«The Atlantic Monthly, Том 01, № 03, январь 1858»

«И вы никогда больше ее не видели?» — поинтересовался я.

«Однажды, только, — ответил он, — восемь или девять лет спустя, год или два до того, как она умерла. Это было в Венеции, и в Норме. Она была другой, и все же не изменилась к худшему. В ее глазах был невыразимый взгляд печали, который странно трогал и фиксировался в памяти. Но она была чем-то отдельным и сама по себе, и запечатлела себя в уме, как Рашель в Камилле или Федре. Это был истинный гений, и никакой имитации, что сделало обеих из них тем, чем они были. Но она на самом деле имела физическую красоту, которую Рашель только заставляла вас думать, что она имеет, силой своего гения и совершенного драматического мастерства, пока она была на сцене перед вами».

«Но вы ставите М. —— в один ряд с Рашель как драматическую артистку?» — спросил я.

«Я не могу сказать, — ответил он; — но если она не имела изученного совершенства Рашель, которое всегда было одинаковым и не могло быть изменено без вреда, она имела по крайней мере способность импульсивной самоадаптации, которая делала ее на время персонажем, которого она олицетворяла, — не всегда одинаковым, но таким, какой женщина, которую она представляла, могла бы быть в меняющихся фазах страсти, которая овладела ею. И подумать только, что она умерла в двадцать восемь лет! Что могли бы сделать из нее еще десять лет!»

«Странно, — заметил я, — что ее слава должна быть навсегда связана с именем, которое она получила от своего первого неудачного брака в Нью-Йорке. Ибо он был достаточно неудачным, я полагаю, — не так ли?»

«Вы можете сказать это, — ответил консул, — без страха отрицания или квалификации. Это было позорно в своем начале и в своем конце. Это было мошенничество в большом масштабе; и бедная Мария Г—— была той, кто больше всего пострадал от операции».

«Я всегда слышал, — сказал я, — что старый Г—— был обманут на цену, за которую он продал свою дочь, и что М. М. —— получил свою жену по ложным предлогам».

«Не совсем так, — вернул консул. — Мне довелось знать все об этом деле из лучшего источника. Она была получена по ложным предлогам, конечно, но это не Г—— пострадал от них. М. М. ——, более того, никогда не платил цену, о которой договорились, и все же Г—— получил ее, несмотря на это».

— Вот это да! — воскликнул я. — Должно быть, это была ловкая операция. Я не совсем понимаю, как это было проделано, но не сомневаюсь, что за этим кроется история, причем занятная. Ее можно рассказать?

— Не вижу причин, почему нет, — ответил консул. — Пострадавший не делал из этого тайны, и я не вижу причин, почему я должен ее делать. Минхер Ван Холланд сам рассказал мне эту историю в Амстердаме в тридцать пятом году.

— А кто он такой? — поинтересовался я. — И какое он имел к этому отношение?

— Я расскажу, — ответил консул, наполняя свой бокал и передавая бутылку, — если вы будете так любезны, что закроете окно за своей спиной и позвоните, чтобы принесли свечи; здесь, в горах, становится прохладно, как только заходит солнце.

Прошу прощения, вы что-то сказали? О, какие горы? Вы уж действительно простите меня; я не могу дать вам сейчас такой ключ к личности моего дорогого консула по веским и достаточным причинам. Но если вы заплатили деньги, чтобы увидеть этот номер, вы можете выбрать любой горный хребет на континенте, от Скалистых гор до Белых, и поселить его там, где вам угодно. Только вы должны оставить проход на западе, через который река — также безымянная на время этого затруднения — пробивает себе путь, что дает ему на полчаса больше солнечного света, чем он имел бы в противном случае, и спустить поля к ее краю почти на милю, с их местным лесом, прореженным так искусно, что это производит эффект лучшего ландшафтного дизайна. Это величественная и прекрасная сцена; и когда я смотрю на нее, я не удивляюсь одному из афоризмов консула, а именно тому, что главное преимущество заграничных путешествий заключается в том, что они учат вас, что одно место для жизни ничем не хуже другого. Представьте, что единственным местом, которое было у него на уме в то время, было именно это. Но это не имеет значения. Когда принесли свечи, мы пододвинули стулья, и он рассказал мне в сущности следующую историю. Я расскажу ее своими словами — не потому, что они лучше его, а потому, что они легче ложатся на кончик моего пера.

II.

Нью-Йорк значительно вырос с тех пор, как был Новым Амстердамом, и почти забыл о своей былой зависимости от своей первой крестной матери. В самом деле, если бы не историческое усердие эрудита Дидриха Никербокера, очень немногие из ее сыновей знали бы много об обязательствах своей кормилицы перед их старой бабушкой за морем во времена голландской династии. И все же, хотя старая монополия мертва уже лет двести или около того, торговля с ней ведется в не знаю сколько раз активнее, чем в те дни, когда она была в полном расцвете и силе. Разве не извлекает оттуда тот благодетель человечества, мистер Удольфо Вулф, свой бессмертный, или обессмерчивающий, шнапс «Схидам», достоинства которого, согласно его рекламе, быстро переводят употребление спиртного из области удовольствия в область прямого долга? Курительные трубки, а также игрушки, которые дружелюбный святой, призывать которого протестантских детей научила голландская традиция, любит опускать в вотивный чулок, — они прибывают из материнского города, где она восседает на водах, будучи такой же Морской Кибелой, как и сама Венеция. И полотна, такие же светлые, свежие и чистые, как девушки, которые их ткут, выходят из голландских ткацких станков, готовые украсить наши столы или устлать наши кровати. И упоминание об этом возвращает меня к моей истории — хотя непосредственная связь между голландским полотном и браком господина М. —— может на первый взгляд не быть очевидной. И все же это факт, что полотно этой части ее пестрой судьбы было спрядено и соткано из льняных нитей, которые приняли существенную форму тонкого голландского полотна; и вот как это произошло.

Минхер Ван Холланд, о котором только что говорил консул, должен быть понят как один из главных купцов Амстердама, города, чьи купцы — принцы и были королями. Его сделки распространялись на все части Старого Света и не обходили стороной Новый. Его корабли посещали гавань Нью-Йорка так же, как и Лондона; и поскольку он умер два или три года назад очень богатым человеком, его приключения в целом должны были быть более прибыльными, чем то, о котором я собираюсь рассказать. Осенью 1825 года этому достойному купцу показалось правильным отправить судно с грузом, состоящим главным образом из полотна, на рынок Нью-Йорка. Честный человек и не подозревал, какой судьбой было нагружено его судно, завернутое в эти льняные складки. Случилось так, что зимой перед этим он был в Лондоне и присутствовал на дебюте Марии Г. —— в Королевском театре. Он должен был восхититься красотой, грацией и многообещающим талантом юной Розины, будь он хоть десять раз голландцем; и если он слышал о ее предполагаемой эмиграции в Америку, как это вполне могло быть, это, скорее всего, не вызвало никаких особых эмоций в его флегматичной груди. Он не мог себе представить, что вывоз маленькой певицы в Нью-Йорк помешает его собственному потенциальному предприятию с прекрасным полотном. Боги любезно скрыли будущее от его глаз, чтобы он мог наслаждаться комическим раздражением, которое ее живые выходки вызывали у доктора Бартоло в пьесе, не зная, что она станет невинной причиной более серьезного раздражения для него самого, в самом прямом смысле. Он сам думал об этом после того, как все случилось.

Что ж, добрый корабль «Стеенбок» имел попутные ветры и хорошую погоду через океан и бросил якорь у Бэттери, имея в запасе несколько дней от времени, отведенного на рейс. Грузополучатель приехал и вступил во владение грузом, и должным образом перевез его на свой склад. Хотя преимущества рекламы в те дни сравнительного невежества понимались не так полно, как с тех пор, он должным образом объявил о полученных товарах и стал ждать покупателя. Ему не пришлось долго ждать. Прошло всего день или два после появления в газетах объявления о том, что у него в наличии первоклассное голландское полотно, только что полученное из Амстердама, когда его посетил джентльмен с хорошими манерами и явно французского происхождения, который спросил грузополучателя, которого мы назовем на время мистером Шулембергом, «имеет ли он еще в наличии полотно, которое рекламировал».

— Они все еще в наличии и продаются, — сказал мистер Шулемберг.

— Какова цена всей партии? — поинтересовался покупатель.

— Пятьдесят тысяч долларов, — ответил мистер Шулемберг.

— А условия?

— Наличными при доставке.

— Очень хорошо, — ответил любезный покупатель, — если они того качества, которое вы описываете в своем объявлении, я возьму их на этих условиях. Пришлите их завтра утром на мой склад, Перл-стрит, 118, и я пришлю вам деньги.

— А ваше имя? — поинтересовался мистер Шулемберг.

— М. ——, — ответил вежливый покупатель.

Два купца вежливо поклонились друг другу, взаимно довольные утренней работой, и пожелали друг другу доброго дня.

Мистер Шулемберг мало что знал, если вообще что-то знал, о своем новом клиенте; но поскольку сделка должна была быть наличной, он не придал этому значения. Он подсчитал свои комиссионные, отдал распоряжения своему главному клерку проследить за доставкой товара на следующее утро и отправился на биржу, а оттуда на обед, наслаждаясь спокойным умом и хорошим аппетитом.

Следует полагать, что М. М. —— сделал то же самое. Во всяком случае, у него было больше оснований — по крайней мере, согласно его вероятным представлениям о торговой морали и успехе.

III.

Наступил следующий день, а с ним рано утром прибыли тюки с полотном на склад М. М. —— на Перл-стрит; но цена за них не поступила так же пунктуально в контору мистера Шулемберга, согласно контракту, по которому они были доставлены. По правде говоря, М. М. —— в то время не было на месте; но не было сомнений, что он займется этим делом без промедления, как только вернется. Сделка за наличные не обязательно подразумевает мгновенное наличие монеты, сколько недвусмысленное отсутствие кредита. День или два больше или меньше не имеют существенного значения, только не должно быть задержки с продажами и возвратами до оплаты. Поэтому мистер Шулемберг не беспокоился по этому поводу, когда два, три, и даже пять и шесть дней пролетели, не породив призрака текущих денег купца. Человеку, который вел дела в таком масштабе, как М. М. ——, и проводил их на прочной основе наличных денег, можно было смело доверять в течение столь короткого времени. Но когда прошла неделя, а известий ни о покупателе, ни о покупной цене не поступало, мистер Шулемберг счел, что пришло время ему самому вмешаться в своем собственном лице. Соответственно, он без промедления направился в контору М. М. ——, чтобы получить обещанную цену или узнать причину. Если он не смог получить одно удовлетворение, то, по крайней мере, не мог жаловаться на то, что был разочарован другим. Дела, казалось, находились в некотором беспорядке, не свойственном бизнесу, а клерки пребывали в состоянии радостного возбуждения. Обратившись к главному из них, мистер Шулемберг задал уместный вопрос —

— М. М. —— на месте?

— Нет, сэр, — был ответ, — его нет; и в данный момент не будет.

— Но когда он будет? Ибо мне нужно видеть его по неотложному делу большой важности.

— Не сегодня, сэр, — ответил клерк, выразительно улыбаясь; — его нельзя отвлекать сегодня ни по каким делам вообще.

— Черт возьми, нельзя! — ответил мистер Шулемберг. — Я скоро с этим разберусь, уверяю вас. Он обещал заплатить мне наличными за голландское полотно на пятьдесят тысяч долларов неделю назад; я еще не видел цвета его денег и не намерен больше ждать. Где он живет? Ибо если он жив, я увижу его и услышу, что он может сказать в свое оправдание, и притом быстро.

— Право, сэр, — приятно увещевал клерк, — я думаю, когда вы поймете обстоятельства дела, вы воздержитесь от беспокойства М. М. —— в этот день из всех дней в его жизни.

— Почему, какой черт портит этот день больше всех остальных, — сказал мистер Шулемберг несколько раздраженно, — что он не может видеть своих кредиторов и платить по своим долгам в этот день?

— Видите ли, сэр, дело в том, — ответил клерк с видом интереса и важности, — что это день свадьбы М. М. ——. Он женится сегодня утром на синьорине Г. ——, и я уверен, что вы не стали бы донимать его делами по такому случаю.

— Но мои пятьдесят тысяч долларов! — настаивал грузополучатель, — и почему они не были выплачены?

— О, не беспокойтесь совсем об этом, сэр, — ответил клерк с видом человека, для которого обращение с такими пустяками было ежедневным явлением; — М. М. ——, конечно, займется этим делом, как только будет немного свободен. На самом деле, я полагаю, что в спешке и суете, неотделимых от события такого рода, это обстоятельство полностью вылетело у него из головы; но как только он вернется к делам, я напомню ему об этом, и вы услышите от него без промедления.

Клерк был прав в своем предсказании относительно того, какое впечатление его известие произведет на кредитора. Это не было канцелярской ошибкой с его стороны, когда он предположил, что мистер Шулемберг не захочет играть роль скелета на свадебном завтраке юной примадонны. Есть что-то в великих событиях жизни, которые не могут случаться очень много раз с кем-либо —

«Свадьба или похороны, Траур или праздник —»

что затрагивает струны одного человеческого сердца в каждом из нас и заставляет его звучать недвусмысленно. Сам Шейлок вряд ли потребовал бы свой фунт плоти в день свадьбы, если бы это был Антонио, который должен был жениться на прекрасной Порции. Даже он дал бы три дня отсрочки, прежде чем требовать исполнения своего обязательства. Теперь мистер Шулемберг был очень далек от того, чтобы быть Шейлоком, а также был постоянным посетителем оперы и преданным поклонником прекрасной Г. ——. Поэтому он не мог удивляться, что человек накануне свадьбы с этим божественным созданием мог забыть обо всем другом в непосредственном созерцании своего счастья — даже если это было соображение о грузе первоклассного полотна, и к тому же на сумму пятьдесят тысяч долларов. И вполне вероятно, что мирское размышление пришло ему на ум и облегчило его душу по поводу задержки, что старый Г. —— отнюдь не был тем человеком, который отдаст дочь, роняющую золото и серебро со своих сладких губ всякий раз, когда она открывает их на публике, как принцесса в сказке роняла жемчуг и алмазы, любому человеку, который не мог дать ему солидный эквивалент взамен. Так что, по сути, он рассматривал векселя синьорины Г. —— как своего рода залог для своего долга.

Поэтому мистер Шулемберг был доволен тем, что подождал разумное время для погашения задолженности М. М. —— перед его доверителем. Он уведомил минхера Ван Холланда о скорой продаже его груза и дал ему надежду на быстрый возврат выручки. Но по мере того как дни проходили, ему казалось, что время, которое его просили подождать, превращается в неразумное. Я не могу с точностью сказать, сколько именно он ждал. Потревожил ли он сладкое влияние медового месяца своим навязчивым присутствием или позволил этому нектарному спутнику наполнить свои рога и расти и убывать в мире, прежде чем он попытался вернуть жениха к земным делам, — это вопросы, которые я должен оставить на усмотрение моих читателей, чтобы они решили каждый сам за себя, согласно своим собственным представлениям о приличиях в данном случае. Но в надлежащее время, после того как терпение с отвращением отказалось от должности добродетели, он взял свою шляпу и трость однажды прекрасным утром и отправился на Перл-стрит, 118, с двойной целью: пожелать М. М. —— счастья в браке и получить цену, долго обещанную и долго удерживаемую, за полотно, которое составляет ткань моей истории.

«Боги вняли и исполнили половину его молитвы; Остальное ветры развеяли в пустом воздухе».

Не было ни малейшей трудности в том, чтобы он выразил свое эпиталамическое поздравление, — но что касается получения денежного вознаграждения, на которое он надеялся взамен, это было совершенно другое дело. Он снова обнаружил, что дела в конторе на Перл-стрит, по-видимому, немного разладились, но с менее улыбающейся и солнечной атмосферой, чем он заметил во время своего последнего визита. Он был принят М. М. —— с любезностью, может быть, немного чрезмерной, и не такой плавной и любезной, как при их первой встрече. После формальностей мистер Шулемберг, погружаясь с эпической энергией в самую суть дела, сказал: «Я зашел, М. М. ——, чтобы получить пятьдесят тысяч долларов, которые, как вы помните, вы обязались заплатить наличными за полотно, которое я продал вам в такой-то день. Я могу сделать скидку на перерыв, который помешал вам заняться этим делом раньше, но теперь самое время, чтобы оно было урегулировано».

— Я согласен со всем этим, месье, — ответил М. М. —— с извиняющимся жестом; — вы правы, и я в отчаянии, что вы просите меня сделать невозможное.

— Как, сэр! — потребовал кредитор; — что вы имеете в виду под невозможным? Вы не собираетесь отрицать, что согласились заплатить наличными за товар?

— Моя вера, нет, месье, — пожав плечами, ответил М. М. ——; — я признаю это; вы правы; я обещал заплатить деньги, как вы говорите; но если у меня нет денег, чтобы заплатить вам, как я могу заплатить вам деньги? Что делать?

— Я вас не понимаю, сэр, — ответил мистер Шулемберг. — У вас нет денег? И вы не собираетесь платить мне согласно договору?

— Но, месье, как я могу, когда у меня нет денег? Разве вы не слышали, что я потерпел — как вы это называете? — крах вчера? Я огорчен этим, трижды ощутимо; но если бы от этого зависела моя жизнь, я не мог бы заплатить вам за ваше прекрасное полотно, которое было по хорошей рыночной цене.

— Право, сэр, — ответил мистер Шулемберг, — я не слышал о ваших несчастьях; и я искренне сожалею о них, от своего имени и от вашего, но еще больше из-за вашей очаровательной жены. Но, в конце концов, большого вреда нет. Верните мне полотно, и счета между нами будут сведены, а я смирюсь с потерей процентов.

— Ах, но, месье, вы слишком добры, и мадам будет признательна вам вечно за вашу любезную вежливость. Но, мой Бог, невозможно, чтобы я вернул вам полотно. Я продал его, месье, я продал его все!

— Продали? — повторил мистер Шулемберг, не обращая внимания на правила этикета, — Продали? И кому, позвольте спросить? И когда?

— М. Г. ——, моему тестю, — ответил оглашенный, мягко; — и уже неделю, как он его получил.

— Тогда я должен пожелать вам доброго утра, сэр, — сказал мистер Шулемберг, поспешно вставая и собирая шляпу и перчатки, — ибо я не должен терять времени, принимая меры к возврату товара, прежде чем он снова сменит владельца.

— Простите, месье, — прервал бедный, но честный М. ——, — но уже слишком поздно! Нельзя вернуть их. М. Г. —— отплыл в Мексику вчера утром и увез их все с собой!

Представьте себе ужас и ярость бедного мистера Шулемберга, когда он обнаружил, что его провели, хотя товар не был продан! Я отказываюсь пересказывать разговор дальше, опасаясь, что его сила выражения и мощь ругательств могут оказаться слишком сильными для более брезгливых из моих читателей. Достаточно сказать, что обманутый, если мне будет позволено право придумать слово, сразу освободил свой разум и заключил в тюрьму тело М. М. ——; ибо в те дни тюремное заключение за долги было признанным институтом, и я думаю, немногие из его самых ярых противников будут отрицать, что это был случай, к которому не было злоупотреблением его применить.

IV.

Я сожалею, что вынужден оставить этого образцового купца в неволе; но требования моей истории, мораль которой манит меня прочь к далекому побережью Мексики, требуют этого от меня. Читатель может быть утешен, однако, знанием того, что он получил свое освобождение в должное время, так как его голландский кредитор был полностью удовлетворен тем, что из него ничего нельзя было выжать, пропуская его между решетками долговой тюрьмы, хотя это было единственное удовлетворение, которое он когда-либо получил. Как он сопровождал свою молодую жену в Европу и там жил чеканкой ее голоса в драхмы, как это делал ее отец до него, здесь рассказывать не нужно; как и то, как она развелась с ним и предприняла еще одну супружескую попытку в партнерстве с Де Б. ——. Я не имею ничего общего с ним или с ней после сделки купли-продажи, объектом которой она была, и последствий, которые непосредственно из этого вытекали; и здесь, соответственно, я прощаюсь с ними. Но моя история еще не совсем закончена; теперь она должна проследить судьбу предприимчивого импресарио, синьора Г. ——, который так ловко превратил свою дочь в целый корабль прекрасного полотна.

Этот превосходный человек отплыл, как М. М. —— сказал мистеру Шулембергу, в Веракрус с ассорти грузом, состоящим из певцов, скрипачей и, как сказано выше, прекрасного полотна минхера Ван Холланда. Путешествие было таким же процветающим, как и полагалось такому аргоси. Если одного Амфиона нельзя было утопить величайшей злобой богов и людей, пока он держал свой голос в порядке, то какая возможная беда могла случиться с целым кораблем их? Судно благополучно прибыло под сень Сан-Хуан-де-Улуа, и ее драгоценный груз во всех его разновидностях был встречен с тропическим энтузиазмом. Рынок был пуст от полотна и песен, и трудно было сказать, что нашло самый быстрый сбыт. Конкуренция подняла цену на оба товара до сказочной высоты. Так что добрый Г. —— имел благожелательное удовлетворение одевать нагих и заставлять уши, которые слышали его, благословлять его в то же время. Продав свое полотно с большой надбавкой к себестоимости, учитывая, что он заплатил за него только своей дочерью, и дав серию самых успешных концертов, когда-либо известных в тех широтах, синьор Г. —— отправился в Ацтекский город. Поскольку отношения «моего» и «твоего» были не в самом удовлетворительном состоянии в то время в Веракрусе, он счел наиболее благоразумным взять свои хорошо заработанные сокровища с собой в столицу. Его продвижение туда было триумфальным шествием. Ни Кортес, ни сам генерал Скотт не маршировали более славно по крутой и неровной дороге, которая ведет от морского побережья к плоскогорью, чем этот сын песни. Каждый город на его пути был памятником победы, и с каждого он взимал дань и уносил добычу. И побежденные благодарили его за это разграбление их имущества.

Прибыв в великолепный город, в то время самый большой и густонаселенный на североамериканском континенте, он быстро сделал себя хозяином его, желанным завоевателем. Мексиканцы, с подлинной любовью к песне своих южных предков, имели мало возможностей для ее удовлетворения, подобных той, что теперь предлагалась им. Г. —— был тенором большого диапазона и очень искусным и опытным певцом. Артисты, которые сопровождали его, были высокого достоинства, если не самого первого класса. Мексика никогда не слышала подобного и, хотя была страной твердой валюты, была рада принять их ноты и дать им золото взамен. Их угощали и льстили в промежутках между концертами, и яркие глаза сеньор и сеньорит проливали влияние на них в свободные вечера, как их прекрасные руки проливали цветы в концертные. И у них есть очень приятный способ в тех золотых царствах дарить украшения из бриллиантов и других драгоценных камней добродетельным певцам, как мы даем карандаши и золотые часы заслуженным железнодорожным кондукторам и гостиничным клеркам, как свидетельство чувства, которое мы питаем к их частным характерам и общественным услугам. Великолепный Восток сам никогда не осыпал своих королей варварским жемчугом и золотом с более богатой рукой, чем город Мехико изливал блестящий дождь на дородную особу счастливого Г. ——. Насытившись наконец золотым потоком и его пеной из жемчуга и бриллианта — если, конечно, певец когда-либо был способен на такое насыщение и не был скорее проницаем вечно, как сито Данаид — насытившись или убедившись, что все вытекло, он приготовился начать свой путь обратно в Город Истинного Креста. Мексика скорбела о его уходе и отправила его в путь с благословениями и молитвами о его безопасном возвращении.

Но, увы! Благословения и молитвы были одинаково тщетны. Святые были либо глухи, либо заняты, либо ушли в путешествие, и либо не слышали, либо не обращали внимания на обеты, которые были вознесены к ним. Во всяком случае, они не проявили той заботы о достойном Г. ——, которую их преданные имели право ожидать от них. Повернувшись спиной к Залам Монтесумы, где он пировал так роскошно, он продолжил свой путь к Атлантическому побережью так быстро, как его мулы считали нужным нести его и его любимые сокровища. С доходами от своего полотна и своих легких он был достаточно богат, чтобы уйти от превратностей оперной жизни в какое-нибудь безопасное убежище в своей родной Испании или своей приемной Италии. Наполненный счастливыми мечтами, он ехал вперед, колокольчики его мулов отбивали такт мелодичной радости его сердца, пока он не спустился с «tierra caliente» к более дикому региону по эту сторону Халапы. Когда узкая дорога резко повернула у подножия более крутого, чем обычно, спуска в унылую долину, сделанную еще более мрачной тенью холма позади, перехватывающей солнце, хотя день был еще не далеко зашел, импресарио был неприятно осведомлен о преходящей природе человеческих надежд и суете его радостей. Когда его поезд ввился на грубое открытое пространство, он оказался окружен отрядом людей, чьи взгляды и жесты выдавали их функцию без посредничества переводчика. Но в этом случае переводчик не был нужен, так как синьор Г. —— был испанцем по рождению, и их выразительная пантомима была достаточно красноречивой заменой речи. Проще говоря, он попал к ворам, с очень малым шансом на то, что какой-нибудь добрый самаритянин придет на помощь.

Теперь синьор Г. —— имел дело с разбойниками и бандитами всю свою оперную жизнь. Действительно, он часто муштровал их, пока они не становились совершенными в своих упражнениях, и готовил их, не считаясь с расходами. Под его руководством они часто бросались вперед к рампе, изливая на беспомощную массу перед ними повторяющиеся залпы взрывных четвертных нот. Но это был совсем другой хор, который теперь приветствовал его глаза. Это было настоящее, вместо притворного, и, по мнению синьора Г. ——, по крайней мере, гораздо хуже его. Вместо шляпы с высокой тульей, щегольски украшенной перьями и петлями, эти иррегулярные носили огромные сомбреро, сильно пострадавшие от времени и погоды, опущенные на лица. Вместо бархатной куртки с двухдюймовым хвостом, которая почти разрушила дружбу между мистером Пиквиком и мистером Тапманом, когда последний джентльмен предложил облачиться в нее по случаю завтрака-маскарада миссис Лео Хантер — вместо этого покрова, говорю я, эти приспешники луны имели одеяла вокруг своих плеч, откинутые назад в подготовке к реальной службе. Вместо тех подлинных перекрестных подвязок, в которых ваш истинный бандит радуется, как новый Мальволио, завязывать свои ноги, возможно, чтобы удержать их от бегства, эти фальшивые плуты носили, некоторые из них, рваные сапоги до бедер, в то время как другие не имели вообще никакого покрытия для ног, а только грубые сандалии, такие как индейцы там используют, между их ногами и землей. Они были живописны, возможно, но не привлекательны для богатых путешественников. Но богатые путешественники были привлекательны для них; так что они сошлись, все равно. Такими, какими они были, однако, они были там, свирепые, печальные и желчные, с порочными ножами на поясах и ружьями различного происхождения в руках, в то время как их капитан приказал нашему доброму человеку стоять и сдаваться.

Не было места для выбора. У него был эскорт, конечно; но он был совершенно не равен чрезвычайной ситуации — даже если он не был, как позже хитро подозревали, в сговоре с грабителями. Враг имел преимущество в оружии, позиции и численности; и ему ничего не оставалось, как немедленно выложить свои накопленные доходы или сначала лишиться дыхания, а затем его имущество было бы немедленно распределено этими его случайными наследниками — как король Франции, в силу своего «Droit d'Aubaine», конфисковал бы шесть рубашек и пару черных шелковых бриджей Йорика, несмотря на его красноречивый протест против такой несправедливости, если бы ему довелось умереть во владениях Его Христианнейшего Величества. Поскольку синьор Г. —— имел имущество в своем дыхании, с которого он мог получать большую ежегодную ренту, чем могли похвастаться списки многих испанских грандов, он мудро выбрал роль благоразумия и сдался на том же. Его новые знакомые показали себя опытными практиками во взломе сундуков и грабеже ящиков с сокровищами. Все его любимые дублоны, все его заветные доллары, к которым ни один янки никогда не испытывал более сильной страсти, обрели быстрые крылья и улетели из его сундуков, чтобы приземлиться в руках противника. Священные тайники его карманов и карманов его спутников больше не были священны от святотатственных рук грабителей. Булавки были сорваны с манишек — ибо в те дни запонок не было — и кольца сорваны с неохотных пальцев. Все сияющие свидетельства мексиканского восхищения были перенесены с быстротой магии во владение рыцарства дороги. Ни сам Фолконбридж не мог быть более решительным, чтобы прийти на зов золота и серебра, чем они, и, будучи хорошими католиками, весьма вероятно, что Колокол, Книга и Свеча имели бы так же мало сдерживающего влияния на них, как он, казалось, чувствовал.

Наконец они отдохнули от своих трудов. Победителям принадлежала добыча, как они обнаружили с инстинктивной проницательностью, что они должны делать, хотя афоризм еще не получил подлинной печати американского государственного деятеля. Наука и мастерство сделали все возможное, и бедный Г. —— и его спутники по несчастью стояли в центре круга, лишенные всего, кроме одежды на их спинах. Долг дня был удовлетворительно выполнен, победители чувствовали, что имеют право на некоторое расслабление после своих трудов. И теперь перемена произошла с ними, которая могла бы напомнить синьору Г. —— о бандитах из-за кулис, с чьими привычками он был так долго знаком и чьими операциями он сам руководил. Кто-то из отряда, который, однако, был пригоден для стратегий и добычи, имел еще музыку в своей душе, громко позвал песню. Идея была встречена возгласами. Не довольствуясь капитализированными результатами его голоса, которыми они воспользовались, они не хотели отпускать свою добычу, пока не вырвали у него также некоторые образцы воздушного чеканки, откуда они произошли. Соответственно, католические бродяги уселись на землю, сажистый партер для взгляда, и позвали Г. —— на песню. Скала, которая выступала со стороны холма, служила сценой так же, как «зеленая площадка» в лесу недалеко от Афин служила для компании менеджера Квинса, и не было нужды в «гардеробной», так как бедный Г. —— не имел одежды, чтобы сменить ту, в которой стоял. Не евреи у вод Вавилона, когда их захватчики требовали от них песни Сиона, имели меньше желания для задачи. Но первоклассный тенор был теперь перед аудиторией, которая не потерпела бы ни отказа, ни оправдания. Ни хрипота, ни катар, ни внезапная болезнь, подтвержденная дружелюбным врачом, не помогли бы ему теперь. Требование было неотразимым; ибо когда он колебался, убедительный, хотя и суровый рот мушкета намекнул ему в выразительном молчании, что ему лучше предотвратить его речь песней.

Так что ему пришлось сделать свое первое появление на этих «недостойных подмостках» перед аудиторией, которая, какой бы многогранной ни была его опыт, была такой, перед которой он еще никогда не пел. Когда тени вечера начали падать, грубые факелы из соснового дерева были зажжены и бросили отблеск, такой, какой Сальватор Роза любил разжигать, на сцену, такую, какую он любил рисовать. У негодяев был вкус — этого сам тенор не мог отрицать. Они знали избранные кусочки опер, которые держались на сцене сорок лет назад, и они требовали их мудро и аплодировали его усилиям во все горло. Более того, в разгар своего энтузиазма они бросали ему один из его собственных дублонов или долларов вместо букетов, обычно бросаемых заслуженным певцам. Они хорошо судили, что эти цветы, которые никогда не вянут, будут данью, которую он оценил бы больше всего, и так они вознаградили его заслуженные усилия из его собственных запасов, как Клод Дю Валь или Ричард Тарпин, в золотые дни разбойничества на большой дороге, иногда щедро возвращали гинею путешественнику, которого они только что облегчили от кошелька, чтобы позволить ему продолжить свое путешествие. Было удачей для несчастного Г. ——, что их одобрение приняло эту твердую форму, иначе он был бы действительно в плохом положении; ибо это было все, с чем он мог начать мир снова. После того как его ценящая аудитория исчерпала свой музыкальный репертуар и имела столько вызовов на бис, сколько они сочли нужным, они закончили концерт и отправились в свои твердыни среди гор, оставив своего пациента найти путь к побережью, как он мог, с карманом таким же легким, как тяжела была его душа. В Веракрусе концерт или два дали ему средства для посадки себя и своей труппы в Европу и оставления Нового Света навсегда позади себя.

И здесь я должен оставить его, ибо моя история закончена. Читатель, жаждущий морали, может разглядеть, что, хотя синьор Г. —— получил цену, которую просил за свою прекрасную дочь, это не принесло ему никакой пользы, и что он не только потерял все это, но это стало поводом для потери всего остального, что у него было. Это очень хорошо, насколько это идет; но тогда одинаково верно, что М. М. —— действительно получил свою жену, и что минхер Ван Холланд заплатил за нее. Я смею сказать, все это может быть примирено с вечной пригодностью вещей; но я протестую, я не вижу, как это должно быть сделано. Это «все путаница» в моем уме. Я не могу даже утверждать, что бандиты были когда-либо повешены; и я совершенно уверен, что несчастный голландский купец, чьи товары были так комично смешаны со всей этой историей, никогда не имел никакой поэтической или материальной справедливости за свою потерю их. Но это в такой же мере дело читателя, как и мое, улаживать эти казуистики. Я только взялся рассказать ему, кто именно заплатил за примадонну, — и я сделал это.

V.

— Я считаю, что это хорошая история, — сказал консул, когда закончил повествование, из которого я составил вышеизложенное, — и, что не всегда бывает с хорошей историей, она правдивая.

Я сердечно согласился с моим уважаемым другом в этом мнении, и если читатель должен, к несчастью, не согласиться со мной в этом пункте, я прошу его поверить, что это целиком моя вина. Как консул рассказал ее мне, это была превосходная хорошая история.

— Бедный минхер Ван Холланд, — добавил он, смеясь, — никогда не оправился от того приключения. Не то чтобы потеря была существенной для него; он был слишком богат для этого; но раздражение от того, что его пятьдесят тысяч долларов ушли кучке мексиканских ладронес, после покупки оперной певицы для француза по пути, было достаточно, чтобы довести даже голландскую человеческую натуру до точки ругани. Он не мог терпеть ни французов, ни оперных певцов всю оставшуюся жизнь. И, клянусь Юпитером, я не удивляюсь этому!

И я тоже, если уж на то пошло.

* * * * *

ДВЕ РЕКИ.

Твой летний голос, Маскетакит, Повторяет музыку дождя; Но слаще реки пульсируют, пролетая Сквозь тебя, как ты сквозь равнину Конкорд.

Ты в своих узких берегах заключен: Поток, который я люблю, безгранично идет Сквозь потоп, и море, и небосвод; Сквозь свет, сквозь жизнь, он вперед течет.

Я вижу сладкое наводнение, Я слышу трату потока Сквозь годы, сквозь людей, сквозь природу быстротечную, Сквозь страсть, мысль, сквозь силу и мечту.

Маскетакит, сильный гоблин, Из черепков и кремня делает драгоценности веселые; Они теряют свое горе, кто слышит его песню, И где он вьется, там день дней.

Так вперед и ярче идет мой поток, — Кто выпьет его, не будет жаждать снова; Никакая тьма не пятнает его равный блеск, И века падают в него, как дождь.

АВТОКРАТ ЗА ЗАВТРАКОМ.

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ БОСУЭЛЛ.

[«Атлантик» подчиняется луне, и его ЛУНИВЕРСАРИЙ наступил снова. Я собрал несколько поспешных заметок о моих замечаниях, сделанных после последних высоких приливов, которые я почтительно представляю. Пожалуйста, помните, что это беседа; такая же легкая и такая же формальная, какой я пожелаю ее сделать.]

— Я никогда в жизни не видел автора — за исключением, пожалуй, одного, — который не мурлыкал бы так же слышно, как взрослая домашняя кошка (Felis Catus, LINN.), когда его шерсть гладят в нужном направлении умелой рукой.

Но позвольте мне дать вам предостережение. Будьте очень осторожны, говоря автору, что он забавный. Десять против одного, что он возненавидит вас; и если он это сделает, будьте уверены, что он может причинить вам вред, и очень вероятно, что сделает. Скажите, что вы плакали над его романом или его стихами, и он полюбит вас и пришлет вам экземпляр. Вы можете смеяться над этим сколько угодно — наедине.

— Интересно, почему авторы и актеры стыдятся быть смешными? — Ну, есть очевидные причины, и глубокие философские. Клоун очень хорошо знает, что женщины влюблены не в него, а в Гамлета, парня в черном плаще и шляпе с перьями. Страсть никогда не смеется. Остроумец знает, что его место в хвосте процессии.

Если вы хотите глубокую подспудную причину, мне потребуется больше времени, чтобы рассказать ее. Существует полное осознание в любой форме остроумия — используя этот термин в его общем смысле — что его сущность состоит в частичном и неполном взгляде на все, к чему оно прикасается. Оно бросает единственный луч, отделенный от остальных — красный, желтый, синий или любой промежуточный оттенок — на объект; никогда не белый свет; это область мудрости. Мы получаем прекрасные эффекты от остроумия — все призматические цвета — но никогда объект таким, какой он есть при ясном дневном свете. Каламбур, который является своего рода остроумием, — это другой и гораздо более поверхностный трюк в ментальной оптике; отбрасывающий тени двух объектов так, что одна накладывается на другую. Поэзия использует радужные оттенки для особых эффектов, но всегда сохраняет свой существенный объект в чистейшем белом свете истины. — Позволите ли вы мне продолжить эту тему немного дальше?

[Они не позволили мне в то время, потому что кто-то случайно задел пол стулом как раз тогда; этот случайный звук, как все должны были заметить, имеет мгновенный эффект, который имело отрезание желтых волос Прозерпиной на infelix Dido. Это разрушило очарование, и завтрак был окончен.]

— Не льстите себе, что дружба уполномочивает вас говорить неприятные вещи своим близким. Напротив, чем ближе вы входите в отношения с человеком, тем более необходимыми становятся такт и вежливость. За исключением случаев необходимости, которые редки, оставьте своему другу узнавать неприятные истины от его врагов; они достаточно готовы их сказать. Хорошее воспитание никогда не забывает, что amour-propre универсален. Когда вы читаете историю об архиепископе и Жиль Бласе, вы можете посмеяться, если хотите, над заблуждением бедного старика; но не забывайте, что юноша был большим дураком из двоих, и что его хозяин поступил правильно с таким олухом, выставив его за дверь.

— Вам не нужно поднимать восстание против того, что я говорю, если вы обнаружите, что все в моих высказываниях не совсем ново. Вы не можете ошибиться в человеке, который намерен быть честным, приняв его за литературного карманника. Я однажды прочитал вводную лекцию, которая показалась мне слишком ученой для ее широты. При проверке я обнаружил, что вся ее эрудиция была взята готовой у Д'Израэли. Если бы я был недоброжелателен, я бы разоблачил профессора, который однажды избил меня в своей слабой манере, но обычно можно легко отличить этих оптовых воров, и они не стоят труда сажать их в позорный столб. Я сомневаюсь в полной новизне моих замечаний, только что сделанных о высказывании неприятных истин, однако я не осознаю никакого воровства.

Также не придавайте слишком большого значения недостаткам и случайным преувеличениям. Некоторые люди, кажется, думают, что абсолютная истина в форме жестко сформулированных положений — это все, что допускает разговор. Это точно так же, как если бы музыкант настаивал на том, чтобы иметь только идеальные аккорды и простые мелодии — никаких уменьшенных квинт, никаких малых септим, никаких украшений, ни в коем случае. Теперь справедливо сказать, что, точно так же, как музыка должна иметь все это, разговор должен иметь свои частичные истины, свои приукрашенные истины, свои преувеличенные истины. Это в своих высших формах художественный продукт и допускает идеальный элемент так же, как картины или статуи. Один человек, который немного слишком буквален, может испортить разговор целого стола людей esprit. — «Да», говорите вы, «но кто хочет слышать чепуху причудливых людей? Приложите к этому факты, и тогда увидите, где это!» — Конечно, если человек слишком любит парадоксы — если он легкомысленный и пустой — если, вместо того чтобы брать эти квинты и септимы, эти гармоничные диссонансы, часто гораздо лучшие, чем сдвоенные октавы, в музыке мысли — если, вместо того чтобы брать их, он дребезжит аккордами, воткните в него факт, как стилет. Но помните, что разговор — это одно из изящных искусств — самое благородное, самое важное и самое трудное — и что его плавные гармонии могут быть испорчены вторжением одной резкой ноты. Поэтому разговор, который является скорее наводящим, чем аргументированным, который выпускает большую часть результатов мысли каждого собеседника, обычно является самым приятным и самым прибыльным. Нелегко, в лучшем случае, двум людям, разговаривающим вместе, максимально использовать мысли друг друга, их так много.

[Компания выглядела так, будто они хотели объяснения.]

Когда Джон и Томас, например, разговаривают вместе, вполне естественно, что среди шести должно быть больше или меньше путаницы и недопонимания.

[Наша хозяйка побледнела; — без сомнения, она подумала, что в моем интеллекте есть винтик, который ослаб, — и это означало вероятную потерю жильца. Человек с суровым видом, который носит испанский плащ и печальную щеку, изборожденную страстями мелодрамы, которого я понимаю как профессионального головореза соседнего театра, намекнул, с некоторым поднятием брови, опусканием углов рта и несколько скрежещущим voce di petto, на девять человек Фальстафа в бакрэме. Все посмотрели вверх. Я верю, старый джентльмен напротив боялся, что я схвачу нож для резки; во всяком случае, он сдвинул его в сторону, как будто небрежно.]

Я думаю, сказал я, я могу сделать это понятным для Бенджамина Франклина здесь, что есть по крайней мере шесть личностей, отчетливо распознаваемых как принимающие участие в этом диалоге между Джоном и Томасом.

{1. Настоящий Джон; известен только { его Создателю. { {2. Идеальный Джон Джона; никогда не { Три Джона { настоящий, и часто очень не похож на него. { {3. Идеальный Джон Томаса; никогда не { настоящий Джон, ни Джон Джона, { но часто очень не похож на { любого из них.

{1. Настоящий Томас. Три Томаса. {2. Идеальный Томас Томаса. {3. Идеальный Томас Джона

Только один из трех Джонов облагается налогом; только одного можно взвесить на платформенных весах; но двое других не менее важны в разговоре. Предположим, что настоящий Джон — старый, скучный и неприглядный человек. Но поскольку Высшие Силы не наделили людей даром видеть себя в истинном свете, Джон вполне может считать себя молодым, остроумным и обаятельным, и ведет беседу с точки зрения этого идеала. Томас, в свою очередь, считает его, скажем, хитрым плутом; следовательно, для Томаса в контексте этого разговора он и есть хитрый плут, хотя на самом деле он прост и глуп. Те же условия применимы и к трем Томасам. Отсюда следует, что до тех пор, пока не найдется человек, который знает себя так, как знает его Создатель, или который видит себя так, как его видят другие, в каждом диалоге между двумя людьми должны участвовать по меньшей мере шесть персон. Из них наименее важной, с философской точки зрения, является та, которую мы назвали реальной личностью. Неудивительно, что двое спорщиков часто выходят из себя, когда все шестеро говорят и слушают одновременно.

[Совершенно нефилософское применение вышесказанного было продемонстрировано молодым человеком по имени Джон, который сидит за столом рядом со мной. Корзина персиков, редкий плод, малоизвестный в пансионах, направлялась ко мне через этого необразованного Иоганна. Он присвоил три оставшихся в корзине персика, заметив, что ему как раз досталось по одному. Я убедил его, что его практический вывод был поспешным и нелогичным, но тем временем он уже съел персики.]

— Мнения родственников о способностях человека очень часто малоценны; не только потому, что они переоценивают свою собственную плоть и кровь, как некоторые могут предположить; напротив, они с такой же вероятностью могут недооценивать тех, кого привыкли считать похожими на себя. Появление гения подобно тому, что цветоводы называют «расщеплением» сеянца тюльпана в то, что мы можем назвать благородными цветами — десять тысяч невзрачных цветков, а затем один с божественной полоской; или, если хотите, подобно появлению в саду старого Иакова того самого благородного маленького фрукта, груши сорта «секкель», которую я иногда видел в витринах магазинов. Это сюрприз — нет ничего, что могло бы его объяснить. Внезапно мы обнаруживаем, что дважды два — пять. Природа любит то, что называют «лотерейными предприятиями». Эта маленькая книга жизни, которую она вручила своим совместным владельцам, обычно является одной из старых книг сказок, переплетенных заново. Лишь изредка в ней встречается величественная поэма, или ее страницы озарены славой искусства, или они содержат вексель на неисчислимые ценности, подписанный самой миллионнократной миллионершей — матушкой-природой. Но именно незнакомцы обычно первыми находят тот «дар», который прилагался к этой маленькой книге.

Можно задаться вопросом, может ли что-либо осознавать свой собственный аромат. Можно ли сомневаться в том, что кабарга, или циветта, или даже еще более красноречиво молчаливое животное, которое можно было бы упомянуть, осознает какую-либо личную особенность. Ни один человек не знает своего собственного голоса; многие люди не знают своих профилей. Каждый помнит знаменитую статью Карлейля «Характеристики»; если сделать скидку на преувеличения, то в его доктрине о неосознанности гения есть много верного. Это подпадает под только что сформулированный великий закон. Эта неспособность знать свои собственные черты часто встречается как в семье, так и у отдельного человека. Так что не обращайте внимания на то, что ваши кузены, братья, сестра, дяди, тети и остальные говорят о прекрасном стихотворении, которое вы написали, а отправьте его (с оплаченным почтовым сбором) редакторам, если таковые имеются, «Атлантика», который, кстати, называется так не потому, что это «идея» (notion), как хотелось бы сказать некоторым тугодумам, но они опоздали.

— В научном знании, даже у самых скромных людей, смешано нечто, граничащее с дерзостью. Абсолютные, непреложные факты — это тираны, и те, кто общается с ними, склонны приобретать властный склад ума; не обязательно в манерах; они могут быть мягкими и обходительными, но в их улыбке сквозит спокойная уверенность, подобная той, что чемпион по тяжелому весу — обычно самый добродушный, но не самый застенчивый из людей — носит на том, что он очень неэлегантным образом называет своей «мордой». Возьмем, к примеру, человека, который занимается математическими науками. В математическом факте нет гибкости; если вы столкнетесь с ним, он никогда не уступит ни на йоту; все, что входит с ним в столкновение, должно разлететься вдребезги. Поскольку то, что знает математик, является абсолютным, безусловным и не подлежащим сомнению, это по своей природе должно порождать деспотический образ мышления. То же самое касается тех, кто имеет дело с осязаемыми и зачастую несомненными фактами внешней природы, хотя и в меньшей степени. Каждая вероятность — а большинство наших обычных, рабочих убеждений являются вероятностями — снабжена «буферами» с обеих сторон, которые смягчают силу противоположных мнений, сталкивающихся с ней; но научная достоверность не имеет пружины, не знает вежливости, не допускает возможности уступки. Все это должно отражаться на умах, которые оперируют такими формами истины.

— О, вам не нужно говорить мне, что господа А. и Б. — самые любезные, непритязательные люди в мире, и при этом выдающиеся в тех областях науки, о которых я говорю. Я знаю это не хуже вас. Но заметьте то, что я собираюсь сказать раз и навсегда: если бы у меня не хватило сил противопоставить принцип полудюжине самых очевидных фактов, которые, казалось бы, ему противоречат, я бы с сегодняшнего дня мыслил только в одну шеренгу. Один опрометчивый человек, посещая некое известное учреждение в Южном Бостоне, рискнул высказать мнение, что человек — существо разумное. Старуха, работавшая в школе для идиотов, опровергла это утверждение и сослалась на факты, находившиеся перед говорящим, чтобы доказать его неправоту. Опрометчивый человек, тем не менее, остался при своем поспешном обобщении.

[— Я стремлюсь быть полезным тем, с кем связан в своих повседневных отношениях. Я нередко практикую божественное искусство музыки в компании дочери нашей хозяйки, которая, как я упоминал ранее, является владелицей аккордеона. Обладая хорошо выраженным баритоном с диапазоном более чем в пол-октавы, я иногда добавляю свои вокальные данные к ее исполнению: ]

«Ты, ты царишь в этой груди»,—

не иначе, однако, как в присутствии ее матери или другой благоразумной женщины, чтобы предотвратить неверное толкование или замечания. Я также проявил большой интерес к Бенджамину Франклину, о котором упоминалось ранее, иногда называемому Б.Ф. или чаще Фрэнком, в подражание тому удачному сокращению, сочетающему достоинство и удобство, которое приняли некоторые из его собратьев. Мое знакомство с французским языком очень несовершенно, так как я никогда не изучал его нигде, кроме Парижа, что неловко, поскольку Б.Ф. посвятил себя ему с особым преимуществом эльзасского учителя. Думаю, мальчик, несмотря на все это, делает успехи. Ниже приводится неисправленное французское упражнение, написанное этим молодым джентльменом. Его мать считает его весьма похвальным для его способностей; хотя, будучи незнакомой с французским языком, ее суждение нельзя считать окончательным.]

КРЫСА ЧИТАЛЬНЫХ ЗАЛОВ.

Эта крыса — животное весьма своеобразное. У нее две задние лапы, на которых она ходит, и две передние, которыми она пользуется, чтобы держать газеты. У этого животного кожа по большей части черная, и оно носит беловатый круг вокруг шеи. Его можно найти каждый день в упомянутых залах, где оно обитает, переваривает, если есть что внутри, дышит, кашляет, чихает, спит и иногда храпит, всегда имея вид читающего. Неизвестно, есть ли у него другое жилище, кроме этого. Оно выглядит как очень глупое животное, но обладает необычайной проницательностью и скоростью, когда дело доходит до того, чтобы схватить новую газету. Неизвестно, почему оно читает, потому что не кажется, что у него есть какие-то идеи. Оно редко вокализирует, но зато издает различные носовые звуки. Оно носит карандаш в одном из нагрудных карманов, которым делает пометки на полях газет и книг, подобные следующим: !!!—Ба! Фу! Однако не следует принимать их за признаки интеллекта. Оно обычно не ворует; оно даже редко обменивается зонтиками, и никогда — шляпами, потому что его шляпа всегда имеет специфический характер. Неизвестно точно, чем оно питается. Покойный Кювье был того мнения, что это запах кожи переплетов; что, как говорят, является весьма здоровой и недорогой животной пищей. Оно живет очень долго. Наконец оно умирает, оставляя своим наследникам карточку читального зала, где оно существовало при жизни. Утверждают, что оно возвращается каждую ночь после смерти, чтобы посетить зал. Его можно видеть, говорят, в полночь на своем обычном месте, держащим вечернюю газету и имеющим в руке угольный карандаш. На следующий день на полях газеты находят неизвестные знаки. Что доказывает, что спиритизм — это правда, и что господа профессора из Кембриджа — идиоты, которые не знают ничего, совсем, совсем ничего.

Я думаю, что это упражнение, которое я не исправлял и не позволял никому трогать, делает честь Б.Ф. Вы заметите, что он приобретает знания по зоологии в то же время, когда изучает французский. Отцы семейств, которые выписывают это периодическое издание, сочтут полезным для своих детей и экономичным способом обучения поручить им пересмотреть и исправить упражнение этого мальчика. Отрывок был первоначально взят из «Естественной истории жвачных и грызунов, двуногих и других», недавно опубликованной в Париже. Она была переведена на английский язык и опубликована в Лондоне. Она была переиздана в Грейт-Педлингтоне с примечаниями и дополнениями американского редактора. Примечания состоят из вопросительного знака на 53-й странице и ссылки (стр. 127) на другую книгу, «отредактированную» той же рукой. Дополнения состоят из имени редактора на титульном листе и обороте, с полным и достоверным списком почетных титулов упомянутого редактора в первом из этих мест. Наш мальчик перевел перевод обратно на французский. Это можно сравнить с оригиналом, который находится на полке 13, отдел X, Публичной библиотеки этого мегаполиса.]

— Некоторые из вас, пансионеры, время от времени спрашивают меня, почему я не напишу рассказ, или роман, или что-то в этом роде. Вместо того чтобы отвечать каждому из вас по отдельности, я попрошу вас подняться на несколько минут в оптовый отдел, где я торгую ответами поштучно и тюками.

То, что каждый членораздельно говорящий человек имеет в себе материал для одного романа в трех томах двенадцатой доли листа, давно стало моим заветным убеждением. С другой стороны, утверждалось, что многие люди не могут написать более одного романа — что все последующие, скорее всего, будут неудачными. Жизнь настолько более грандиозна в своих высотах и глубинах, чем любая ее копия, что все записи человеческого опыта — это лишь гербарии, привязанные к бесчисленным сияющим, блестящим, шуршащим, дышащим, наполненным ароматом, впитывающим яд, дающим жизнь, источающим смерть листьям и цветам леса и прерий. Все, что мы можем сделать с книгами о человеческом опыте, — это оживить их чем-то, заимствованным из нашей собственной жизни. Мы можем сделать книгу живой для нас ровно в той степени, в какой она по своей сути или форме напоминает наш собственный опыт. Теперь первый роман автора, естественно, в значительной степени взят из его личного опыта; то есть является буквальной копией природы под различными легкими масками. Но как только автор выходит за пределы своей личности, он должен обладать творческой силой, а также искусством повествования и чувством, чтобы рассказать живую историю; а это редкость.