стоял, опираясь грудью на толстую «дровяную палку»; Сэмюэл Грей, один из канатчиков, был застрелен, когда стоял, держа руки в карманах, как раз в тот момент, когда сказал: «Парни, они не будут стрелять»; Патрик Карр, услышав тревожный звон, вышел из дома полный решимости драться и, переходя улицу, был смертельно ранен; Джеймс Колдуэлл, таким же образом вызванный из дома, был убит, когда стоял посреди улицы; Сэмюэл Мэверик, семнадцатилетний юноша, выбежал из дома на пожар и был застрелен, переходя улицу; еще шестеро были ранены. Прошло не более пятнадцати или двадцати минут с того момента, как сержант ушел из главного караула, до момента стрельбы. Люди при звуке выстрелов отступили, но инстинктивно и мгновенно вернулись за убитыми и ранеными, когда разъяренные солдаты приготовились стрелять снова, но были остановлены капитаном Престоном и отведены через улицу к главному караулу. Забили барабаны; несколько рот двадцать девятого полка под командованием полковника Карра быстро появились на улице и выстроились в три шеренги перед главным караулом, передняя шеренга — возле северо-восточного угла Ратуши, в коленопреклоненной позе для стрельбы по улице. Четырнадцатый полк был поднят по тревоге, но остался в казармах.

Теперь распространился слух, что «войска восстали против народа»; бой барабанов, церковные колокола и крики о пожаре созвали жителей из своих домов, и они бросились по улицам к месту тревоги. Через несколько минут собрались тысячи, и крик был: «К оружию! К оружию!» Весь город был в крайнем замешательстве; в то время как на Кинг-стрит происходило то, что патриоты так долго предсказывали, чего боялись и тщетно пытались предотвратить: возмущенное население и разъяренные солдаты лицом к лицу. Волнение было ужасным. Забота народных лидеров о своем деле со времен бунтов из-за Акта о гербовом сборе была подобна заботе об их личной чести: она выводила их вперед как решительную и храбрую контролирующую силу в каждом кризисе; и они были среди собравшихся в эту «ночь смятения». Джозеф Уоррен, рано прибывший на место, чтобы выступить в роли доброго врача, а также бесстрашного патриота, передает впечатление, произведенное на него самого и его соратников, когда они увидели первую кровь, пролитую за американскую свободу. «Язык, — говорит он, — слишком слаб, чтобы описать чувства наших душ, когда наши улицы были окрашены кровью наших братьев, когда наши уши были ранены стонами умирающих, а глаза были измучены видом изувеченных тел мертвых». «Наши сердца бились в призыве к оружию; мы схватили наше оружие, почти решившись одним решительным ударом отомстить за смерть наших убитых братьев».

Тем временем вице-губернатор в своей резиденции на Норт-сквер услышал звук церковного колокола поблизости и решил, что это пожарная тревога. Но вскоре, около десяти часов, несколько жителей вбежали в дом, умоляя его немедленно отправиться на Кинг-стрит, иначе, говорили они, «город будет весь в крови». Он немедленно отправился к месту опасности. По пути, на Рыночной площади, он оказался среди большой толпы людей, некоторые из которых были вооружены дубинками, другие — тесаками, и все требовали огнестрельного оружия. Он назвал себя им, но тщетно просил выслушать его; и, чтобы обеспечить свою безопасность, он отступил в жилой дом, а оттуда прошел тайным путем на Кинг-стрит, где обнаружил возбужденную толпу, с нетерпением ожидающую его прибытия. Он первым делом позвал капитана Престона; и естественное возмущение по поводу насильственного акта выражено в суровых и дотошных вопросах, которые гражданское лицо задало военному, касаясь жизненно важного пункта о подчинении военных гражданской власти.

«Вы командующий офицер?»

«Да, сэр».

«Знаете ли вы, сэр, что у вас нет власти стрелять в любую группу собравшихся людей, если с вами нет гражданского магистрата, который мог бы отдать приказ?»

Капитан Престон ответил:

«Я был вынужден сделать это, чтобы спасти часового».

Замешательство было настолько велико, что ответ Престона услышали лишь немногие. Раздался крик: «К Ратуше! К Ратуше!», когда Хатчинсон под непреодолимым напором толпы был вынужден войти в здание и подняться в Советскую палату; через несколько минут он появился на балконе. Рядом с ним были видные граждане, как лоялисты, так и виги; внизу, с одной стороны, были его возмущенные горожане, которые оказали ему все почести, какие были в их силах, а с другой стороны — полк в своей вызывающей позе. Он мог говорить красноречиво и убедительно; на протяжении всей этой странной и тяжелой сцены он держался с достоинством и самообладанием; и поскольку в тишине ночи он выразил глубокую озабоченность по поводу печального события и дал торжественные обещания народу, его манера должна была быть необычайно искренней. «Закон, — утверждал он, — должен идти своим чередом; он будет жить и умрет по закону». Он пообещал назначить расследование утром и попросил всех разойтись по домам. Но слова теперь не удовлетворяли людей; и те, кто был рядом с ним, настаивали на том, что правосудие всегда обходилось или препятствовалось в пользу солдат и что люди полны решимости не расходиться, пока капитан Престон не будет арестован. В результате Хатчинсон приказал немедленно создать следственный суд. Патриоты также умоляли вице-губернатора приказать войскам вернуться в казармы. Он ответил, что не в его власти отдавать такой приказ, но он проконсультируется с офицерами. Они теперь вышли на балкон — присутствовал Далримпл из четырнадцатого полка — и после беседы с Хатчинсоном вернулись к войскам. Люди теперь поднялись со своей коленопреклоненной позы; был услышан приказ «на плечо»; и люди почувствовали огромное облегчение, увидев, как войска движутся к своим казармам.

Люди начали расходиться, но медленно. Тем временем следственный суд по делу капитана Престона заседал, и после допроса, который длился три часа, он был взят под стражу для суда. Позже были арестованы и солдаты отряда. Было три часа утра, когда вице-губернатор покинул место резни. И теперь все, кроме примерно сотни человек, которые организовали караул, покинули улицы. Таким образом, мудрые действия коронных чиновников, активность народных лидеров и привычное уважение народа к закону оказались успешными в предотвращении дальнейшей бойни. «Это была ливрея королевского Георга, — сказал Уоррен, — которая послужила щитом для солдат и спасла их от уничтожения». Поэтому современный стихотворец и участник этих сцен смог написать:

"No sudden rage the ruffian soldier bore,

Or drenched the pavements with his vital gore;

Deliberate thought did all our souls compose,

Till veiled in gloom the low'ry morning rose."

В течение ночи народные лидеры отправили гонцов в соседние города с известиями о случившемся, призывая людей встать с постелей и отправиться на помощь Бостону; но поскольку усилия по восстановлению спокойствия увенчались успехом, призыв был отменен. Это действие объясняет то количество людей, которые очень рано утром шестого марта хлынули в город. Они могли узнать подробности трагедии от ее участников — могли видеть кровь, даже мозги убитых жителей — могли слышать стоны раненых — могли видеть тела мертвых. Это ужасное откровение работы произвольной власти для народа, привычно бережно относящегося к человеческой жизни, естественно, шокировало чувства всех; и таким образом общественное настроение снова было доведено до страшного накала возмущения. Требовалось сильнейшее моральное влияние, чтобы сдержать опрометчивых и направить в русло закона праведное требование о возмещении ущерба и обеспечении безопасности в будущем.

Вице-губернатор в течение ночи созвал тех членов Совета, которые были в пределах досягаемости, чтобы встретиться в Советской палате утром; и, присоединившись к ним, он обнаружил, что старосты вместе с большинством мировых судей округа ждут его, чтобы представить, как он говорит, «свое мнение об абсолютной необходимости удаления войск на расстояние, чтобы не было общения между жителями и ими, дабы предотвратить дальнейшее кровопролитие». Такова была логика событий, которая теперь навязала семнадцатимесячный вопрос о выводе войск гражданским и военным властям с императивностью, которой невозможно было сопротивляться.

Вопрос, однако, теперь возник в новой форме. Если выразиться проще и теми же словами, что использовались в тот день, — люди были настолько взволнованы пролитием крови накануне вечером, что решили больше не мириться с решением установленных властей относительно войск; но, не преуспев в других средствах, они были полны решимости добиться их удаления силой, пусть даже этот акт будет сочтен мятежом или чем-то иным. Не то чтобы существовал какой-то заговор; не то чтобы был разработан какой-то план для этого; но обстоятельства перевели вопрос из области разума в область физической силы; и единственным пунктом для коронных чиновников в течение всех обсуждений этого дня было то, будут ли они оправданы в том, что казалось им снижением национального стандарта по требованию силы, которую они привычно представляли как «фракцию», или они могут рискнуть взять на себя ответственность сопротивляться требованию и встретить последствия. Джон Адамс вполне мог сказать: «Это был опасный и трудный кризис».

Старосты выразили вице-губернатору мнение, что «жители не будут под никаким контролем, пока войска находятся в городе». «Я дал им понять, — говорит Хатчинсон, — что у меня нет власти удалять войска». Они также сообщили ему, что их просили созвать городское собрание, что было особым страхом Хатчинсона. По мере того как выявлялась твердая решимость людей, тревога вице-губернатора естественно усиливалась относительно того, что может принести день; и он послал за полковниками Далримплом и Карром, чтобы они присутствовали в Совете и действовали как военные советники. Но дискуссии здесь были прерваны входом посланника от другого собрания, несущего зловещий призыв к немедленному присутствию среди них старост.

Этот призыв привлекает внимание к движениям людей, которые постоянно прибывали из соседних городов и теперь собрались в большом количестве в Фенейл-холле и вокруг него, по словам Хатчинсона, «в полном безумии». Однако общим настроением, какими бы вулканическими ни были элементы, было действовать с осторожностью, осмотрительностью и в духе единства, и, несомненно, с учетом того, что глаза друзей их дела были устремлены на них, а имя и слава Бостона были на кону. Часы шли, а ордера на созыв городского собрания не появлялось; когда в одиннадцать часов, как гласят городские записи, «свободные землевладельцы и другие жители» провели собрание, «вызванное резней, учиненной на Кинг-стрит солдатами». Городской клерк Уильям Купер исполнял обязанности председателя. Этот верный и бесстрашный патриот занимал эту должность сорок девять лет, что говорит о его верности долгу, интеллекте, преданности принципам и моральных качествах. «Старосты, — гласит его ясная, четкая запись, — не присутствуя, и жители, будучи проинформированы, что они находятся в Советской палате, проголосовали за то, чтобы мистер Уильям Гринлиф был приглашен пройти туда и сообщить старостам, что жители желают и ожидают их присутствия в Зале». Это было фактически приказом, и старосты немедленно направились туда. Томас Кушинг был избран модератором. Он был теперь спикером Палаты представителей; и хотя он не обладал такими блестящими способностями, чтобы на него смотрели в Бостоне как на лидера, и принадлежал к умеренному классу патриотов, тем не менее, благодаря любезности манер, высокому личному характеру, усердной государственной службе и верности делу, он завоевал большое влияние. Затем было проголосовано, чтобы констебль Уоллес подождал преподобного доктора Купера и сообщил ему, что жители желают, чтобы он открыл собрание молитвой. Этот великий богослов был братом городского клерка и пастором церкви на Брэттл-стрит. Он был предан делу патриотов и находился в самых доверительных отношениях с народными лидерами; и, помимо того, что он был богат гением и знаниями, он обладал, по словам доктора Элиота, даром молитвы, особенным и очень превосходным. Он выполнил просьбу, но ни один репортер не передал слов этого праведного человека и не описал это торжественное собрание, когда теперь возносилась горячая молитва за страну.

Собрание затем проголосовало за то, чтобы пригласить любого гражданина дать информацию о резне накануне вечером, «чтобы она могла быть записана городским клерком»; после чего несколько человек рассказали подробности трагедии. Один сказал, что слышал, как солдат после стрельбы сказал, что «Дьявол может даровать пощаду, он не даст никакой»; другой сказал, что слышал, как солдат сказал, что «его офицер сказал ему, что если солдаты выйдут в ту ночь, они должны идти вооруженными и ротами»; другой рассказал историю солдата о плане, задуманном для убийства жителей; другой сказал, что он «видел солдата, который сбивал жителей». Эти простые слова — живые проблески духа того часа. Никакая речь не могла быть более красноречивой, потому что никакая не могла быть лучше рассчитана на то, чтобы углубить общее убеждение и способствовать общему чувству. Однако так много свидетелей были готовы дать показания, что было признано непрактичным выслушать всех; и был назначен комитет для получения и обработки доказательств.

Сэмюэл Адамс обратился к этому замечательному собранию. Он говорил с пафосом, присущим только ему. Его манера, естественно впечатляющая, стала еще более таковой из-за торжественности случая, и каждое сердце было тронуто. Великий час требовал достоинства и осмотрительности в сочетании с твердостью, и они были объединены в действиях собрания. Оно постановило, что жители больше не будут терпеть оскорбление военного правления. Был выбран комитет из пятнадцати человек, чтобы подождать вице-губернатора и сообщить ему, что единодушным мнением собрания является то, что жители и солдаты больше не могут жить вместе в безопасности и что ничего нельзя рационально ожидать для восстановления мира в городе и предотвращения дополнительных сцен крови и бойни, кроме немедленного удаления войск; и сказать далее, что они самым горячим образом молят его Честь, чтобы его власть и влияние были применены для того, чтобы это удаление могло быть немедленно осуществлено. Этот комитет хорошо представлял интеллект, патриотизм, разнообразные интересы и все, что было истинно великого в Бостоне. Собрание теперь распустилось; когда старосты издали ордер на регулярное городское собрание, чтобы собраться в том же месте, в три часа дня.

Было около полудня, когда вице-губернатор принял комитет города в Советской палате, где заседал Совет. Я не нашел никаких подробностей того, что было сказано комитетом на этой встрече, настаивая на выполнении требования. Хатчинсон сказал, что он не готов ответить, но даст ответ в письменном виде, когда комитет удалился в другую комнату; и он дает проблески того, что тогда произошло. «Я сказал Совету, — говорит он, — что удаление войск не в моей власти; и я попросил их рассмотреть, какой ответ я могу дать на это обращение города, пока присутствует полковник Далримпл, который имел командование». Некоторые из членов, которые были среди самых верных патриотов, настаивали на выполнении, когда вице-губернатор заявил, что «он ни при каких обстоятельствах не отдаст приказ об их удалении». Результатом, достигнутым этим утром, был совет об удалении одного полка, с чем согласился командующий офицер. Когда Хатчинсон встал с этого заседания, он заявил, что «он не намерен принимать никаких дальнейших обращений по этому вопросу».

Дела выглядели мрачно в интервале между заседанием Совета и временем дневного собрания; ибо естественным эффектом непреклонного тона коронных чиновников было придание твердости решительному духу людей. Были консультации между членами Совета, народными лидерами и командующими офицерами; и теперь те самые люди, которых клеймили как подстрекателей, врагов Великобритании и предателей, снова были замечены тихо пытающимися предотвратить катастрофу. Хатчинсон в своей «Истории» говорит, что членам Совета было намекнуто, что, хотя командующий офицер не получит авторитетного приказа удалить все войска, выражение желания вице-губернатора и Совета, чтобы это было сделано, заставит его сделать это; и на этой основе Хатчинсон был убежден встретиться с Советом во второй половине дня. Это был большой пункт, выигранный для народного дела.

В три часа Фенейл-холл был переполнен возбужденным населением, собравшимся на законное городское собрание. Томас Кушинг снова был выбран модератором; но место могло вместить только около тринадцати сотен, и запись гласит: «Зал не будучи достаточно просторным, чтобы принять жителей, которые присутствовали, было проголосовано перенести собрание в церковь доктора Сьюолла», — Старую Южную церковь. Самым удобным путем для людей было бы пройти на Кинг-стрит, мимо Советской палаты и вдоль нынешней Вашингтон-стрит к церкви. Когда они шли, не упоминается ни о девизах, ни о знаменах, ни о флагах, ни о приветствиях, ни о насмешках. Томас Кушинг сказал, что его соотечественники «были как старые британские общинники, серьезные и печальные люди»; и в Совете было сказано Хатчинсону: «Эта толпа не такая, как та, что разрушила ваш дом»; но это «люди лучших характеров», «люди с имуществом и люди религии», «люди, которые молятся над тем, что делают». С подобными людьми, людьми, которые боялись Бога и были преданы общественной свободе, Кромвель победил при Марстон-Муре; и аналогия была настолько поразительной, что в этот час она фактически навязала себя начитанному Хатчинсону: ибо люди такого склада однажды совершили революцию в Бостоне, и когда он смотрел на эту сцену, возможно, сканировал толпу, которая проходила от Фенейл-холла к Старой Южной церкви, и читал на их лицах знак решительных сердец, он судил «их дух таким же высоким, как был дух их предков, когда они заключили в тюрьму Андроса, в то время как их было в четыре раза больше». Когда бремя официальной ответственности тяжело давило на него, он осознавал, что имеет дело с элементом, гораздо более мощным, чем «фракция», которую чиновники долго представляли как составляющую группу патриотов, и что многое зависит от мудрого обращения с ним. Это не было зависимое и голодающее воинство, дико настаивающее на ужасном требовании «Хлеба или крови»; не было это и фанатизмом в сезон социального недовольства, требующим невозможного от власти: жажда была моральной и интеллектуальной: это было разумное общественное мнение, народ с хорошо обоснованными и устоявшимися убеждениями, делающий справедливое требование к произвольной власти. Должно ли такое общественное мнение быть презираемым, как если бы оно было лишь фракцией, и чиновниками, которые высоко несли партийный стандарт? И должны ли люди такой решительности характера и цели быть вовлечены в работу бойни? или должны ли носители британской власти избежать крайности путем уступки? Бостон, действительно Америка, не видел часа более интенсивного интереса, более глубокой торжественности, более мгновенной опасности или более истинной моральной возвышенности; и когда это собрание совещалось со звуками флейты и барабана в их ушах и с солдатами в их поле зрения, вопросы, подобные этим, должны были быть на каждой губе — и они являются вопросами гражданской войны, которые вызывают невольную дрожь в каждом доме.

Старая Южная церковь не была достаточно большой, чтобы вместить людей, и они стояли на улице и возле Ратуши, ожидая отчета комитета из пятнадцати человек, выбранного утром. Вице-губернатор был теперь в Советской палате, где, в дополнение к полковникам Далримплу и Карру, был вызван капитан Колдуэлл с фрегата «Роза»; и Хатчинсон, говорит он, вызвал бы других коронных офицеров, но знал, что Совет не согласится на это. Он позаботился повторить комитету, говорит он, декларацию, которую он сделал утром старостам, мировым судьям и Совету, — что «распоряжение войсками не лежало на нем». Когда комитет во главе с Сэмюэлом Адамсом появился на ступенях Ратуши, люди были в движении, и прошел слух: «Дайте дорогу комитету!» Адамс обнажил голову, и, направляясь к церкви, он кланялся попеременно тем, кто был по обе стороны образовавшегося прохода, и повторял слова: «Оба полка или ни одного». Ответ вице-губернатора на утреннее требование о полном удалении войск был зачитан собранию в церкви. Он был к тому эффекту, что он совещался с командирами двух полков, которые получали приказы от генерала в Нью-Йорке, и не в его власти отменить эти приказы; но Совет желал их удаления, и полковник Далримпл дал понять, что из-за той роли, которую двадцать девятый полк сыграл в разногласиях, он будет помещен без промедления в казармы в Замке, а также что главный караул будет удален; в то время как четырнадцатый полк будет так расположен и подвергнут такому ограничению, что всякий повод для будущих разногласий может быть предотвращен. И теперь прозвучали через возбужденное собрание, с тысячи языков, слова: «Оба полка или ни одного!»