«Американцы»

Изображение обложки было создано транскрибером и передано в общественное достояние.

АМЕРИКАНЦЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

BY

HUGO MÜNSTERBERG

PROFESSOR OF PSYCHOLOGY

AT HARVARD UNIVERSITY

TRANSLATED BY

EDWIN B. HOLT, Ph.D.

INSTRUCTOR AT HARVARD UNIVERSITY

NEW YORK

McCLURE, PHILLIPS & CO.

MCMIV

Copyright, 1904, by

McCLURE, PHILLIPS & CO.

Published November, 1904, N

В предисловии к моим «Американским чертам», где я защищал немецкие идеалы и критиковал некоторые американские тенденции, я несколько лет назад писал: «Часто задавались вопросом, прав ли я, борясь лишь с американскими недостатками с немецкой точки зрения и пытаясь разрушить предрассудки по эту сторону океана; не является ли моим долгом в еще большей степени попытаться сделать то же самое для другой стороны, ведь немецкие предрассудки относительно Соединенных Штатов, безусловно, не менее суровы, а пунктов, в которых Германия могла бы поучиться у американской культуры, не меньше. Вопрос справедлив, и вскоре я представлю немецкой публике книгу об американской жизни — книгу, которая подробно рассматривает политические, экономические, интеллектуальные и социальные аспекты американской культуры. Ее цель — систематически интерпретировать демократические идеалы Америки».

Вот эта книга; она выполняет обещание, и может показаться, что дальнейшие объяснения не нужны. И все же, выпуская книгу в свет, я никогда не чувствовал более остро необходимости в оправдательном предисловии — оправдании не за написание книги, а за согласие на ее перевод на английский язык.

Описать американскую жизнь для читателей за океаном — одно дело; предстать перед американской аудиторией и торжественно заявить им, что существуют Республиканская и Демократическая партии и что существуют проблемы между капиталом и трудом, — совсем другое. Информировать моих немецких соотечественников об Америке, возможно, означает восполнить давно назревшую потребность; но, будучи немцем, информировать американцев о вещах, которые они знали еще до своего рождения, кажется, право, хуже, чем излишне.

Когда меня со многих сторон убеждали представить моих «Американцев» американцам, мне с самого начала было ясно, что я ни при каких обстоятельствах не должен делать это сам. Если бы я перевел книгу сам, она стала бы просто английской книгой, написанной на английском языке автором; и все же ее единственное право на существование должно заключаться в ее отраженном характере, в том, что она была написана для других, в том, что она возвращается в Новый Свет из Старого. Мой друг, доктор Холт, который годами был моим ассистентом в Гарвардской психологической лаборатории, поэтому оказал помощь в этом социально-психологическом эксперименте и перевел книгу с немецкого издания.

На меня еще больше повлияло другое соображение. Если бы книга была главным образом собранием фактов, было бы глупостью со стороны иностранца представлять ее гражданам; но цель книги совсем иная. Чтобы провести настоящее научное исследование фактов, я чувствовал бы себя совершенно некомпетентным; действительно, можно сомневаться, может ли кто-либо надеяться овладеть материалом различных областей: тогда стало бы необходимым разделение труда. Историк, политик, экономист, юрист, инженер и многие другие должны были бы сотрудничать в научном исследовании американских событий; а я не имею права ни на один из этих титулов. Я всего лишь психолог и не ставил своей целью открытие нового материала. Единственная цель книги — изучить американца и его внутренние устремления; и, возможно, более точным названием для моей книги было бы «Философия американизма». Для такой задачи аутсайдер, в конце концов, может оказаться не совсем неподходящим, поскольку характерные силы легче ощущаются им, чем теми, кто вдыхал эту атмосферу с детства. Поэтому я стремлюсь подчеркнуть, что акцент в книге сделан на четырех главах: «Дух самоуправления», «Дух самореализации», «Дух самосовершенствования» и «Дух самоутверждения»; в то время как главы об экономических и политических проблемах являются наименее важными в книге, поскольку они предназначены лишь для иллюстрации. Постоянные силы и тенденции американской жизни — мои темы, а не проблемы дня. По этой причине книга переведена в том виде, в каком она появилась полгода назад в Германии, и события и статистические цифры последних нескольких месяцев не были добавлены; философия американизма независима от событий вчерашнего дня. Единственные изменения в переводе — это сокращения; например, промышленные таблицы, которые каждый американец может легко получить из правительственных отчетов, сокращены; и, прежде всего, главы, посвященные немецким американцам, опущены, так как им лучше оставаться эзотерической дискуссией для немцев.

Цель поиска более глубоких импульсов в американской жизни неизбежно требует определенного игнорирования недостатков текущего момента. Если мы стремимся проработать и прояснить основы американской миссии в мире, мы не можем занять позицию реформатора, чье внимание принадлежит прежде всего ошибкам и слабостям часа; для нас они являются менее важными побочными продуктами. Ворчун в общественной жизни видит в таком взгляде на американца, конечно, лишь причудливую картину воображаемого существа; он не осознает, что любое изображение предполагает абстракцию и что изучение американизма означает, по сути, изучение американцев такими, какими являются лучшие из них и какими остальные должны желать быть.

Но оптимизм моей книги имеет еще один источник. Ее открыто заявленной целью было пробуждение лучшего понимания американцев в немецкой нации. Тот, кто борется с предрассудками, может служить истине, лишь подчеркивая игнорируемые хорошие стороны и несколько ретушируя на картине преувеличенные тени. Но именно здесь возникает мое сильное нежелание. Оптимизм и стиль защитника были искренними и необходимыми для книги, когда она обращалась к немцам; необходимо ли, действительно ли искренне представлять такую хвалу американизму перед американцами? Я слишком хорошо знаю, что, помимо самоуправления, самореализации, самосовершенствования и самоутверждения, существует, еще более яркий, дух самодовольства, историю которого я забыл включить в этот том. Имею ли я право потакать этому духу?

Но не лучше ли, чтобы настроения критики и оптимизма чередовались? Критическое рвение реформатора, который атакует ошибки и глупости дня, крайне необходимо; но оно превращается в обескураживающий пессимизм, если не дополняется исповеданием веры в непреходящие принципы и более глубокие тенденции. Роль критика я играл, возможно, чаще и яростнее, чем это подобает иностранцу. Моя книга «Американские черты» была ее самым резким выражением. Разве это не дает мне, в конце концов, морального права дополнить предостерегающий крик радостным словом о высоких целях истинного американизма? Мой долг — лишь подчеркнуть, что я сам полностью осознаю сильную односторонность и что эта новая книга ни в коей мере не призвана взять назад критику моих «Американских черт». Две книги должны быть подобны двум снимкам стереоскопа, которые должны рассматриваться вместе, чтобы получить полный пластический эффект реальности. Безусловно, важно часто напоминать нации, что в мире существуют политическая коррупция и педагогические промахи; но иногда стоит также сказать, что американизм — это нечто благородное и вдохновляющее даже для аутсайдеров, у которых, естественно, сильнее другие импульсы, — по сути, прояснить, что этот американизм является последовательной системой тенденций, в конечном счете, возможно, лишь еще один способ достижения цели реформатора.

Только одно слово — слово благодарности. Я сказал, что цель книги состояла в том, чтобы подвести факты американской жизни под точку зрения общих принципов, но не воплощать оригинальное исследование американской истории и институтов. Таким образом, мне пришлось принять факты готовыми, как их представляют лучшие американские авторы; и я, таким образом, их должник во всем. Поскольку книга популярна по своему стилю, у меня нет сносок и научных цитат, и поэтому я не могу перечислить тысячу американских источников, из которых я взял свой материал. И я говорю здесь не только о великих стандартных книгах и специальных трудах, но даже ежедневные и еженедельные газеты, и особенно ведущие ежемесячные журналы, помогли заполнить мои записные книжки. Моя благодарность принадлежит всем этим молчаливым помощникам, и я рад разделить с ними тот прием, который в компетентных кругах нашло немецкое издание книги.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ

HUGO MÜNSTERBERG

Cambridge, Mass.,

October 25, 1904

CONTENTS

I. POLITICAL LIFE

PAGE

1. The Spirit of Self-Direction 3

2. Political Parties 35

3. The President 63

4. Congress 85

5. Justice 101

6. City and State 115

7. Public Opinion 137

8. Problems of Population 155

9. Internal Political Problems 185

10. External Political Problems 201

II. ECONOMIC LIFE

11. The Spirit of Self-Initiative 229

12. The Economic Rise 255

13. The Economic Problems 278

The Silver Question 279

The Tariff Question 289

The Trust Question 301

The Labour Question 318

III. INTELLECTUAL LIFE

14. The Spirit of Self-Perfection 347

15. The Schools and Popular Education 365

16. The Universities 393

17. Science 425

18. Literature 449

19. Art 473

20. Religion 496

IV. SOCIAL LIFE

21. The Spirit of Self-Assertion 531

22. The Self-Assertion of Women 558

23. Aristocratic Tendencies 590

ГЛАВА ПЕРВАЯ Дух самоуправления

Всякий, кто желает описать политическую жизнь американского народа, может достичь этой цели с ряда отправных точек. Возможно, он начал бы наиболее естественно со статей Конституции и изложил бы документ, который придал американскому государственному организму его замечательную и постоянную форму; или он мог бы блуждать по истории и проследить от мелких колоний возвышение великой мировой державы; или он мог бы проложить свой путь через то множество событий, которые сегодня вызывают самый острый общественный интерес, партийные распри и президентские выборы, бремена и удобства города и штата, сделки судов и Конгресса. И все же все это было бы лишь поверхностным описанием. Тот, кто хочет понять секрет этой сбивающей с толку суматохи, внутренний механизм и мотив, стоящий за всеми политически эффективными силами, должен исходить только из одной точки. Он должен оценить стремление американского сердца к самоуправлению. Все остальное следует понимать исходя из этого.

В своей социальной жизни американец очень готов подчиниться воле другого. С врожденным добродушием, и часто, возможно, слишком охотно, он соглашается на социальные ситуации, которые в противном случае неудобны. Так, его гость, например, склонен чувствовать себя хозяином в его доме, настолько полностью его собственная воля подчинена воле гостя. Но, с другой стороны, в сфере общественной жизни индивид или более или менее ограниченная группа индивидов чувствует, что должна направлять свою собственную деятельность до мельчайших деталей, если они должны иметь для нее хоть какую-то ценность или значение. Он не позволит заменить себя чуждым мотивом — ни самоотречением верности или благодарности, ни эстетическим самозабвением поклонения героям, ни даже признанием того, что материальное преимущество принесло бы пользу или какая-то желаемая цель была бы легче достигнута, если бы контроль и ответственность были возложены на кого-то другого. Это самоуправление не является ни произвольным, ни извращенным; меньше всего оно указывает на любовь к покою или отвращение к труду. В России, как однажды сказал известный американец, крепостное право могло быть уничтожено росчерком пера царя, и миллионы русских были бы освобождены от рабства без потери жизни или имущества. «Мы, американцы, должны были принести в жертву полмиллиона жизней и имущество на многие миллионы, чтобы освободить наших рабов. И все же ни о чем другом нельзя было и думать. Мы должны были преодолеть это зло по собственной инициативе и собственными усилиями достичь нашей цели. И именно потому, что мы американцы, а не русские, никакая сила на земле не могла избавить нас от нашей ответственности».

Когда в любом народе желание самоуправления доминирует над всеми другими мотивами, форма правления этого народа неизбежно является республиканской. Но из этого не следует, что каждая республика основана на этом духе самоуправления. Вот почему республика Соединенных Штатов так совершенно отличается от всех других республик, поскольку ни в одном другом народе стремление к самоопределению не является столь полностью формирующей силой. Республики Средней и Южной Америки или Франции возникли из совершенно иного политического духа; в то время как те более новые республики, которые по фундаментальному намерению, возможно, более похожи, как, например, Швейцария, все же не сравнимы из-за своего миниатюрного размера. Французская республика основана на рационализме. Философия восемнадцатого века с ее разрушительной критикой существующего порядка предоставила доктрины, и из этого семени знания выросли и продолжают расти практические идеалы Франции. Но политическая жизнь Соединенных Штатов возникла не из разумных мотивов, а из идеалов; это не результат прозрения, а результат воли; она имеет не логическое, а моральное основание. И в то время как во Франции принципы, воплощенные в конституции, происходят из теории, несколько сомнительные доктрины, изложенные в Декларации независимости, являются лишь следствием той системы моральных идеалов, которая неразрывно связана с американским характером.

Здесь не стоит вопрос о том, является ли этот характер чисто причиной, а не также следствием американской системы; но несомненно одно: система политических отношений, возникшая из этих этических идеалов, составляет фактический государственный организм Америки. Такова Америка, которая принимает иммигранта и так тщательно преобразует его, что требование самоопределения становится глубочайшей страстью его души. Такова Америка, по отношению к которой он чувствует гордый и искренний патриотизм. К почве, на которой было воздвигнуто его королевство, он испытывает лишь скудные чувства или любовь; действительно, ранний прогресс Америки всегда был расширением границы, непрекращающимся продвижением на новые земли. Американец может быть связан личными узами с определенным участком земли, но его национальный патриотизм независим от почвы. Он также независим от людей. Нация, которая каждое десятилетие ассимилировала миллионы чужеземцев и чье историческое прошлое повсюду ведет назад к странным народам, не может со своим расовым разнообразием вдохновить глубокое чувство неразрывного единства. И все же это чувство присутствует здесь, как, возможно, ни в одной европейской стране. Американский патриотизм направлен не на почву или гражданина, а на систему идей относительно общества, которая скреплена желанием самоуправления. И быть американцем означает быть сторонником этой системы. Ни раса, ни традиция, ни даже фактическое прошлое не связывают его с соотечественником, а скорее будущее, которое они строят вместе. Это общность целей, и она более эффективна, чем любая традиция, потому что она пронизывает всего человека. Участие в общем деле удерживает людей вместе, дело без определенной и осязаемой цели и без какой-либо особой победы или триумфа, на которые можно было бы рассчитывать, а скорее дело, которое выполняется в каждый момент, которое имеет свое значение не в каком-либо результате, а в самом процессе, его завершение не в каком-либо событии, которое может произойти, а только в правильности мотива. Быть американцем означает сотрудничать в увековечении духа самоуправления во всем государственном организме; и всякий, кто не чувствует этого долга и активно не откликается на него, хотя, возможно, и является натурализованным гражданином страны, остается чужаком навсегда.

Если новоприбывший обычно легко ассимилируется в таком обществе, то нельзя упускать из виду, что те, кто прибывает из-за морей, не выбираются случайно. Те, кто обладает сильной волей, — это те, кто ищет новые сферы деятельности. Именно те, чье удовлетворение жизнью было подавлено мелочной и угнетающей средой, всегда лелеяли тоску по Новому Свету. Тот конфликт, который каждый должен вести в своей собственной груди, прежде чем он сможет окончательно оторваться от дома, подготовил эмигранта к духу его нового дома; и только те, кто был движим желанием самоуправления, имели силу разорвать связи со своим прошлым. Вот почему выходцы из германских земель адаптируются гораздо быстрее и полнее к политическому духу Америки, чем те, у кого в жилах течет романская кровь. Латинские народы гораздо больше являются жертвами внушения. Будучи более возбудимыми, они более подражательны, а потому как индивиды менее стабильны. Француз, итальянец или испанец часто является симпатичным членом социальной жизни страны, но в ее политическую жизнь он вносит определенную фальшивую ноту; его республиканизм — это не американский республиканизм. Как моральный идеал он имеет мало или вообще не имеет отношения к доктрине самоуправления.

Американская политическая система, следовательно, отнюдь не представляет собой идеал универсального значения; это выражение определенного характера, необходимый образ жизни для того особого типа человека, который был собран исторически прослеживаемым процессом отбора. И этот образ жизни в свою очередь реагирует, укрепляя фундаментальный тип. Другие нации, у которых фундаментальными чертами являются другие темпераментные факторы, не менее значимые, мощные или достойные восхищения, должны искать решение своих политических проблем в других направлениях. Никакой выгоды они не получили бы от простого подражания, поскольку это привело бы лишь к искалечиванию и отчуждению родного гения их народа.

Культурный американец сегодняшнего дня чувствует это инстинктивно. Среди масс, конечно, старая тема иногда поднимается о всемирном превосходстве американских идеалов: и часть необходимой атрибутики народных собраний будет естественно состоять в подтверждении того, что долг Америки — распространить свою политическую систему на каждый уголок земного шара; другие нации будут, таким образом, оцениваться в соответствии с их зрелостью для этой системы, а история мира будет казаться одним долгим и счастливым воспитанием человеческого рода до уровня американских концепций. Но эта тенденция неизбежна и не заслуживает презрения. Для американца должно быть ближе, чем для гражданина других государств, распространять свои идеалы, поскольку здесь все зависит от того, чтобы каждый индивид сотрудничал изо всех сил, и это сотрудничество должно лучше всего удаваться, когда оно движимо некритичной и слепо преданной верой. И такая вера пробуждает также ревностный миссионерский дух, который хочет нести это вдохновенное государственное искусство всем политическим язычникам. Но иностранец склонен переоценивать эти настроения. Культурный американец прекрасно понимает, что различные политические институты других наций нельзя оценивать просто как хорошие или плохие и что американская система была бы так же невозможна для Германии, как немецкая система для Америки.

Те дни действительно далеки, когда философия пыталась обнаружить одну внутренне лучшую форму правления. Правда, в конфликтах различных наций старая оппозиция реалистических и идеалистических, демократических и аристократических социальных сил повторяется снова и снова. Но постоянно возникают новые проблемы. Древняя оппозиция нейтрализуется, и проблема находит свое практическое решение в том, что противоборствующие силы развертывают свои линии стычек на другой территории. Политические идеи, которые привели к Французской революции, изжили себя к середине девятнадцатого века. Был достигнут компромисс. Весь стресс конфликта перенесся на социальные проблемы, и никто больше серьезно не обсуждал, какая форма правления лучше — республика или монархия. Интеллектуальный склад народа и его история должны решать, какой будет внешняя форма его политических институтов. И сегодня молчаливо признается, что есть свет и тень с обеих сторон.

Более темная сторона демократии, действительно, как и любой системы, основанной на полном индивидуализме, не может быть скрыта ни от кого; и никто не был бы настолько глуп, даже если бы он любил и восхищался Америкой, чтобы отрицать, что слабости и опасности, и зло, как тайное, так и явное, там изобилуют. Те, кто основывает свои суждения меньше на знании демократических сил, чем на очевидных и несколько сентиментальных социальных предрассудках, склонны искать опасности в неправильном направлении. Немец естественно думает о власти толпы, речах демагога и любой форме беззакония и насилия. Но истинная демократия не допускает таких вещей. Народ, который позволяет себе превратиться в толпу и руководствоваться безответственными лидерами, не способен управлять собой. Самоуправление требует образования нации. И нигде больше в мире простой демагог не является столь бессильным, и нигде население не соблюдает более образцовый порядок и самодисциплину.

Существенная слабость такой демократии — это скорее важность, которую она придает среднему человеку с его мелочными мнениями, которые иногда верны, а иногда ошибочны, его полным отсутствием понимания всего великого и исключительного, его самодовольным дилетантизмом и его самоуспокоенностью перед лицом аккредитованного и банального в мысли. Это гораздо менее верно для такой республики, как французская, с ее гением скептицизма, республики, взращенной на эстетических традициях и основанной на руинах империи. Интеллектуальные условия там совсем другие. Но в этической демократии, где самоуправление является серьезным вопросом, господство среднего интеллекта неизбежно; и те, кто действительно велик, — это те, кто не находит простора для своих сил. Те, кто кажется великим, — это просто люди, которые максимально используют тенденции дня. Нет великих различий или премий за действительно высокие достижения, которые не касаются непосредственно среднего человека, и поэтому лучшие энергии нации не подстегиваются к их самой активной деятельности. Всякое честолюбие направлено неизбежно на такие достижения, которые обычный человек может понять и за которые может конкурировать, — атлетическая виртуозность и богатство. Поэтому дух спорта и добывания денег волнует людей больше, чем искусство или наука, и даже в политике господство большинства легко вытесняет с арены тех, чья квалификация не привлекает его посредственный вкус. И насколько зрелые и способные умы уходят из политической жизни, настолько добронамеренные массы легче сбиваются с пути острыми и корыстными политиками, а политика заставляет потакать низменным инстинктам. Короче говоря, опасность исходит не от какого-то дикого беззакония, а от грубого филистерства. Мятежный демагог, который взывает к страсти, менее опасен, чем хитрый политический закулисный игрок, который эксплуатирует праздность и безразличие людей; и злой умысел менее страшен, чем дилетантизм и интеллектуальные ограничения широкой публики.

Но, с другой стороны, также верно, что когда дело доходит до критического сравнения между слабостями и теоретическими опасностями демократии и аристократии, американец не испытывает недостатка в том, чтобы представить красивый список недостатков другой стороне. Он наблюдал и, возможно, переоценивая, ненавидит дух кастовости, существование тех ограничений, которые несправедливо стесняют одного индивида и так же незаслуженно дают преимущество другому. Опять же, американец ненавидит бюрократию и ненавидит милитаризм. Идея высшей власти, возложенной на человека по любой другой причине, кроме его индивидуальной квалификации, противоречит всем его убеждениям; и его моральное чувство не знает более отвратительной породы людей, чем некомпетентный честолюбец, который раболепен перед начальством и жесток к подчиненным. Это типично не по-американски. И если, в отличие от этого, кто-то пытается воздать должное доказанным преимуществам монархии, аристократии и духа кастовости, оправдать правителя, который стоит выше борьбы партий, и защитить ту систему символов, с помощью которой чувство прошлого увековечивается в народе, и защиту, которая установлена для всех более идеальных начинаний, превосходящих понимание масс, или если кто-то настаивает на ценности той высокой эффективности, которая может возникнуть только из компактной политической организации, — тогда американский гражданин раздувается от презрения. Что ему до всего этого, если он теряет неоценимое и бесконечное преимущество, которое заключается в том, что в его государстве каждый индивид принимает активное участие, берет на себя ответственность и борется за свои собственные идеалы? Какая внешняя блестящая сторона достижений компенсировала бы ему ту моральную ценность сотрудничества, инициативы, самодисциплины и ответственности, которой пользуется самый бедный и самый ничтожный гражданин? Может быть, просвещенный и добронамеренный монарх заботится о том, чтобы самый последний крестьянин мог сесть за свою курицу в воскресенье; но Бог воздвиг Соединенные Штаты как пример всем нациям, чтобы привилегией каждого человека было чувствовать себя ответственным за свой город, округ, штат и страну, и даже за все человечество, и по своей собственной свободной инициативе работать над их улучшением. Борьба партий была бы лучше, чем если бы один человек был мертв для благополучия своей страны; и это хорошее избавление от аристократии и достатка, если один человек должен быть предотвращен от свободного подражания самому высокому, что он знает, или каким-либо образом задержан от своего величайшего достижения.

Все такие спекулятивные оценки различных конституционных форм не приводят ни к какому результату, если они не учитывают факты истории. Каждая сторона имеет свое добро и зло. И все такие дискуссии тем менее продуктивны, что преимущества конституции, хотя и обоснованно аргументированные, могут или не могут в любой данной стране быть полностью использованы, в то время как, с другой стороны, дефекты конституции очень часто устраняются. Действительно, чтобы взять пример из современных тенденций в Америке, ничто не является более характерным, чем аристократические побочные течения, через которые избегается так много опасностей демократии. Официально, конечно, республика должна оставаться демократией, иначе она подрывает свои собственные основы, и все же мы увидим, что американская социальная и политическая жизнь развивалась отнюдь не по параллельным линиям, а скорее часто выделяется в резком контрасте. То же самое верно и для Германии. Официальная Германия аристократична и монархична насквозь, и никто не пожелал бы иного; но интимная жизнь Германии становится с каждым днем все более демократичной, и таким образом естественные слабости аристократии сдерживаются непреодолимыми социальными контр-тенденциями. Может быть, это был растущий достаток Германии, который поднял уровень жизни средних классов; или промышленный прогресс, который придал большее значение производителю и торговцу и снял некоторый социальный лоск с чиновничьего класса; может быть, это была колониальная экспансия, которая расширила горизонт и нарушила застойное равновесие несвежего мнения; или, опять же, возобновленные усилия тех, кто чувствовал себя стесненным и угнетенным, рабочих и, прежде всего, женщин; неважно, как это возникло, — волна прогресса охватывает эту страну, и политическая аристократия наполняется новой, демократической кровью.

Теперь в Америке, как часто будет видно позже, прошли те дни, когда все аристократические тенденции строго сдерживались. Влияние интеллектуальных лидеров возрастает, искусство, наука и идеалы высших классов постоянно выдвигаются вперед, и даже социальные линии и стратификации начинают все больше ощущаться. Душа народа взволнована империалистическими и военными настроениями, и в то время как в прежние времена она была направлена на освобождение рабов, теперь она обнаруживает, что «бремя белого человека» заключается в подчинении низших рас. Ограничения на иммиграцию постоянно увеличиваются. Теперь, конечно, все это ни на йоту не вредит формальной политической демократии страны; это просто тихое, аристократическое дополнение к внутренним механизмам конституции.

Присутствие, и даже сама возможность здесь таких побочных течений, более ясно показывает, насколько безнадежна теоретическая оценка любой изолированной формы государственности, если она пренебрегает факторами, привнесенными фактической жизнью людей. Американская демократия — это не абстрактно превосходящая система, которую европеец может одобрить, только став сам республиканцем и осуждая, кстати, свою собственную форму правления: это скорее просто необходимая форма правления для типов людей и условий, которые встречаются здесь. И любой образованный американец сегодняшнего дня полностью осознает это. Никакое теоретическое буквоедство не решит проблему того, что лучше для той или иной страны; для этого нужно истинное историческое понимание. И даже когда истории двух народов настолько совершенно различны, как истории Америки и Германии, отнюдь не следует, как показывают только что упомянутые социальные побочные течения, что реальный дух народов должен быть непохожим. Демократическая Америка с ее неофициальными аристократическими наклонностями имеет, по сути, удивительное родство с монархической Германией с ее внутренними механизмами истинной демократии. Два народа растут в сильное сходство, хотя их соответствующие конституции процветают и пускают более глубокие корни.

Начала американской истории показали недвусмысленно и императивно, что правительство американского народа должно быть, по словам Линкольна, «правительством народа, из народа и для народа». Никто не мечтал, когда Конституция Соединенных Штатов была составлена, около ста семнадцати лет назад, что этот демократический инструмент когда-либо будет призван связать воедино могучую нацию, простирающуюся от Мэна до Калифорнии. И, действительно, такое территориальное расширение, несомненно, растянуло бы и разорвало объединяющие узы этой Конституции, если бы расстояние между Бостоном и Сан-Франциско не стало тем временем практически короче, чем дорога от Бостона до Вашингтона была в те ранние дни. Но то, что эта Конституция могла так адаптироваться к непредсказуемому расширению условий, что она могла продолжать быть опорой народа, который бесконечно расширял себя путем обмена и покупки, завоевания и договора, и что ни в одном кризисе индивид или партия не преуспели в каком-либо вмешательстве в права народа; все это убедительно показывает, что американская форма государства не была произвольно найдена, а что она была результатом исторического развития.

Дух этого содружества не был впервые задуман в 1787 году. Он был силен и зрел задолго до того, как делегаты от Тринадцати штатов собрались под руководством Вашингтона в Индепенденс-холле в Филадельфии. История английских колонистов на атлантическом побережье показывает с самого начала, какой вес они придавали обязанностям и правам индивида, и предсказывает также неизбежный результат — их освобождение от материнской страны и окончательное провозглашение их независимости.

Мы можем рассмотреть различные линии развития, которые начались в начале семнадцатого века, после того как слабые попытки колонизации со стороны Англии, Франции и Испании во второй половине шестнадцатого века потерпели неудачу и не оставили социально никаких следов. Французские поселения процветали уже в 1605 году, главным образом, однако, в Новой Шотландии и других частях Канады, а в 1609 году — поселения голландцев, чья колония на реке Гудзон, нынешний Нью-Йорк, вскоре перешла в английские руки. Развитие испанских колоний в Мексиканском заливе происходило за пределами территории этих молодых Соединенных Штатов; и так история скудных лет Америки заключается в истории одних только английских колоний.

Эти колонии начинались по-разному, но со временем становились все более похожими друг на друга. Не может быть большего контраста, чем между жизнью пионеров, людей с твердой волей, которые покинули свою родную почву, чтобы жить в беспрепятственном наслаждении своей пуританской верой, стремясь основать свои маленькие общины на простых формах самоуправления, и, с другой стороны, оккупацией богатой торговой компании по королевской хартии или открытием колонии короны. Но эти различия не могли быть сохранены. Крошечные независимые общины, по мере того как они росли в значении, чувствовали потребность в некоторой защищающей силе и поэтому снова обращались к Англии; в то время как, с другой стороны, более мощные, чартерные колонии стремились освободиться от материнской страны, чувствуя, как они вскоре поняли, что их интересы не могут хорошо управляться из-за широкого океана. Несмотря на защищающую руку Англии, они чувствовали, что условием их здорового роста является то, что они должны управлять своими внутренними делами самостоятельно. Так случилось, что все колонии одинаково внешне зависели от Англии, в то время как внутренне они были независимы и обучались гражданственности.

Желание самоуправления как фактор в трансформациях, которые происходили, можно очень легко проследить; но было бы труднее сказать, насколько утилитарные и насколько моральные факторы входили в него. Вирджиния сделала первый шаг. Ее первое поселение 1606 года было полностью подчинено королю, который предоставлял усадьбы, но не политические права колонистам. Это было безжизненное начинание до 1609 года, когда его политический статус был изменен. Управление колонией было доверено тем, кто был заинтересован в ее материальном успехе. Это стало большим деловым начинанием, у которого все было в его пользу. Во главе стояла Лондонская компания, которой за номинальную сумму было разрешено купить полосу земли, имеющую четыреста миль морского побережья и простирающуюся вглубь страны бесконечно. Эта земля содержала неоценимые природные ресурсы, но нуждалась в рабочей силе для их эксплуатации. Компания затем предложила предоставлять дома на очень выгодных условиях поселенцам, получая взамен либо наличные, либо труд; и эти стимулы, вместе с экономическим давлением, ощущаемым низшими классами дома, привели к быстрому росту колонии. Теперь, поскольку эта колония была организована как военный деспотизм, чей правитель, однако, находился не менее чем в трех тысячах миль, интересы компании должны были представляться чиновниками, делегированными жить в колонии. Интересы этих чиновников, конечно, никогда не были интересами колонистов, и вскоре, кроме того, недобросовестные чиновники начали злоупотреблять своей властью; так что в результате, в то время как колония процветала, компания была на грани краха. Единственным выходом из этой трудности было уступить что-то самим колонистам и гармонизировать их интересы с интересами компании, предоставив им свободное управление своими собственными делами. Было решено, что каждая деревня или небольшой город должен быть политической единицей и как таковой должен посылать двух делегатов на конвенцию, которая заседала для обсуждения всех вопросов общего интереса. Этот орган собрался впервые в 1619 году; и в короткое время случилось, как и следовало ожидать, что местное правительство почувствовало себя сильнее, чем торговая компания в Лондоне. Возникли споры, и менее чем через пять лет компания прекратила свое существование, и Вирджиния стала королевской провинцией. Но факт оставался фактом: в 1619 году впервые на американской земле собрался совещательный орган, представляющий народ. Первый шаг к свободе был сделан. И с тонкой иронией судьба распорядилась, чтобы в этот же год благодати голландский корабль высадил первый груз африканских негров в той же колонии в качестве рабов.

Та другая форма политического развития, которая началась в добровольном соглашении людей, не имевших другого подданства, была впервые продемонстрирована в ковенанте тех ста двух пуритан, которые высадились с «Мейфлауэра» в Плимуте в 1620 году, покинув Англию, чтобы наслаждаться религиозной свободой в Новом Свете. Шторм заставил их высадиться на Кейп-Коде, где они остались и среди суровых лишений построили свою маленькую колонию, которая, как никакая другая, была вечным источником моральной силы. Даже сегодня лучшие люди страны черпают свою силу из морального мужества и серьезности жизни пилигримов. Перед тем как высадиться, они подписали соглашение, в котором заявили, что совершили это путешествие «во славу Божью и продвижение христианской веры, и честь нашего короля и страны», и что теперь в глазах Бога они «объединяются... вместе в гражданский государственный организм для нашего лучшего упорядочения и сохранения и содействия вышеуказанной цели, и в силу этого принимают, устанавливают и создают такие справедливые и равные законы, постановления, акты, конституции и должности время от времени, какие будут сочтены наиболее подходящими и удобными для общего блага колонии».

Исполнительной властью были губернатор и его помощники, избираемые ежегодно из народа: в то время как право принимать законы оставалось за органом мужских прихожан церкви. И так оставалось восемнадцать лет, пока рост колонии не затруднил всем членам церкви собираться вместе, так что пришлось ввести простую систему народного представительства путем выборов. Эта колония позже объединилась с процветающим торговым поселением, которое сосредоточилось вокруг Салема; и они вместе сформировали колонию Массачусетского залива, которая в 1640 году насчитывала уже двадцать тысяч душ.

Ковенант, который был составлен на борту «Мейфлауэра», следует считать первой добровольной федерацией независимых американцев для целей упорядоченного управления. Первая письменная конституция была составлена в колонии Коннектикут, колонии, которая повторила по существу успешные эксперименты Нового Плимута и которая состояла из сельскохозяйственных поселений и небольших постов для торговли с индейцами, расположенных в Виндзоре и Хартфорде и других местах вдоль долины Коннектикута. Ведомые общими интересами, они приняли в 1638 году формальную конституцию.

Существовал еще третий важный тип колониального управления, который был поначалу совершенно аристократическим и английским, и тем не менее быстро американизировался. Обычаем короля было предоставлять выдающимся людям, при условии небольшой дани, почти монархические права на большие участки земли. Первым таким человеком был лорд Балтимор, который получил в 1632 году право на владение Мэрилендом, на Чесапикском заливе. Он пользовался самыми полными княжескими прерогативами и обещал короне взамен около пятой части золота и серебра, добытых в его провинции. В 1664 году Карл Второй дал своему брату, герцогу Йоркскому, большую территорию, которая вскоре была разбита и которая включала то, что сейчас известно как штаты Вермонт, Нью-Джерси и Делавэр. Великие провинции Джорджия и Каролина — ныне Северная и Южная Каролина — были присуждены тем же королем одному из его адмиралов, сэру Уильяму Пенну, за определенные заслуги. Пенн умер, и его сын, который обнаружил, что нуждается в шестнадцати тысячах фунтов, которые его отец одолжил королю, порадовал этого монарха, приняв взамен участок прибрежных земель, простирающийся между сороковой и сорок третьей параллелями широты.

Таким образом, обширные районы были переданы на прихоть нескольких дворян; но немедленно дух самоуправления повсюду пустил корни, и социально-политический энтузиазм принялся формировать землю в соответствии с новыми идеалами. Каролина советовалась с философом Локком в проведении своего эксперимента. Мэриленд, который немедленно процветал с двумя сотнями людей имущества и ранга, главным образом римско-католической веры, начал с общего народного собрания и вскоре перешел к представительной системе. А конструктивная работа Пенна, квакерский штат Пенсильвания, была задумана с самого начала как «освященный эксперимент». Пенн сам объяснил, что он должен позаботиться о том, чтобы так устроить политику своей колонии, чтобы ни он сам, ни его преемники не имели возможности совершить зло. Энтузиазм Пенна пробудил отклик на континенте: он сам основал «город братской любви», Филадельфию; и Франц Даниэль Пасториус привез свою колонию меннонитов, первых немецких поселенцев, которые обосновались в Джермантауне.

Так случилось, что дух самодостаточной и самоутверждающейся независимости пустил корни в самых разных почвах. Но то, что заставило колонии объединиться, были не их общие настроения и амбиции, а их общие враги. Несмотря на сходство их положений, не было недостатка в резких контрастах. И, возможно, самым поразительным из них была оппозиция между южными колониями с их вялым климатом, где плантаторы оставляли всю работу рабам, и средними и северными провинциями, где граждане находили в работе вдохновение своей жизни. Врагами, которые объединили эти разнообразные элементы, были индейцы, французы, испанцы и, наконец, их родительская раса, англичане.

Индейцы были хозяевами земли, пока их не оттеснили колонисты на более отдаленные охотничьи территории. Более воинственные племена пытались неоднократно уничтожить белого пришельца и постоянно угрожали изолированным поселениям, которые отнюдь не были им ровней. Вскоре после первого серьезного конфликта в 1636 году, войны с пекотами, Род-Айленд, который был небольшой колонией разбросанных поселений, сделал предложения о защитном союзе со своими более сильными соседями. В этом он преуспел и вместе с Массачусетсом, Плимутом, Нью-Хейвеном и Коннектикутом сформировал Соединенные колонии Новой Англии. Этот союз имел мало практического значения, кроме как первый урок колониям избегать мелочных ревностей и рассматривать более тесный взаимный союз как возможность, которая отнюдь не умалит свободу и независимость объединяющихся сторон.

Войны с французскими колониями имели более серьезные последствия. Французы, которые были естественными врагами всех английских поселений, первоначально основали колонии только на крайнем севере, в Квебеке в 1608 году. Но в течение тех десятилетий, когда английские путники обустраивали дома для себя вдоль атлантического побережья, французы мигрировали с севера через долину Святого Лаврентия и вдоль Великих озер к реке Миссисипи. Затем они продвинулись вниз по этой реке к ее устью и предъявили права на огромные территории, которые она дренирует, от имени французской короны. Эту страну они назвали в честь короля Людовика XIV, Луизианой. Они пришли не как колонисты, а исключительно с прицелом на наживу, надеясь эксплуатировать эти нетронутые ресурсы в интересах канадской торговли пушниной; и по пятам за торговцем следовал католический священник. Таким образом, территория, которая фланкировала английские колонии вглубь страны, попала в руки французов, тогда как земельные гранты английской короны гласили, что только Тихий океан должен быть западной границей. Столкновение было поэтому неизбежно, хотя, действительно, горы и девственные леса отделяли прибрежные поселения от внутренних регионов Миссисипи, где французы основали и укрепили свои торговые посты.

Когда в 1689 году в Европе разразилась война между Англией и Францией, началась ожесточенная борьба между их представителями в Новом Свете. Но теперь это было не так, как в индейской войне, где были вовлечены только пара колоний. Все колонии вдоль побережья находились под угрозой общего врага. Конгресс делегатов собрался в Нью-Йорке в апреле 1690 года, в котором впервые всем колониям было предложено принять участие. Последовали три долгие войны. Самым большим преимуществом на французской стороне было то, что с самого начала они были в хороших отношениях с индейцами, чью помощь они теперь смогли привлечь. Но французы были численно слабы и получили лишь небольшую помощь от своей материнской страны. Когда в 1756 году разразилась последняя великая война, английские колонии имели население в миллион с четвертью, в то время как у французов было только в десять раз меньше. Главным образом и в конечном счете, английские колонисты были настоящими поселенцами, закаленными и повзрослевшими через несение ответственности своего молодого государства и сражающимися за очаг и дом; французы были либо торговцами, либо солдатами. Принцип свободного правительства был предназначен на этом континенте к триумфу. Вашингтон, тогда еще молодой человек, возглавил борьбу; английский государственный секретарь Уильям Питт сделал все, что было в его силах, чтобы помочь; и победа была полной. По договору 1763 года все французские владения к востоку от Миссисипи были переданы Англии, за исключением Нового Орлеана, который вместе с французскими владениями к западу от Миссисипи отошел к Испании. Испания тем временем уступила Флориду Англии. Таким образом, весь континент был разделен между Англией и Испанией.

Но Семилетняя война не просто изменила карту Америки; она была поучительным уроком для колонистов. Они узнали, что их судьбы едины; что их собственные генералы и солдаты не уступают никаким, которых Англия могла прислать; и, наконец, они пришли к пониманию, что Англия смотрит на дела колоний строго с точки зрения своей собственной выгоды. С этим открылась новая перспектива на будущее: французы больше не угрожали, и все по эту сторону Миссисипи было открыто для них и обещало огромные ресурсы. Какая нужда была им зависеть дальше от английского трона? Дух самоуправления мог теперь последовательно выйти вперед и продиктовать последний ход.

Правда, колонисты все еще были верными английскими подданными, и, несмотря на свои независимые амбиции, они считали само собой разумеющимся, что Англия всегда будет направлять их внешнюю политику, будет иметь право вето на законы, которые они принимали, и что английские губернаторы всегда будут признаваться официальными властями. Но теперь английский парламент планировал определенные налогообложения, которые стали поводом для серьезного спора. Тринадцать колоний, которые тем временем выросли до населения в два миллиона, показали своими значительными военными расходами обремененным долгами британцам процветающее состояние колониальной торговли. И последние были вскоре готовы с планом возложить часть государственных налогов на американцев. Это не было само по себе несправедливо — требовать от колоний некоторого вклада в государственную казну, поскольку многие расходы были явно для их блага; и все же это должно было показаться необычным этим людям, которые были вынуждены с детства полагаться на себя и которые верили, что доктрина самоуправления является неоспоримой. Они возражали против уплаты налогов парламенту, в котором у них не было представительства; и фраза «никаких налогов без представительства» стала девизом часа.

Гербовый сбор, который предписывал использование гербовых марок на всех американских документах и газетах, был встречен с ужасом, и по всей стране были сформированы общества под названием «Сыны свободы» для агитации против этого нововведения. Конгресс по гербовому сбору, который собрался в Нью-Йорке в 1765 году, отверг закон в откровенных выражениях. Не остановился он и на простом выражении мнения; дух самоуправления не должен был быть потревожен безнаказанно. Вслед за решением не соблюдать закон пришло дальнейшее соглашение не покупать английские товары. Англия должна была отказаться от гербового сбора, но последовали бесконечные ропот и взаимные обвинения, которые усилили горечь. Обе стороны были готовы к войне, когда в 1770 году Англия издала прокламацию, налагающую налог на весь чай, импортируемый в колонии. Граждане Бостона пришли в ярость и выбросили английский груз чая в гавань. После этого Англия, в равной степени разгневанная, приступила к наказанию Бостона, приняв меры, направленные на разорение торговли Бостона и, действительно, всего Массачусетса. Тринадцать колоний приняли сторону Массачусетса, и шторм стал неизбежным. Первая битва произошла 19 апреля 1775 года; и 4 июля 1776 года Тринадцать колоний провозгласили свою независимость от Англии. Отныне не должно было быть колоний, а на их месте — тринадцать свободных штатов.

Декларация независимости была составлена Джефферсоном, уроженцем Виргинии, и является выдающимся документом. Дух, которым она проникнута, выражен в следующих строках: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых...» Грехи английского короля и народа против Америки перечисляются подробно, и торжественным языком Соединенные Штаты Америки объявляются независимыми от английского народа, который отныне должен быть «как и остальное человечество: в войне — враги, в мире — друзья». Эта Декларация была подписана делегатами от штатов в Индепенденс-холле в Филадельфии, где висел знаменитый колокол с надписью: «Провозгласите свободу по всей земле всем жителям ее».

Дух самоуправления восторжествовал, но опасности отнюдь не миновали. Англия больше не присылала губернаторов и, по сути, была отбита, но у нее еще не было намерения сдаваться. Война затянулась на пять долгих лет, и исход ее оставался неопределенным до 1781 года, когда Корнуоллис был вынужден капитулировать. Тогда Англия поняла, что проиграла борьбу. Король все еще желал продолжать войну, но народ устал от нее, и министерству в конце концов пришлось уступить; мир был провозглашен в апреле 1783 года. Однако это не было гарантией гармоничного будущего. Та солидарность, которую колонии ощущали перед лицом общего врага, теперь уступила место мелким распрям и оппозиции, и обнаружилась внутренняя слабость нового Союза. Сам по себе Союз не имел законной власти над отдельными штатами, и хотя во время войны дела в стране пришли в беспорядок, Союз не имел полномочий вести внешнюю дипломатию или даже собирать таможенные пошлины.

Скорее, именно из-за рвения к самоуправлению значительные части населения поначалу казались не склонными расширять полномочия центральной организации. Самоуправление начинается с индивида или какой-то группы индивидов. Истинное самоуправление общества в целом не должно было посягать на права личности, и именно этой опасности опасались. Каждый штат с его особыми интересами и полномочиями не хотел отказываться от своей автономии в пользу безличной центральной власти, которая могла бы легко начать тиранить отдельный штат точно так же, как это делал ненавистный английский трон. И все же лучшие люди страны в конце концов все больше склонялись к противоположному взгляду: сильная центральная власть, в которой штаты в целом стали бы более крупной самоуправляющейся единицей, осуществляющей и обеспечивающей самоуправление своих составных частей, виделась необходимостью. Еще один конгресс представителей от всех штатов был созван в Индепенденс-холле в Филадельфии, и этот орган, состоявший из необычайно способных людей, месяцами обсуждал пути, с помощью которых противоборствующие фракции федерализма и антифедерализма могли бы прийти к удовлетворительному союзу. Было очевидно, что придется пойти на компромиссы. Так, например, было решено, что самый маленький штат, как и самый большой, должен быть представлен в сенате двумя делегатами; и отдельный штат пользовался многими другими правами, нетипичными для федерации. Но, с другой стороны, было столь же очевидно, что главой исполнительной власти должен быть один человек с твердой волей и что эта должность должна регулярно замещаться путем всеобщих выборов. Некоторые робко предлагали сделать Вашингтона королем, но он твердо воспротивился такому плану. Республиканская форма правления в данном случае не была хитроумно разработанной системой, принятой ради красиво сформулированных теоретических преимуществ, — она была необходимостью времени и места, естественным завершением целого движения. Она была столь же абсолютно необходима, как и консолидация германских государств восемьдесят лет спустя под имперской короной. Конгресс в конечном итоге представил проект конституции законодательным собраниям отдельных штатов для их окончательного одобрения или отклонения. После чего антифедералистские фракции предприняли последнюю попытку, но были переголосованы, и Конституция была принята. В 1789 году Джордж Вашингтон был избран первым президентом Соединенных Штатов.

Потребовался бы пылкий партизан, чтобы утверждать, как это иногда делают, что эта Конституция является величайшим достижением человеческого интеллекта, и все же самые строгие критики признавали, что в ее тексте проявлен гений государственного управления. Написанный в эпоху, преданную напыщенному красноречию, этот документ с большой ясностью и простотой излагает фундаментальные основы нового правительства. «Мы, народ Соединенных Штатов, — начинается он, — чтобы образовать более совершенный Союз, утвердить правосудие, обеспечить внутреннее спокойствие, организовать совместную оборону, содействовать всеобщему благоденствию и закрепить блага свободы за нами и нашими потомками, провозглашаем и устанавливаем эту Конституцию для Соединенных Штатов Америки». Это все введение. Содержание изложено в семи статьях. Первая статья предусматривает порядок принятия законов, причем эта власть возлагается на Конгресс, состоящий из Сената и Палаты представителей; определяет порядок работы и повседневную деятельность этого Конгресса, а также его полномочия и обязанности. Вторая статья предусматривает исполнительную власть, возлагаемую на лицо Президента, избираемого каждые четыре года; третья статья предусматривает судебную власть; четвертая определяет взаимные отношения отдельных штатов; а последние три статьи касаются принятия Конституции и условий, на которых она может быть изменена.

Необходимость поправок и дополнений к этой Конституции была предвидела и предусмотрена. Насколько глубоко оригинальный документ охватывал и выражал гений американского народа, видно из того факта, что в течение столетия, которое стало свидетелем беспримерного роста страны и невообразимой трансформации ее внешней политики, ни один великий принцип Конституции не был изменен. Спустя семьдесят семь лет был добавлен один важный параграф, запрещающий рабство; и это изменение было достигнуто ценой огромного кровопролития. В остальном немногие поправки были незначительными и касались вопросов целесообразности или, что более важно, дальнейших формулировок того, что, согласно американским представлениям, является правами личности. Хотя первоначальная Конституция не содержала формального провозглашения свободы вероисповедания, свободы слова, печати и публичных собраний, это произошло не потому, что те, кто подписал документ, не верили в эти вещи, а потому, что они не стремились сделать из Конституции Союза ни трактат по этике, ни книгу законов. Но уже в 1789 году штаты настояли на том, чтобы все права личности, одобренные национальными идеалами, были включены в статьи этого документа. В 1870 году в список прав человека была добавлена еще одна запоздалая поправка: право граждан голосовать не должно ограничиваться по признаку расы, цвета кожи или прежнего состояния рабства.

Из других поправок десятая подразумевалась молчаливо с первого года существования Республики; она гласила: «Полномочия, не делегированные Соединенным Штатам Конституцией и не запрещенные ею для штатов, сохраняются соответственно за штатами либо за народом». Этот принцип, безусловно, также никоим образом не противоречил духу оригинального документа. Это был, по сути, рычаг, обеспечивший великую эффективность Конституции, благодаря чему центробежные силы никогда не нарушались центростремительными; было достигнуто равновесие между тенденциями, направленными на единство, и теми, что противодействовали ему, таким образом, что была обеспечена высочайшая эффективность целого при максимальном поощрении предприимчивости и инициативы частей. Вероятно, ни в каком направлении улучшение было бы невозможно. Большая концентрация власти в центре препятствовала бы общей деятельности, а меньшая — лишила бы преимуществ согласованных действий; ни в том, ни в другом случае материальный рост или примирение конфликтующих мнений были бы невозможны. Постоянная компенсация старых сил и ускорение новых были секретом этой задокументированной власти, и все же это было лишь полным выражением духа самоуправления, который неустанно требует, чтобы нация в целом вела себя, не посягая на свободу личности, и чтобы индивид был свободен идти своим путем, не вмешиваясь в беспрепятственную политику нации.